20
180
Тип публикации: Критика

Александрос ведёт рукой по белёной стене – тёплой, шершавой, выцветшей. Дедушка Афанасиос за домом не следил, не трогал; зато отец каждые пять лет подновлял – крыльцо, перила, изгородь. Теперь стена зачерствела, стёрлась, травы разрослись, сладко пахнет гниющим на земле инжиром, который  некому собирать.

Александрос чувствует на лодыжке больное. Кровь. Неловко лез – белые полотняные брюки разорвал. Он смотрит на алые капельки, переводит взгляд выше – рука кажется тёмной в закатном свете, и много седых волосков. Теперь и на груди такие, и везде. Голова почти не поседела, а тело сдалось раньше.

В Вароше пахнет виноградом, хотя виноград здесь никогда не рос. Александрос обходит дом слева и останавливается возле забора – металлической сетки, за которую цепляются травы, возле граната, под который раньше стояла голубая деревянная лавочка – кажется, гранат был выше, но деревья не умеют расти вниз.

Он ставит радиоприёмник на землю. Боялся из рук выпустить – точно паспорт, точно что-то доказывает. Но теперь-то всё. Теперь никто не выгонит.

Должны быть плоды, но он всматривается в зелень – ничего, хотя раньше лежали на подоконнике и сохли на полках всюду, и нужно было съесть до зимы, пока не стали мятыми, сморщенными. Теперь не треснет на ладони, не капнет на рубашку кислым соком – Александрос хочет идти в сад, но дверь скрипит – как скрипела всегда, потому что отец всякий раз говорил, что нужно смазать петли, но так и не смазал, а сейчас приходится оборачиваться и стоять, и глядеть – кто выйдет, остановится на пороге, станет всматриваться в силуэты деревьев, в густой темнеющий воздух?

Из дома выходит незнакомый мужчина с чёрной подстриженной бородой. У мужчины густые брови, сросшиеся у переносицы, тёмные глаза. Под глазами – рваные тени, резко выхваченные из темноты раскачивающимся над дверью фонарём.

Раньше фонаря не было, потому что дедушка не боялся выйти в темноте навстречу незнакомцу, и отец тоже не боялся.

- Салам, - говорит мужчина. – Вы кого-то ищете?

 

Март

Собирала камешки – рассматривала, крутила в руках. Можно было не стараться – камней мало, да и все серые, одинаковые. Он мог бы найти. Серьёзно, мог бы. Нужно отплыть далеко-далеко, где, если и обернёшься, но бетонного забора, отделяющего муниципальный пляж от закрытого, дорогого, не разглядишь – да, там есть камешки прозрачно-розовые, гладкие. Есть раковины витые, белые, серебристые, в зелёных потёках, склизкие на ощупь – их берут и топчут на берегу, и внутри живут и сразу же умирают маленькие крабы.

Алекс топтал, но скоро перестал – не от жалости к бежевым, хрупким, но наскучило.  Хотя он, конечно, никогда не скучал, как белокурая девочка на пляже – и время заканчивалась раньше, потому что ехали в машине отца на работу, в автосервис. Не в сезон в автосервисе тихо, прохладно, мухи сидят на стёклах.

А с марта начиналось.

В утро, когда Алексу исполнилось десять, отец достал из холодильника арахисовую пасту, намазал несколько кусочков белого хлеба, завернул в бумагу. Протянул мальчику – держи. Это твой завтрак будет. Садись в машину, сказал. У него был «Опель», серенький, с большим багажником.

Вначале Алекс только протирал стекла больших машин, которые заезжали на бензоколонку или чинили какую-то мелкую неисправность. Через год ему доверили заправочный пистолет.

До настоящего ремонта допустили нескоро – лишние руки не требовались, машины приезжали редко в первое время. Поэтому после работы Алекс ходил на пляж, хотя отцу это и не нравилось. Злился. Отираешься возле американцев – думаешь, с собой позовут? Говорил. Не позовут.

Но потихоньку становились понятны разговоры людей на пляже – то рыжий кудрявый мужчина с белой кожей и веснушками спрашивал, как пройти к игральным автоматам, то красивая девушка просила достать волейбольный мяч, улетевший за забор.

Когда Алекс принёс мяч, девушка дала ему доллар. Ей лет двадцать пять было – высокая, коротко стриженная. Доллар положил закладкой в тетрадь и два месяца смотрел, что купюра лежит, но ничего не изменилось. Потом папа заметил и велел положить в общую глиняную копилку, которую «когда-нибудь, когда плохие дни буду, разобьём и обрадуемся».

Но плохие дни наступали, а они не трогали копилку и не радовались.

На пляже малолюдно из-за ветра. На ней чёрный закрытый купальник с белыми полосками по бокам – спортивный. Алексу и она показалась спортивной – с широкой спиной, узкими щиколотками, убранными, но растрепавшимися выгоревшими волосами.

