26
209
Тип публикации: Публикация
Рубрика: рассказы
Тэги: 18+

Я сегодня вышел, ходил и падал, ходил и падал.
Я лежал и плакал о том, что мне ничего не надо.
Я бежал и думал о том, что плохо бежать по краю,
Только то и радует - то, что я ничего не знаю

Я упал, упал, упал,
Я устал, устал, устал,
Я бежал, спешил домой,
Там, где ты была со мной*

 

P & F

 

Неудобно, но страстно Кира с Феей состыковались на стоявшей рядом со служебной лестницей каталке.

Фея обвила руками его шею, прикрыла в блаженстве глаза.

Приходнуло стремительно. Кира почувствовал, что вот-вот, позорно быстро кончит.
И тут каталка поехала.

О, это был фееричный спуск!
И новые раны, новые шрамы!

«Лучше б распялил сучку на полу. Ничего что бетонный и холодный, зато – стабильный», – думал готовый рассмеяться, но не в состоянии этого сделать Кира. Одной рукой утирая струящуюся изо рта по подбородку кровь, а другой помогая подняться трясущейся и всхлипывающей от боли девочке.

*****

Говорят, беда никогда не приходит одна. И говорят верно.

На Киру беды напали артелью, сцепленной глумливой троицей. Не каждый бы справился с подобным нахрапом, с подобным дерзким насильем-подставой судьбы, не каждый бы выдержал. Вот и Кира не сдюжил. Сломался. Упал и покатился.

Накрывало, как водится, постепенно. Но необратимо. Сначала упекли отца и почти сразу после погиб лучший друг, а затем, будто табуретку выбили из-под ног (он ведь уже чувствовал себя в петле), Киру бросила невеста.

Осознав, что тонет, Кира, было, собрался, из последних сил засуетился, решил что-нибудь предпринять. Универ закончился, закончилась и отсрочка, и Кира пошел сдаваться в военкомат. Но в армию его не взяли из-за астигматизма и серьезной, хоть и без рентгена невидимой травмы – последствия дтп, в которое, будучи на последнем курсе, они с невестой попали по его, как считал Кира, вине. И после которой родители Анжелы костьми легли, но изолировали от, как они называли Киру, «агрессивного нервного дракона» свою дочь путем принудительной эмиграции. Изолировали успешно.

Работать по специальности Кира решительно не хотел, несмотря на всю её престижность и перспективность. Оставалось одно – заниматься тем, чем он одержимо занимался всю свою жизнь, со средней еще школы и параллельно, а иногда и в ущерб всем остальным занятиям и учёбе. Оставалось одно, делать музыку.

Однако, к своему великому ужасу, да и к маминому горькому разочарованию (она, как и отец, никогда не препятствовала сыну, уважала его страсть, хоть и считала его творчество слишком мрачным, слишком угнетающим, невозвратным и очень грязным), Кира больше не мог сочинять. Портал закрылся. Киру словно парализовало. Душевные, а затем и физические силы, иссякли. А черпать было неоткуда. Депрессия, так похожая на ту, что еще совсем недавно экспрессивной и гиперболичной, дутой пёрла из него на радость публике, забрала Киру по-честному, с потрохами и таки утопила, растворила в графитовых, маслянисто-вязких водах.

Он чувствовал себя ясновидящим, самому себе пророком, что своим эпатажным псевдоунынием накликал реальную чернуху. Он чувствовал, что сам себя похоронит.

Он думал о суициде. Теребил на запястье кожаные фенечки, что остались в наследство от брата. Так он чувствовал своего погибшего друга, своего близнеца, половину своей души и сердца, поэта и вдохновителя. Но… дрейфил, и оттого бичевал, ненавидел себя, да и всех, и всё вокруг.

Не стесняясь, что услышат, плакал ночами в подушку. Дрочил до изнеможения на фото своей Энджи – так скучал по ее теплым нежным рукам, ее сладкому нежному рту, сладкому нежному горлу. Страшно скучал, болел. Болел саднящей, вскрывающей болью.

