39
339
Тип публикации: Публикация

О том, что повесился мой бывший одноклассник Андрюха Кучеров, мне сообщил наш заготовитель Хабиб.

– Романовна, ты слыхала, Андрюха вчера повесился у себя в сарае?

Нет, не слыхала, конечно, хотя жил Андрюха за три дома от меня, в отличии от Хабиба, который проживает в соседнем селе за тридцать километров. В нашем поселке он работает, вместе со мной, на мясокомбинате ушлого турка Мустафы, владельца заводов, газет, пароходов и прочих мясокомбинатов. Сам Мустафа давно уже москвич, не хуё-моё, как говорит тот же Хабиб, а небольшие мясохладобойни его раскиданы по всем городкам и весям нашей страны, благодатной для тех, кто умеет ловить золотых рыбок в мутноватой водице вечного бардака.

Впрочем, всё это не имеет к Андрюхе никакого отношения. Я вспоминаю его уже мужиком – чуть сутулый, длинные, крупные руки, шапка густых, седеющих кудрей, ничуть не поредевшая со времен детства, пухлые, негрски выгнутые губы (мы дразнили его «ниггером» и погоняло у него было Кукарача, в честь незабвенного Африка Симона с его извилистыми длинными ногами и бесконечно фонтанирующей улыбкой, что было нелогично совершенно, поскольку Андрюха с детства отличался некоторой угрюмостью и замкнутостью, но детские ассоциации необъяснимы, как и любые ассоциации). Он почти не изменился с возрастом – слегка поседевший мальчик, напоминающий одновременно белого негра и певца Джо Дассена.

Женат он был на гладкой, молодой дуре, с глазками мелкими, как семечки льна и такой впечатляющей кормой, что хотелось поставить на нее бокал пива. Двое детей, дом, машина в кредит, нормальная работа, никакого пьянства, кроме как по праздникам – абсолютно обыкновенный среднестатистический андрюха, каких тринадцать на дюжину. Повесился… Сорок лет, надо же, всего сорок.

Я слушаю в пол-уха рассуждения Хабиба и вспоминаю свой далекий 11 «А». А ведь Кукарача уже восьмой  из тринадцати долговязых юношей моего немногочисленного класса, что прописались на степном, пыльном и просторном кладбище за поселком, невдалеке от песчаного карьера, обросшего мочалистыми, серо-серебристыми зарослями вереска – гребенчука.

И весь день, занимаясь привычными делами, я ощущаю в себе присутствие всех этих ушедших, вспоминаю, разговариваю с ними, вглядываюсь в мучительном желании понять. Кого?

Славик Кравец был первым – разбился на мотоцикле сразу же после выпускного, слетел в этот самый песчаный карьер. Какая-то там мутная история была, то ли он кого-то преследовал с пьяных глаз, то ли его, так и осталось неизвестным. Нашли на следующий день, переломанного, с пробитой головой, придавленного великолепной «Хондой», предметом зависти всех парней поселка. Муравьи целыми легионами проводили смотры и марши на запрокинутом к глубочайшему степному небу, окровавленном и смятом лице.

Славика хоронили всем классом, еще никто не успел разъехаться поступать, потрясенные так близко и жутко подошедшей смертью. Несли по поселку, мимо школы и заливался-звенел вдогонку его последний звонок – старая, дурацкая традиция – так хоронили всех школьников у нас.

Помню свои ощущения тогда – странная смесь неверия и удивления и вместе с тем неистовая жажда жизни и желание бежать как можно дальше от привычного уклада родного осточертевшего, тесного гнезда.

Я и убежала. Поступила в институт, долго жила в большом городе, но, видимо, судьбу не обманешь, и возвращение к ненавистным «корням» было предопределено кем-то свыше, недобрым и саркастичным, именно потому, что всё детство и юность прошло под знаменем «когда же я уеду из этой чертовой дыры!» и «никогда сюда не вернусь, никогда!». Вернулась, куда делась.