Скоро кончится ветер, и на пляж придут продавать пахлаву, солёную рыбу, плетёные кожаные браслетики.

Девочка ложится на шезлонг и закрывает плечи белым полотенцем. Развязывает волосы – волнистые от резинки, пушистые. Наверное, утром в гостинице помыла голову, но расчесывать не стала – хотелось к морю. Потому будет приходить и приходить на это место, играть в песке, заходить в воду, вытирать мокрые волосы – а кожа мало-помалу обветрится, загорит, и станет ей скучно от солнца.

Алекс замечает, что девочка смотрит на него.

- Hi.

Девочка бросает ракушки на песок. Смотрит прямо, и Алекс понимает, что ей вовсе не тринадцать. На шезлонге лежит толстая книжка в мягкой обложке с надписью «Tender is the night». И странно, что сидит с книжкой – и не скучно, и лицо внимательное.

Отец-то не книжный, и в доме ни одной.

Зато ещё не было нужды разбивать копилку, даже в самый страшный февраль.

- Could I have seen you somewhere?

Нет. Я не думаю. Если ты не приезжала раньше.

Алекс качает головой.

- No? It’s just that your face really does seem familiar.

Уже два года не нырял за раковинами, но сейчас было бы так кстати принести. Но как скажешь, чтобы ждала? Она снова смотрит вопросительно.

Он качает головой. Девушка смеётся и открывает книгу.

Ей, наверное, двадцать. Читает минуту, потом отводит книгу от лица – ну что? Что смотришь?

Алекс подходит к шезлонгу и стряхивает её морские сокровища на песок, и камушки мешаются с раковинами мёртвых маленьких моллюсков, попавших в сухую бесприбойную полосу, туда же падаёт большая жёлтая расчёска – он поднимает и протягивает девушке.

Остальное лежит и скоро от ветра исчезнет.

- You did is right, - она села и стала дуть на расчёску – песчинки забились между зубчиков.

Дождётся или нет?

Бросит вещи в холщовую сумку и пойдёт в гостиницу, а там скажет отцу – какой-то местный пристал. Пойдёт гулять по кромке моря далеко-далеко – пока не пляж не закончится? Захочет мороженого – и отойдёт к набережной, а там-то – среди пёстрых покрывал, белых юбочек, пластиковых стульев, запаха варёной кукурузы – потеряется в городе, где столько похожих, прибежавших к морю с влажными растрепанными волосами?

Он решился и показал на раскиданные ракушки:

- Это.

- What?..

- Это, я принесу тебе это. Ты должна подождать.

- What did you said?..

- Никуда не уходи.

Александрос снимает шорты и футболку и бежит к морю. Оно привычное, и нет телу разницы между волнами и ветром. В несколько гребков доплывает до красного поплавка спасательной станции – здесь в сезон обычно катер, но сейчас – нет. Скоро Алекс оказывается у жёлтого буйка, куда туристы заплывают редко. И не потому, что далеко – а просто никому не хочется; и вид, если лечь на спину и обернуться, открывается вовсе не красивый – волнолом, сине-зелёные зонтики, сливающиеся издалека в линии, серый песок пополам с галькой.

Алексу странно, как это они едут на такое обычное побережье. Раз отец возил его с матерью на юг, но тогда не было автосервиса – были свободнее, задумчивее.  

Здесь вода холоднее, плотнее на ощупь. Внизу бурые водоросли, белые обломки – не сточенные мелководьем и волной: колкие. Он ныряет, вытягивает руки вперед и открывает глаза под водой. Не жжёт от привычки – так приноровился, что видит сквозь многоцветную, переливающуюся толщу воды и камни, и раковины, и серебряных  больших рыб.

Встречались и красные, и жёлтые, и неведомые, но не рассказывал.

Начинает жечь лёгкие, и приходится всплывать с полными ладонями осклизлых зеленоватых раковин. Он выбирается на мелководье и спешит – чистит песком, но не оборачивается.

А когда оборачивается, то видит её, сидящую без книжки, тоненькую, внимательную. Она оделась – в цветастое платье на тонких бретельках, какие обыкновенно в супермаркетах продают.

Смотрела, следила. Высматривала.

Он подходит к шезлонгу, роняя капли – и раскрывает над полотенцем руки.

Раковин поменьше, всё каменюка. Но есть и они.

- Thanks , - говорит она. Не трогает. Грязи нет, но вода с песком растеклась по полотенцу. Она выбирает несколько самых больших ракушек и убирает в сумку. Встаёт – выше Алекса на полголовы, веселее, крепче как-то.

Ему хотелось, чтобы девушка о чём-нибудь спросила, и она спрашивает.