А когда истощался, выползал из дома. Бродил. Бухал. Звонил. Писал барыге.

Последнее время Кира писал барыге регулярно.

Он отдался миру транса. Миру ночных клубов и кабаков. Миру торчева и блядства.

Как-то перебивался, то админом в компьютерном клубе, то кабельщиком, а то – продавцом в видеосалоне. Однако, больше месяца-двух его нигде не выдерживали, вышибали из-за того самого поставленного родителями невесты диагноза. В конце концов он забил на трудоустройство, хотя деньги были по-прежнему нужны: на клубы, на стафф, на бухло и девочек. Он начал продавать вещи. Вторчал свою и папину технику, более-менее ценные побрякушки и шмотки. Заложил с надеждой выкупить что-то из маминых украшений. А после – и свои гитары.

Свои гитары.

Это был край. Регрессия. И полнейшее опустошение. И почти что смерть.

Однажды на Пасху на Киру (он даже не понял, что это было и из-за чего… возможно, из-за его блестящего, с ненормальным зрачком взгляда) набросился зэк. Откинувшийся с зоны сосед по площадке отчаянно приложил его несколько раз о металлический почтовый ящик. Правда, сам же потом отвел домой.

Кира стоял в дверях, пошатываясь, не чувствуя ни боли, ни тоски, и совершенно идиотски улыбался казавшейся ему в тот момент такой же бухой и обдолбанной, как и он сам, матери и тычущемуся в ладонь меньшому брату. А мать охала и металась с окровавленным тряпьем от телефона к раковине, от раковины к сыну.

Скромные, но состряпанные с любовью и последнею надеждой на восстановление привычного семейного миропорядка пасхальные яства заветривались на столе.

В скорой Кира потерял сознание. Пришел в себя в реанимации уже только после операции. Череп залатали, на месте пробоины, чуть выше виска, остался шрам в виде и в размер цыплячьей лапки.

После этого происшествия мать перестала готовить. И почти не выходила на улицу, ну, разве что выгулять пса или проехать пару остановок на трамвае за арендной платой к жильцам, что снимали небольшую – но зато в историческом центре – квартиру, доставшуюся ей в наследство от тёти. Словом, замкнулась. Просиживала теперь дни напролет: то уткнувшись в книгу, то залипнув в телесериал, а то и все вместе, с бокалом красного в руке.

Их с Кирой дом стал похож на пыльный заброшенный склеп. 

 

В следующей истории, в очень-очень грязной истории – Кира с подругой по несчастью очнулись в одной кровати, на мокрой, вонючей простыни, в мокрых, вонючих штанах. Очнуться-то очнулись, но полумертвыми. Рано или поздно, это должно было случиться – очередная доза грязной токсичной дряни ввинтилась и спеклась в их венах с молекулами грязной паленой водки. Устроила их организмам шок. Подруга скончалась, Киру спасли чудом.

И чудом же ни мозг его, ни оболочка после этих жёстких афтепати с разницей всего лишь в полгода, не пострадали. Не пострадали значительно и очевидно. Что-то местами уже, конечно, начало подгнивать, но в глаза не бросалось, червоточило себе покойно в глубине. Фасад же по-прежнему оставался безупречен.

 

Свое двадцатичетырёхлетие Кира отмечал со случайной компанией на случайной даче, в пригороде. Убравшись в говно, собутыльники потащились ввечеру в лес. По грибы.

В лесу Кира заблудился, забурился в какие-то дебри. Зацепился за корягу и повалился на теплую, сырую, пахучую гать, придавив смертоносного местного жителя. Испугавшаяся незваного неуклюжего гостя стремительная, меткая гадюка выпустила весь накопленный за лето яд Кире в плечо.