Валера Шаболдас и Жорик Какунин сгорели в одном доме – алкаши были записные и друганы не разлей вода. Бухать начали еще в школе, помнится, и к своим двадцати пяти были уже пропитыми и вполне готовыми для анатомического театра натурами. Правда, туда они так и не попали – нечему было. От них ничего и не осталось, кроме кучи обгорелых костей, которые выбрали на пепелище и поровну разложили по гробам – что так могло гореть в том доме, до сих пор неясно. Участковый Ахмед говорил, что газовый баллон взорвался. Откуда и взялся в доме, где было централизованное газовое отопление? Поселок-то наш нефтянский, стоит на нефтегазовом месторождении, так что ужасы отопления углем и готовки на печках с газовыми баллонами нам были неведомы.

О смерти двух друзей я узнала от мамы. И была так далека тогда от всего, связанного с поселком, от скудной и простой его жизни, что даже не ощутила ничего – ни удивления, ни сожаления, ни страха, который продирает иногда от известия о смерти кого-то знакомого. А особенно знакомого много лет – ведь что ни говори, а десять лет в одном классе – это срок. За который можно полюбить, разлюбить, возненавидеть, изнемочь от постоянной нежеланной близости-скученности, осатанеть и стать равнодушным, как камень.

Я была равнодушна, как камень. Услышала о смерти одноклассников, машинально произнесла все ожидаемые слова и забыла тут же – собственная жизнь моя тогда была такой насыщенной, яркой, шуршащей подарочными обертками значительных событий, что чьи-то нелепые, короткие, тусклые жизни, оборванные на полу-взлете, не могли вклиниться даже минутными размышлениями о вечном.

Потом было много всего, как мне тогда казалось важного и интересного, но судя по результату – совершенно не играющего никакой роли. То есть все, что положено, произошло. Студенческие прекрасные годы – действительно прекрасные, как может быть прекрасна только юность, быстро отдыхающая, крепко спящая, ликующе-здоровая, не замечающая протяженности теряющихся во времени сероватых, не заполненных событиями буден, а осознающая только яркость впечатлений и эмоциональный подъем кипящего гормонами молодого, крепкого, здорового тела, и незамусоренного еще сожалениями и ошибочными выводами, девственно чистого мозга.

Любовь, замужество, рождение сына, друзья – настоящие, родственные души, споры до утра о прочитанном, упоение собственной значимостью и балдастая уверенность в неизбежности правильного будущего. Основанная, конечно же, на совершенно идиотской вере в протяженность собственной жизни, «у вас еще всё впереди, вы так молоды, эх…»

Странно, что незаметно промелькнувшие смерти двух забулдыг-одноклассников не натолкнули тогда на такую простенькую и мертвящую мыслишку о внезапной конечности жизни. «Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» Мда… Что значат иногда тонны прочитанных умных книг?

Игорь Парамонов утонул, когда я уже вернулась в родные, ненавистные пенаты. Вместе с мужем и ребенком, само собой, поскольку деваться было некуда, на дворе стояли достопамятные девяностые. Денег в стране было валом, но таланта обуздать и приручить хвостатые зеленовато-серые потоки живительной сущности, увы, не имелось. Слишком много лишнего к тому времени накопилось в голове и душе – много ненужных, расслабляющих знаний, рефлексий, тонкости понимания момента, но не той, что нужна для успешного зарабатывания и удержания настоящих денег.

 А, впрочем, каждому свое. Вот как Игорю – глубокие, густо-зеленые, бутылочно-искристые воды Каспия. У него как раз была эта бизнесменская жилка, торговал осетриной и икрой, развернулся довольно мощно и уверенно, дом построил одним из первых, на новой русской улице поселка – барский шик, наглая огромная коробка, двухэтажный под красной крышей, много больше домов советских богатеев, партийных наших местечковых бонз.

Не довелось Игорьку пожить-побарствовать в новом доме. Какие-то невнятные разборки с подельниками-дагами и море, щедро кормившее его и всех остальных, равнодушное и милостивое, приняло алчную, неспокойную душу свежеразбогатевшего бывшего ученика 11 «А» класса, средней школы имени товарища Кирова.

От Игорька остался дом и молодая беременная жена, тотчас по смерти мужа сделавшая аборт, продавшая «эту громину»  и усвистевшая подальше от места разбитых надежд.