- How old are you?

- Что?..

Он слушал. Он знает, что это значит – самое легкое, с чего начинаются учебники, но о чём туристы – ни на пляже, ни в автосервисе – не спрашивают, поэтому забылось, стерлось из памяти, остались капельки-песчинки.

- How old are you? – медленно повторяет, отчетливо.

- Eighteen  , - быстро говорит он. Хотел бы сказать – двадцать, но не вспомнил, как. Она переспрашивает, и страшно, что исковеркал слово, не смог произнести. Но нет. Она повторяет, смеётся:

- Eighteen? Really?

Он поднимает футболку, грязную от песка, надевает на мокрое тело. Девушка идёт, потом бежит по нагревшемуся песку. Платье жёлтенькое, в тёмный узор. Таких завтра накупят все туристки, и Алекс будет бояться встретить её в центре, не узнав, не разглядев, обманувшись.

Через час приходит домой, тихий.

Вначале Алекс видит дедушку.

- А, ты, - говорит дедушка, - заждались.

Он сидит на крыльце перед открытой дверью, в тени олеандра, который две недели назад расцвел пышным, розовато-фиолетовым, ярким. Алексу не нравится олеандр от запаха, и ещё потому, что квартал кругом в олеандрах – ходи мимо соседских домой, смотри на белёные стены, изгороди, гранаты. Только в одном доме сидит на крыльце дедушка и читает газеты – страницы подряд со спортивной хроникой и объявлениями, хотя он никогда не ходил на матчи и ничего не покупал, кроме продуктов из ближайшего супермаркета.

Что домом отец стал управлять, когда деду исполнилось шестьдесят – удивлялись. Крепкий Афанасиос, огромный. Алекс часто видел его руки при деле – костистые, распластанные, тёмные, а от запястья начинают кудрявиться тёмные волосы. Сад был давно, но при дедушке расцвел, разросся. Но дед сад больше дома любил – с возрастом чаще выходил, садился под деревом, щурился на солнце, думал своё неслышно.

А отец потихонечку стал перед соседями хозяином, потому что автосервис на нём, потому что жена у него, сын растёт. А деду пора глаза в рассветное розовое проглядывать, потому что не спится по солнцу. Отцу тоже. Но отец заставляет себя вставать, сам заваривает мелко помолотый кофе кипятком, наливает в маленькую чашечку и выпивает залпом.

Алекс встаёт без кофе, потому что не любит отцовский горький.

Мама раньше варила – разбавляла холодной водой, клала зелёные зернышки кардамона, корицу, сахар. Получалось сладко, приятно, и хотелось идти дышать бензиновым запахом, стёртыми шинами, средством для мытья стёкол. Первое время от рук всё время пахло – мама замечала, не пускала за стол, пока не отбивал лавандовым мылом запах.

Теперь-то за стол садятся без мамы, а иногда и без дедушки Афанасиоса, если долго не идёт, заглядевшись в темноту сада.

Так и сидят с отцом вдвоём, друг на друга не смотрят.

- А почему ждали?

- На рынок.

Суббота. Алекс замирает, сомневается. Бежать за отцом?.. Куда бежать – мог и час, и два часа назад уехать. Автобус будет только вечером – и то неизвестно, дождёшься ли. Попросить довести – кого, да и не найдёшь отца среди мешков с крупами, прошлогодних бобов и зелени, собранной в пучки, привядшей за утро, сбрызнутой солёной водой.

- Он ругался-ругался, потом плюнул и один поехал.

- Что сказал?

Дедушка пожевал губами – задумался. Алекс ждал. Дедушке теперь часто нужно думать, глядя прямо перед собой, и не нужно звать или руками размахивать – не ответит. А дождёшься – вздрогнет, точно после сна и начнёт говорить, но не как раньше, а так: ннн-ннадо ббылоло спроооосится спросится преждеее прежде чем идти. На пляж идти. Дед два года так.

Два года назад март тоже выдался ветреным, плохим. На море не ходили. И Алекс скучал в саду, лежал на земле, разглядывал небо сквозь рваную листву кустарников. И стоя мог бы смотреть – невысокий, Алекс-кнопка, Алекс-гном. И теперь не очень-то вырос.

 Мама накрывала к ужину, грела лепёшки, а дед с работы мылся. Вышел на крыльцо мокрым, раскрасневшимся – без рубашки, с жёлтым полотенцем на шее.

- Валяешься? Маме помоги.

Алексу не хочется вставать, но папу сердить тогда уже было нельзя.

Садятся за стол – Алекс только молотый перец приносит из шкафчика, а главное мама сделала: пожарила мясо – дедушка никогда не садится на стол, если нет мясного. Так и приучил. Папа ворчал – что мы, богачи какие.

