0
74
Тип публикации: Совет

«Пойди туда – не знаю, куда; принеси то – не знаю, что»...  

Всем знакома эта фраза из сказок. Конечно, главный её смысл заключен в трудноисполнимости указанной задачи (в силу неопределенности таковой), которой «лукавый царь» (который яко бы знает «все и везде») намерен уловить и погубить героя сказки. Однако, здесь можно увидеть еще несколько моментов. Во-первых, это безграничный набор переменных, как пространственных, так  и вещественных. То есть предполагает безграничную свободу выбора направления поиска и свободу выбора объекта поиска. Во-вторых,  задание предполагает условную свободу исполнителя – он свободен, пока находится в поиске. Если нашел – получает награду, если не нашел – лишается жизни. Таким образом, выстраивается целевой ряд: в бесконечном свободном поиске обрести реальную свободу жизни и драгоценную награду. Невозможность найти неведомое в неведомом  отодвигает в бесконечность «спасение» героя. Разнообразие сказочных сюжетов по-разному решает эту задачу. Но среди них есть и такой: герой отправляется в «потусторонний» мир, откуда приносит нечто «потустороннее». Логика проста: в здешнем мире безграничный и бесконечный поиск как бы невозможен. В здешнем мире каждая «вещь» как бы известна и поименована и находится на своем «месте» (антоним указанной в заголовке фразы – «знаю где и знаю что»). А раз так, то только нечто «трансцендентное», из «иного» мира, дает герою надежду на победу над «лукавым царем».

 

Сказка как бы учит нас, что «неопределенность» невыносима для нашего сознания, что свобода в поиске «неопределенного» – бесцельное и бессмысленное блуждание. А знание «определений» вещей и «пределов» их мест бытия дает власть над ними. И обыграть «лукавого царя» можно только тем, что не подлежит «власти его здешнего знания» – свидетельством из «инобытия».

 

Если же вернуться к проблеме свободы, то выходит, что бесконечное блуждание в поисках неведомого – это настоящее проклятие, это рабство этому поиску, а вовсе не свобода (рабом такого блуждания стал Одиссей в силу прихоти коварного Посейдона).

 

Здесь можно затронуть вопрос о «свободе-рабстве» в контексте гносеологической проблематики о сочетаемости «знаемого» и «незнаемого».  В некотором роде, мы имеем дело с дилеммой: знание «определений» (рабство им) порождает желание познания «неизвестного» и «неопределенного» (освобождение от них) – с одной стороны; бесконечный поиск «неопределенного» (рабство поиску) не дает искомой «определенности» (освобождение от поиска) – с другой стороны. В гносеологической чехарде этого «томления духа» рабство и свобода становятся как бы переливами цветов коварного хамелеона. Наличие «определенного» может в одно и то же время казаться и свободой от «неведомого» и рабством «ведомому». В этом, пожалуй, и состоит, проблема свободы познания. Как может соотноситься «ограниченность» человеческих способностей познания с «безграничностью» неведомого мироздания, как здешнего, так и потустороннего?

 

С вопросом о границах и свободе познания связана и проблема свободы творчества, и в частности – промышленного творчества. С одной стороны, отправной точкой всякого человеческого технического творчества есть желание приспособить, использовать «наличный природный материал», трансформировать его благодаря воздействию воды, огня, орудия и т.п. В этом случае человек несвободен от известных ему свойств этого «материала». Человеку всегда приходится считаться с тайнами и мощью, «почти полной» неконтролируемостью им природы и процессов  в ней происходящих. Даже создание «искусственного материала» в ХХ веке не решило, а усугубило множество проблем, связанных с задачами «творческого» преобразования природы. Как соотнести «ограниченность» технических возможностей воздействия на природу с «безграничностью» Вселенной и «ограниченностью» ресурсов на Земле? В этом заключается основная проблематика «свободы» и «рабства» технического человека в мире и природе.

 

Что касается гуманитарного творчества, то человек несвободен от истории человечества, от его культуры и т.п. Даже мир художественного вымысла всегда будет носить узнаваемые черты из мира реального. Никуда не убрать причинно-следственные связи «определенного» прошлого и «неведомого» грядущего. Разные виды свободы имеют свои естественные ограничители, свои «пределы».  Каждый человек ограничен местом и времен своей жизни, своей телесностью, своей социальностью, своими физическими, душевными, умственными, и духовными способностями и возможностями, а также их состоянием в определенный момент жизни. В конце концов, человек ограничен своей смертностью!

 

Как ни странно это может звучать, но истинным критерием и регулятором свободы может быть только свобода совести (во всех проявлениях). К примеру, свобода слова ограничивается именно совестью человека, свобода и широта мысли – умственными способностями и опять-таки совестью. Вспомним «золотое правило» тактичности: умей сказать нужное слово нужному человеку в нужный момент. Свобода передвижения  ограничивается физической возможностью такового и свободой совестного целеполагания. Свобода чувства ограничивается самим этим чувством (любовью, например, – разве можно оставить того, кого по-настоящему любишь?!) и опять-таки загадочной совестью. Все остальные свободы (политические, экономические, юридические) вырабатываются и ограничиваются внутри каждого конкретного общества и государства. Но реализуются на деле (или нет) благодаря совести или бессовестности человеческой. Все эти свободы могут быть в разных целевых диапазонах: «свобода от…», «свобода для…», «свобода в…». И как бы ни хотелось кому-либо абсолютизировать статус той или иной свободы, они все все-таки будут иметь некую «ограничительную линию», они будут относительными, поскольку будут иметь дело все-таки с миром здешним, миром, имеющим относительное бытие.

 

Неведомая этому миру абсолютная свобода – это то, чем побеждается «лукавый царь» здешнего мира «относительностей» и «определений» (он как бы мнит через них управлять миром). Это свобода трансцендентная, принесенная из «мира иного». Абсолютная свобода может быть даром только абсолютного Бога и только по отношению к Нему, это Его абсолютный риск дать нам самим возможность свободного бытия с Ним  – «свобода от Него» или «свобода в Нём». «Свобода от Него» –  это мнимый бесконечный поиск неведомого «иного» (зависимость от «лукавого царя»), вспомним здесь историю Фауста и «фаустовской цивилизации». «Свобода в Нём» – это обретение неведомого «себя» («в вас должны быть те же чувствования, что и во Христе Иисусе»), это возможность стать своим Богу, Который явил и являет Себя людям (вспомним здесь хотя бы историю св.горы Афон и традиции исихазма).

 

Именно это значение свободы как «свойствá», то есть сопричастности фиксируется этимологическими словарями для аналогов этого слова, по крайней мере, в индоевропейских языках (от санскритского  SvadhA). О связи человека как именно своего, свободного (часть) со своим, свободным, народом (целое) говорят и такие родственные аналоги, как ἐλεύθερος (греч.),  līber (лат.),  людин (слав.), leuđiz (прагерм.). Не случайно именно слово «людие» используется в переводе тропаря Кресту: «Спаси, Господи, люди Твоя…».

 

Таким образом, в онтологическом, абсолютном понимании, быть свободным, это значит быть своим Богу, быть своим среди своих Божиих.

 

Свобода же, которой привязывает к себе и к своей прихоти «лукавый царь» – это как бы безграничная и неограниченная ничем «отчужденность» как мнимая свобода быть чужим среди чужих, это вечное скитание «на стране далече»…

 

 

2015

Средний рейтинг: 0
Дата публикации: 21 апреля 2017 в 14:00