Тогда теть Тамара, мать Игоря, встретив меня на улице, плакала навзрыд и причитала: «Хоть бы ребеночка, внучка оставила, стерва крашенная, шалашовка». Я утешала ее, как могла, вспоминая, что когда-то, классе в восьмом, дубина-Игорек был влюблен в меня и долго обивал мои пороги, домогаясь взаимности. Даже рожу набил тогдашней моей любви – Роме Овчарову, в надежде, что я предпочту-таки его отличнику-спортсмену. Нет, не предпочла.

Хотя и Рома растворился во времени после выпускного вечера, уехал поступать в военное училище, потом служил и так и затерялся где-то на просторах Чечни. Его даже не нашли и нет могилы на нашем поселковом кладбище – родители до сих пор не желают верить, что сын погиб, а ведь сколько лет прошло.

И еще один Игорь из моего класса, Игорь Клешнин, лежит неподалеку от могилы своей восьмилетней любимой дочери, чью нелепую смерть, за которую винил себя, не смог пережить. Умер от инфаркта в тридцать восемь лет, ровно через месяц после того, как беловолосая, смешливая его птичка-Галька попала под колеса лихача на фуре. Любопытные противные наши бабы бегали смотреть, «что осталось от девки». Ничего практически – легкое тельце девочки было разорвано и размазано по федеральной трассе. Она выскочила из отцовской машины вслед за обожаемым папкой, когда тот побежал на минуточку купить пивка.

Я не ходила на похороны ни Гальки, ни Игоря – ненавижу это действо, больше которого мне противны только поминки. Жена Игоря, Марина, тоже моя одноклассница, до сих пор не здоровается со мной.

 

И вот теперь Андрюха Кукарача. Я думаю о нем и обо всех остальных упорно, весь длинный, жаркий рабочий день, одновременно делая свою работу, разговаривая с сослуживцами, обедая, хлебая вечный чай с конфетами, смеясь и ругаясь по поводу нерадивости подчиненных и тупости начальства. Обычный день. Вчера, когда Андрюха решился покончить с этим явно прогоревшим мероприятием, под названием «жизнь», тоже был обычный день. И завтра будет обычный день. И, скорее всего, я скоро забуду и об Андрюхе и об остальных своих ровесниках, сбежавших, вычеркнутых, вытолкнутых из вечной обыденности бытия. Забуду до следующего звонка с того света. Наверное.

– Романовна, слушай, ты на похороны пойдешь, а? – Хабиб интересуется. Он-то пойдет обязательно, правоверный мусульманин, давно женатый на русской бой-бабе. Взял ее с сыном и воспитал пацана, как родного, за что я Хабиба искренне уважаю, несмотря на его скользкую хитрожопость и чисто восточную, опасную змеиную гибкость во всех вопросах. Дела с Хабибом лучше не делать, если не умеешь так изворотливо лгать и подличать. Впрочем, у него никогда ничего личного, дело есть дело, а в быту – милейший человек, несмотря на свою разбойничью внешность: лысина при неумеренно обильной бороде, плавно переходящей в волосяной щит на плечах и груди, что видно, когда он распахивает пропотевшую рубаху, обнажая наливной живот, и так и ходит, похлопывая звонко по этому барабану достоинства – «жарко, Романовна, жарко, хоть без штанов ходи».

– Навряд ли, Хабиб. Не люблю я эти похороны-поминки.

– Э, любит-не любит, ромашка тебе, что ли? Уважение проявить надо? Надо. Тем более, сосед, не хуё-моё. Хотя и дураком помер, слов нет. Да еще и припечатал, знаешь?

– Что припечатал? – иногда Хабиба не поймешь сразу. И дело даже не в плохом знании русского, тут как раз все нормально, только мягкий знак он не уважает. Учился в интернате, как большинство наших дагов, что не с гор спустились, а там даргинского не преподают, всё на великом могучем.

– Да записку оставил жене, понимаешь? Или не жене, кто там знает щас, просто оставил. Вот как это можно? Мужик, дети, жена, всё бросил и еще поиздевался!

– Да ты толком скажи, что там за записка? – вот ведь пронырливый он у нас, Хабиб. Откуда знает всё?

– Да харам, блят. Одно слово написал: «Заебался».

Дата публикации: 06 октября 2017 в 17:48