Мама была красивая и худая. Она убрала волосы в длинные тонкие косы, отчего сделалась похожей на одноклассниц Алекса – только у одноклассниц нет голубоватых жилок на висках, морщинок возле губ, тёмного под глазами. Она быстро уставала от работы по дому – садилась в кресло, молчала.

Дедушка отчего-то не ест, думает. Он тоже уставший, но по-другому – не отдыхает, не может сидеть, а точно подгоняет кто – стал суетливый, быстрый. Не ест – так ложку вертит, царапает ногтями скатерть.

- Отец, ты чего? – папа смотрит на него и ест жареное мясо. – Взгрустнулось? Кетчуп-то бери. Без кетчупа не в радость.

Дедушка кивает и протягивает руку – но как-то бестолково, мимо.

- Да ты чего? Вон стоит. Алекс, подвинь поближе.

Алекс двигает стеклянную бутылку кетчупа к дедушкиной тарелке, а он снова протягивает руку – и снова не может взять.

- Да что такое, - отец откладывает вилку, - и вино не открывали. Заболел?

Дед опускает руку. Он дрожит мелко-мелко, страшно.

- Висок болит, - говорит дедушка. Хочет встать, а папа поддерживает его за локоть. – Лягу.

Дедушка уходит в дом – огромный, такой высокий, что Алексу за жизнь не дотянуться. Плечи широченные, руки – дрожат ли, нет, а тоже крупные, жёсткие. Алексу обидно, что такой дедушка не ужинает, а идёт в кровать, словно маленький. Идёт, пошатываясь. Дверь не закрывает.

- Да, - говорит папа и берёт со сковородки второй кусок мяса, - набрался по самые брови, а молчит. Ничего, проспится.

Но дедушка не проспался, а через два дня отец отвез его в больницу.

С тем пор он перестал различать правую и левую руку, вместо имени родственника или соседа неизменно говорил – «а, это ты» и частенько задумывался, глядя в одну точку. А потом и говорят невнятно – невняяяттно, растягивая слоги и спотыкаясь.

Он пришёл из больницы – один, потому что был понедельник, и только мама сидела дома – и вышел к морю, потому что знал, что живёт у моря. Но они живут не у моря, а нужно перейти две дороги, и деревья, и пятиэтажки с магазинами первых этажей, и только потом будет маленькая улица, которую дед не смог найти.

Он сел возле моря и задумался.

Таким, задумавшимся, нашла соседка, привела.

Он бы не пошёл – обманула: сказала, что сама дороги найти не может. Так и пришли вместе. Мама плакала, благодарила.

А дед сел на крылечко и стал днями напролёт глядеть на сад.

Тогда папа устроился работать в автосервис, а потом и Алекса устроил. Не по-настоящему, конечно – так, помогать. Хозяин поглядел, согласился. Платить мало, раз ребёнок – а шустрый, соображает. Глядишь, и мелкий ремонт скоро можно будет доверить – свечи поменять, царапины особым мелком закрасить.

- Надо было спросить, - говорит дедушка. Голос выровнялся, окреп. – А теперь что – лодырничай дальше.

Разворачивает газету, шуршит страницами – Алекс замечает, что номер двухмесячной давности, а новые отец перестал покупать, когда понял, что Афанасиосу всё равно, что читать. Спортивная хроника и новости не менялись, раз и навсегда набранные в типографии. На странице, которую видел Алекс, написано чёрным на жёлтом фоне: «Противозаконные студенческие забастовки подавлены» и «Господин Димитриос Ионнидис не предаст идеалов революции».

- Дедушка, кто такой господин Ионнидис?

- Кто?.. А не знаю. С чего знать? Из каких он Ионнидисов?

- В газете написано.

- А. Так я ещё не дошел до этого. Уроки сделал?

- Сделал, - говорит Алекс.

Как же они раньше не заметили?

Он берёт на кухне кусочек лепешки, съёдает несколько ложек баклажанной икры. Стоит около двери в мамину комнату – слушает. Тишина.

 Апрель

Это был жёлтый «Фиат-кабриолет», чистенький, точно с конвейера, и стекла протирать незачем, но он всё равно кивает мальчишке на синюю губку на ведре – давай, делай. Семь утра, и машин немного, зато мальчишка спит – просидел ночь на деревянном ящике перед дверью гаража. И когда отец с Алексом приехали – по темноте даже не признал сперва их машину, за ведро с мыльной водой схватился.

Вот смех.

Мальчишка приблудился четыре дня назад – зашёл в магазинчик, крутился-крутился, пока отец не заметил. Украсть ничего не успел – выгнали, полицией пригрозили. Мальчик отошёл метров на сто, сел на бордюр. До вечера сидел, пока не позвали, не отрезали хлеба с колбасой. Отец не жалостливый. Просто мальчишка на вид был лет на пять младше Алекса, грязный, тихий.