Он еле выбрался, еле добрел до шоссе. Задыхаясь, рухнул на колени на обочине. Долго никто не останавливался, но, в конце концов, один сердобольный бомбила распахнул для него двери своего дребезжащего подвеской ведра.

Через двое суток интенсивной терапии Кира проснулся под капельницей с диким желанием покурить, выпить кофе, принять душ и… потрахаться. Он выдернул из вены иглу и себя  –  из ложа. Переждав приступ головокружения, отрыл в тумбочке джинсы и толстовку, выудил из-под койки кроссовки. Оделся и отправился искать буфет.

*****

– Поебёмся? – шепнул Кира на ухо стоявшей впереди него в очереди девочке. Стройной, приятного вида блондинке с васильковыми глазами в стильном фирменном спортивном костюме, c прикольными золотыми ящерками в ушах. Девочке-playmate, в его вкусе самке.

Та в негодовании отшатнулась, и так же возмущенно звякнул на ее подносе стакан с морсом.

– Постой, погоди, je suis désolé, – хрипло засмеялся Кира. – Хочешь, какао угощу? На большее у меня не хватит. Деньги у приказчика, ток вечером подвезет, – улыбался Кира, выуживая из карманов мелочь.

Первое впечатление стремительно сменялось вторым, и вот уже девочка смотрела на Киру с любопытством, кокетливо уже даже, и призывно.

Кира угостил девочку какао, она его – кофе, тефтельками, сигаретами и зубной пастой.

Весь день они болтали и смеялись. Девочка болтала и смеялась, а Кира старательно внимал и кивал каждому ее слову.

Девочка любила хоккей и Формулу-1. Кира тоже любил. Айэртона Сенну. Девочка, разумеется, предпочитала Шумахера.

Девочка любила океан, красивые виды. Кира тоже любил и рассказал, как однажды квасил с футбольными фанатами в Лиссабоне.

И красивые стихи! – Кира вдохновенно почитал девочке Бодлера, самое страшное из его творчества, самое страшное из его творчества про женщин. Переводить, впрочем, тактично отказался, уверен был, Фея обидится.

Кира спросил у девочки, можно ли называть ее Феей, девочка согласилась и окончательно растаяла, потекла.

Ближе к ночи, продолжая бродить по чужим отделениям, они обнаружили опрометчиво незапертый санузел для персонала и, после того, как Кира освежился, долго и запойно целовались там, пока влетевшая на шепот и шорох сестра-хозяйка не попросила их забористым матом вон.

Тогда они  нашли убежище на служебной лестнице.

*****

– Сынок… Сынок, ты же калекой мог стать. У-ро-дом, понимаешь? – всхлипнула, не сдержалась мать, нервно вцепившись в ручки сумки.

– Уже стал, – мысленно усмехнулся-ответил матери Кира.

– Чудом же… Доктор снимки показал, перелом алео, тьфу, альве-олярных отростков и… Что-то еще сказал. Серьезное. Еще бы чуть-чуть – и… – мать почти плакала.

Кира сжал ее руку.

– Марина на днях приходила…

Кира представил единственную оставшуюся у матери подругу, так же – по несчастью – крепко подсевшую на транквилизаторы и так же проводившую вечера за сравнительным анализом вина.

– Мы фотографии старые разбирали. Посмотри вот…  – мать вытащила из сумки фото. – Посмотри, помнишь?

Кира взял протянутое ему фото.

Он помнил.

Второй курс. День помолвки. Он, демонстративно скалящийся неотразимой своей улыбой, демонстративно же на публику открывающий шампанское. Звезда. Первый красавец в потоке. Только сдал сессию на отлично по всем дисциплинам. Только сделал предложение. Она согласилась. Правда, упросила подождать до окончания и бла-бла-бла… какой же это тогда казалось ерундой.