Теперь ночью мальчишка должен сидеть и смотреть в оба, пока работники спят. Если что – звать, самому не заправлять – не умеет, да и не доверяют.

Тут с головой надо. Алекс месяц под присмотром делал.

- Не спи, работай, - Алекс слегка толкает мальчишку в плечо. Тот бежит и губкой протирает ветровое стекло, потом – боковые зеркала. Алекс идёт медленно, чтобы мальчишка дольше мыл.

За рулём белокожий мужчина в сдвинутых на лоб зеркальных очках, а рядом – молодая женщина, кажется, американка, выспавшаяся, с красиво накрашенными глазами. Алексу почудилась знакомой – в конце концов, они действительно всегда проводят отпуск в одних и тех же живописных местах острова, даже не думая искать новые. Лица на пляже не меняются и стареют.

- Могу я вам чем-то помочь? – говорит Алекс по-английски.

Мужчина просит полный бак. Алекс открывает заправочный лючок, вставляет пистолет. Девушка смотрит в зеркало на него, не оборачиваясь. Мужчина вынимает ключ и что-то быстро говорит спутнице – Алекс не успевает разобрать.

Мужчина выходит из машины.

- Где у вас туалет?

Алекс показывает за гараж. Там, конечно, не ахти. Нужно будет отправить мальчишку вымыть – тем более, что он снова сел от усталости на крыльцо. У Алекса защипало глаза – крыльцо, рассвет и любое время дня, газета, дедушка.

А вдруг мальчишка тоже пришёл сюда, думая, что живёт у моря?

Мужчина возвращается, достаёт мокрыми руками бумажник.

- Сколько?

Алекс говорит. Убирает в сумку на поясе банкноту и вытирает руки о футболку, когда мужчина отворачивается. Девушка смотрит, не отрываясь.

- Ночь нежна, - говорит Алекс.

Она кивает, улыбается. Рада, что он узнал. Сейчас мужчина заведёт «Фиат-кабриолет», и она ему всё расскажет – про ракушки, расческу, ветер, разметавший тёмный вулканический песок, про книжку, которую читала.

 Алекс видит, как мужчина гладит её плечи, а потом внимательно смотрит на дорогу – кривая, неспокойная. Из-под колёс «Фиата» летят камешки.

Мальчишка спит на крыльце, а рядом лежит синяя губка. Алекс прибирает ведро, жидкость для стекол и тряпки, идёт в туалет и долго моёт руки новым куском мыла. Когда возвращается к гаражу, мальчишка не спит – беспокойно трёт глаза.

Алекс машет ему – ничего, спи. Теперь до полудня работник приедет, можно.

- Тебя как зовут? – вспоминает Алекс.

Мальчик смотрит испуганно, кивает.

- Так как?

- Гохан, - говорит мальчик. Голос хриплый, словно отвык от разговоров.

- Что за имя?

- Гохан.

- Я понял. Но разве такое имя бывает?

Гохан не знает.

- Вот мое имя – понятно. Я защитник, я буду людей защищать... А ты?

- Хан неба. Я – небесный правитель, - говорит мальчишка.

У него на руках ссадины, поджившие немного, на ногах – желтоватые синяки. Наверное, он долго не ел за столом лепёшек, потому что ноги тоненькие как спички и кожа прозрачная, рыбья.

- Да, забыл, - спохватывается Алекс, - Гохан, держи.

Алекс от завтрака оставил немного овечьего сыра и несколько хлебных палочек из супермаркета.

- Чок тешекк'юр эдэр'им, - мальчик поклонился, взял сыр и палочки.

- Что?

Мальчик не слышит – ест палочку, заедает сыром. Быстро.

Вечером отец ходим по кухне медленно, устало. Режет хлеб, поливает маслом, посыпает солью. Огромные крошащиеся куски пшеничного хлеба – покупают раз в два дня в магазине, и хватает всем, и не черствеет. Отец сам придумал такой ужин, когда мама перестала приходить на кухню.

Отец устал – вон на виске жилка набухла синим, трепещет.

- Пап, надо сказать господину Андросу, чтобы Гохану тоже еду привозили, как работникам.

- Это зачем? Будет он беспокоиться.

- Но Гохан тоже работает, как и мы.

- Кто такой Гохан?

- Мальчишка-турчонок. Не притворяйся, что не помнишь.

Раньше – год, два назад – не смог бы так разговаривать, когда семья за столом сидела. При дедушке, при матери – не смей отца жизни учить, возражать не смей. А один на один – отец, конечно, рассердится, но ничего больше.

- Да ты чего?

- Ты хочешь дарового помощника, чтобы он за тебя ночную работу делал. Так же, как делал я, только совсем-то грязную мне не поручаешь.

- С ума спятил? – отец швыряет хлеб на тарелку – чесночное масло капает на нечистый засаленный кухонный стол, - какую грязную? Значит, полы помыть – ты, белоручка, запачкаешься? Может, тебя, принцессу такую, и до мужской работы допускать нельзя?

- Я не о том. Если человек работает – надо платить.

Отец встаёт из-за стола и ищёт в кухонном ящике бутылку самодельной настойки.

- Ничего не получишь. Ничего.

Пьёт настойку из бутылки, не пачкает стакана –  течет по раскрасневшейся щеке, капает на грудь. Берёт кухонное полотенце, вытирает рот – и бросает на пол. Сколько поднимал таких полотенец, салфеток, маек, им брошенных – когда маленьким был, чтобы отец не злился и не ругал маму, что в порядке дом не содержит. Мама вначале замечала всё-всё, и полы были вымыты, и на ужин – вкусно пожаренное мясо, а не нарезанный хлеб, но что-то изменилось, потрескалось.

- Был? – отец неловко кивает. Коридор, вторая дверь, их бывшая спальня, мамина комната. Раньше боялся, не любил бывать. Потом привык заходить – садился на край кровати, брал за руку, разговаривал. Бывало, что сидела у окошка, глядела на сад – совсем как дед, только не от старости смотрела, а к боли прислушивалась.

- Нет.

- Ну так зайди.

Алекс берёт для неё ужин – хлеб, размоченный в молоке. Нужны лекарства, их готовит женщина из социальной службы, которая ходит помогать – какие утром надо, даёт сама, а остальные оставляет на столе. Белая таблетка, желтоватая таблетка, половинка желтоватой таблетки. Выучил.

Алекс стучится, держа поднос одной рукой. Тихо. Но ведь и должно быть тихо.

Он входит, придерживая дверь. Ставит поднос на комод, кладёт столовую ложку на салфетку.

- Мам, я здесь.

Она приподнимается на кровати, слабо улыбается. Волосы заплетены в косы – уже не такие длинные, как раньше, потому что просила состричь покороче. Отец отмахнулся – стригите. А Алекс сказал парикмахерше – ладно, немного. Так мама не изменилась на лицо – только запали скулы, тёмные тени под глаза легли.

- Как спала?

- Хорошо.

Помогает сесть, подкладывается под спину подушку. Даёт ложку. Мама ест медленно, с трудом двигая рукой.

Приступы повторяются каждый месяц, но в последний раз она могла встать с кровати, и рука не дрожала, и хлеб сухим могла жевать. А ещё раньше – сыр. Не заметили, проморгали – и как спотыкаться стала, и держалась за перила, и левое с правым путала – как дед.

Месяц назад они отвезли дедушку в специальный центр. В больницу, папа сказал. Но это не больница – туда нельзя приехать и навестить, нельзя отправить передачу – табак или апельсины. В центре те, с кем близкие не справились. С чем не справились.

Они не справились.

Мама звенит ложкой о фаянсовую тарелку.

- Таблетки, - мама берёт горстью с подноса, глотает. Жёлтая – витамины. Про остальные Алекс не спрашивал.

- Скоро встану.

- Да.

Приступ длится неделю, потом мама и вправду встанет. Будет ходить по кухне – медленно, потому что легче лёгкого – оступиться. Полы без неё не моют. Виноваты, так виноваты. Он убирает поднос с кровати, поправляет легкое покрывало.

- Убрать подушку?

Убрать. Попробует уснуть.

Уносит поднос и грязную тарелку, спускается на кухню.

Отец там.

- Как?

- Ела.

- Ага. Как сама?

- Хорошо. Сказала – хорошо. Села сама. Сказала – скоро встану.

- Встанет...

- В клинике сказали – что нельзя предсказать, сколько времени будет проходить между приступами.

Сказали – во время приступов надо ложиться в больницу. Мама сказала – нет. Папа сказал – нет. Он не так сказал. Он выругался.

- Может, месяц. Может, год.

Отец ворчит. Допил наливку – теперь веселее, спокойнее, но и громче – может закричать, может запеть, чтобы мама услышала. Сидит на табуретке – довольный. Наливка помогает не думать о маме.

- Господин Андрос открывает новую бензоколонку.

- И? А что с этой?

- А на этой я управляющим останусь. За него, понимаешь? Вся отчетность – ему. За хозяина – я. Могу работников новых нанять, а этих ленивых сволочей выгнать к чёртовой матери. Вот хоть сейчас приеду и скажу – расчет получите и валите. Сейчас.

- Не думаю, что господин Андрос будет доволен.

- Он? Да он мне доверяет! Знает, что я шушеру повыведу. Твоего турчонка хоть взять – да что он может? Стекла протирать?