И он – довольный, само-довольный, пожираемый хищными взглядами пускающих слюну, кончающих на него крокодилиц (в то время Кира видел такими всех женщин, кроме своей невесты), да и чего уж там, и парней тоже. Кто на что тогда кончал: кто на его внешность, кто – на успех.

– Кира… сынок… Надо взять себя в руки, надо постараться, Кира, – совсем без энтузиазма, совсем потеряно захныкала-заскулила мать. – Ну ради меня! Ну пожалей меня хоть немного! – снова дренькнули истеричные ноты. – Ну поговори со мной! Что ты молчишь!?

Кира отшвырнул фото, взял с тумбочки салфетку и знаком показал матери дать ему ручку. Она снова порылась в сумке и протянула ему карандаш.

– Больно, мам. Не могу говорить. Извини, мам. Как там Фея? – нацарапал Кира и протянул матери листок.

– Кирочка… Фея? Фея?

Кира жестами изобразил подобие полового акта – и подобие же улыбки.

– Вы сумасшедшие, вы… какие же вы… ненормальные, – заметно было, что матери смешно, но гораздо больше грустно. – У твоей феи перелом ключицы, – мать огляделась, удостоверившись, что они с сыном одни в палате. – Мне доктор рассказал, что у него был похожий случай. Он в другом учреждении работал, так там пациенты сцепились аппаратами Елизарова, представляешь?

Кира снова попытался улыбнуться, но только поморщился и тихо застонал, приложил руку к залепленной марлей скуле.

– Как она-то могла, не подросток ведь уже? И потом, она же не знает тебя совсем. Ты же три дня здесь всего. Вы же здесь познакомились?

Кира кивнул.

– Ненормальная. Ненормаль-ные, – причитала мать.

Кира нахмурился и подергал мать за рукав.

– Что же тебе принести? Что приготовить, Кирюш? Кушать нельзя… говорить нельзя… Сынок…

Кира снова взял и листок и написал:

– Бошек. И раствор для линз.

– Бо… шек? – мать недоуменно смотрела на Киру.

– Проехали. Забудь, – сделал он знак рукой и мотнул головой, отчего снова поморщился от боли.

Когда мать вышла еще раз переговорить с врачом, Кира вытащил из ее сумки пейджер (свой телефон он выронил во мхах, спасаясь от змеи), пачку сигарет и половину содержимого кошелька. «Не ахти, но на пару дней хватит», – подумал он, вернул обратно фото и запихнул сверху шелковый шарфик, оставленный матерью на спинке койки.

 

После ухода родительницы Кира сполз с кровати, натянул джинсы и подошел к открытому окну. Опершись о подоконник, вдохнул вечерний, пыльный с гнилостным душком воздух. Воздух агонизирующего лета.

Киру знобило, голова раскалывалась, все тело ныло, ломило. Казалось, вот-вот – и от него отвалится кусок. Планового обезболивающего ждать было еще долго, но клянчить марафет у Киры в буквальном смысле не поворачивался язык, к тому же он уже клянчил. Два раза. В первый ему отказали, во второй – вкатили так, что он проспал и обед, и ужин.

Кира смотрел на двор. На стоявший в центре облезлый, лущащийся ржавчиной мусорный бак, рядом с которым дралась за деликатесы стая матерых голодных беспризорников. Коты, похожие на хищных взъерошенных демонов из страшного и вовсе недетского фэнтези, дербанили пакет с кухонными отбросами, с кровавыми лоскутами-ошметками. Кире казалось, что он слышит жадное утробное урчание, казалось, что коты грызут его ошметки и похрустывают осколками его зубов.

Киру передернуло. Замутило.

Он вернулся к койке, вытащил из-под подушки пейджер и снова лег.

Решив, что пора возвращать себя в форму да и компенсировать Фее экстремальное катание с лестницы, Кира набрал сообщение.

 

___________________

* Строчки из песни «Падал» гр. «АукцЫон»

Средний рейтинг: 3
Дата публикации: 12 октября 2017 в 16:32