Алекс не пил долго, потому что отец не предлагал – но с восемнадцати, с прошлого года, уже наливал две рюмки – Алексу и себе.

Рюмка Алекса уже стоит на подоконнике. Когда к маме уходил – не было.

Раньше на столе всегда лежала светлая скатерть, которую мама раз в неделю стирала, а теперь достают только, когда у неё есть силы спуститься вниз. В остальное время стелют газеты, чтобы не запачкать столешницу.

Алекс ставит рюмку на фотографию, напечатанную в газете. На фотографии ракушечно-жёлтый афинский парламент, а возле него – танки.

Какая старая фотография, думает. Тёмная, смазанная, точно и сфотографировать не сумели.

 Май

Успел на автобус, попросил остановить на повороте, спрыгнул. Следом вышли двоё – наверное, из деревенек неподалёку. С дороги идти недолго - а на машине так и вовсе удобно: с федеральной трассы съезжать не надо. Отец говорил, что скоро откроют свой супермаркет с холодным пивом и мороженым, поставят пластиковые стулья, столы. Синие зонтики.

Господин Андрос открыл вторую бензоколонку по ту сторону гор и в Фамагусту приезжает редко. Оттого ли, что цены на бензин немного упали и местные стали заправляться тоже – но дела идут хорошо, отец перестал ругаться вечерами, и пить наливку перестал.

Алекс видит отца возле синенького «трабанта» - хмурится. Почему сам? Заправляет давно уже Гохан или кто-то из работников – отец сидит на стульчике возле гаража, смотрит. Но вот сам стоит, с водителем шутит. Знакомого встретил?

Да у отца знакомых – продавцы на рынке да они с мамой. И дед был.

Отец машет водителю и вытирает руки бумажной салфеткой.

Синенький «трабант» проворно и юрко разворачивается, ищет выезд – знак недавно поставили. Отец опускает руки, тревожно оглядывается.

Эй! Машу ему.

- Где был? – ворчливо смотрит, нервно. На нём городские брюки с рубашкой, не комбинезон, и успел посадить несколько пятен – отчетливо видны на светлом.

- За пособием ходил.

Маме, как перестала с постели вставать, платят. По нетрудоспособности. И раньше бы платили, только отец не хотел бюрократии – а мама и до всего получала немного. Учительница рисования, скромная. Сама не рисовала вне уроков. Никогда. Но Алекс всё равно сложил в коробку из-под бисквитов мамины работы – всё больше графика, предметы и тени предметов: кубики, яблоки, свечки. И у учеников её кубики и яблоки выходили – почти такие, а после года занятий  и вовсе неотличимые. Один раз нашёл смазанную акварель под папиросной бумагой – но не смог понять, она ли рисовала, а маме не вспомнились – ни акварель, ни маяк над белым песком, ни сухие тёмные водоросли в полосе прибоя. Но мама никогда не была в таких местах, ничего не видела, а в Фамагусте песок тёмный, скучный, привычный.

Могла ли до замужества ездить, смотреть?

Алекс и акварель положил в жестяную коробку из-под бисквитов.

Нет никаких маяков, и белого песка нет.

- А ты сам зачем? – Алекс кивает на колонку, на испачканную рубашку.

- Турчонок слёг.

- Как – слёг?

- Простыл, что ли. Ходит, шатается. Отправил в подсобку, чтобы клиентов не пугал.

- Посмотреть?

- Да можно. Кто его знает.

Алекс открывает дверь и заходит в подсобку, где лежат инструменты, канистры с омывайкой, щетки с пластиковой жёсткой щетиной, губки, тряпки, чистящее средство – для окон, но перелитое в бутылки американского производителя. Это отец придумал, а мистер Андрос рассмеялся и согласился.

Теперь в подсобке стул, а на стуле – Гохан. Он вытянулся, окреп – синяки сошли, и ссадины затянулись новой кожей. От молчания не отучился – впрочем, понимал прекрасно. И с клиентами вежливый – здравствуйте, пожалуйста.

- Ты чего?

Гохан качает головой, отросшей тёмной чёлкой.

- Отец говорит – заболел?

Гохан смотрит – глаза красные, припухшие, точно плакал.

- Заболел. Отец в молодости на доктора два курса отучился – сказать, чтобы он посмотрел?

Гохан качает головой – боится отца. Только неделю назад на вопрос господина Андроса о работниках отец сказал – да, нанял нового. Да, старательный. И всё.

Когда Алекс маленьким болел, никто и не думал в больницу ехать – ни во что серьёзное, когда дедушка работал, а мама возилась по дому, не верили. Отец помнит, он в университет ходил. Отец и вправду что-то помнил, но с каждым годом призрачнее, туманнее, и телевизионные передачи добавляли к полузабытым лекциям новое и новое.

Алекс выходит из подсобки и говорит – он работать не может.

- В больницу надо.

- Из-за чего? Из-за красных глаз? Очухается. Потёр грязными руками, подумаешь.

- Горит. Жаром дышит.

- Ну так что ж.

Алекс поднимает голову:

- Помрёт – с тебя спросят. Почему без документов. Почему несовершеннолетний.

- Я причём?

- Работать нельзя целый день. Не по закону. Вредное место, бензиновые пары? Под суд.

- Несовершеннолетний... Здоровый мужик.

Отец плюёт на землю и идёт в подсобку.

Алекс ждёт. Потом вешает на заправочный пистолет табличку «Closed».

Отец выходит мрачный, нервный.

 - Скажи ему – пусть в машину садится. Домой повезём. Меня не слушает.

- А что с ним?

- Лихорадка. Надо лекарства давать, а где тут дашь. Грязь.

Грязь, запах жженой резины и бензины, к которым привыкаешь, но потом возле моря кружится голова. Отец смеялся – мол, второй дом. Алексу нравилось. Можно не думать, как после школы быть, пока есть заправка. После школы быть не надо.

Надо говорить по-английски, разбираться в двигателях и вежливо слушать господина Андроса по телефону, если он вдруг позвонит и не застанет отца.

Алекс входит в подсобку – Гохан сидит тихонько, к стене прислонился.

- Проснись. Надо ехать.

Открывает глаза, осматривается кругом – щётки, банки, табуретки – качает головой.

- Отец сказал. Вставай.

Гохан смотрит испуганно, трёт красные глаза. Он не плачет. Послушно встаёт и выходит из подсобки первым, стараясь не шататься.

У Алекса несколько раз была высокая температура, но не так – глаза, походка, тяжёлые руки, повисшие вдоль тела слабыми и бесполезными. На заднее сиденье отцовской машины сел, сжался.

Гохан умел мыть машину снаружи, но изнутри, кажется, никогда не видел – смотрел беспокойно, недоверчиво.  

Отец ведёт быстро, нервно, с разгона въезжает на круговой перекрёсток, задевает вазоны с розовыми цветами. Гохана мотает из стороны в сторону – он протягивает руку и хочет взяться на спинку водительского сиденья, но рука опускается сама.

- Деньги потеряю – вернёшь, - говорит отец перед домом. Крыльцо пустое, в горячих пожелтевших листьях – весенних, но солнца быстро сгорают и падают. Алекс потом возьмёт грабельки и сметёт за дом.

Сейчас идут по листьям, не замечая.

- В гостиную иди.

Алекс показывает на тахту на первом этаже, приносит подушку из своей комнаты. Гохан садится, не смея прилечь.

Отец уходит на кухню – слышно, как вытаскивает ящики, звенит пузырьками, шуршит пакетиками. Они с дедом собрали когда-то домашнюю аптечку, чтобы всё было:  от скверной пищи, укусов змей, нарывов и бессонницы.

- Сейчас, - Алекс кивает мальчишке.

Привычно поднимается на второй этаж, слушает, как у мамы – тихо? Тихо, только лампа потрескивает. Заходить не нужно.

Отец разложил на тумбочке лекарства. Аптечных нет, только порошок в белой вощёной бумажке.

- Это от температуры. Это – горло полоскать: травки, дед сушил. Траву можно и есть, польза будет. Воду кипячёную, горячую, пить. Сам-то сможешь?

Гохан кивает. И кашляет. Лающе, отрывисто.

- Подцепил бациллу. Весь дом заразишь.

Какой дом, думает Алекс. Дома нет, потому что надо слушать около маминой двери, потому что к дедушке не приезжали и не приедут.  

Гохан кашляет до ночи, а Алекс сидит на крыльце, закрыв уши руками, потому тяжело слышать, но приходит каждый час, заваривает резаные травы кипятком, ставит на пол, чтобы Гохан мог дотянуться.

Отец сразу поехал обратно, потому что боялся, что господин Андрос позвонит, спросит. Велел сидеть, не отходить далеко, окна занавесить. Лечи, если уж боишься, что помрёт, сказал отец.

Алексу скучно, потому садится на крыльцо. На пороге ставит радиоприёмник – музыка заглушит кашель, который не хочешь слушать. На гранатовых деревьях теперь нет извести, стоят небелёными стволы.

Алекс выкручивает громкость на полную, закрывает глаза. Но вдруг что-то другое, тихое, тревожное – будит, вторгается, мешает.

Открывает глаза, оборачивается – в дверном проёме стоит Гохан, бледный, дрожащий.

- Алекс, там кто-то упал на лестнице.

Алекс поднимается резко, и от движения кружится голова – он держится за стену, но останавливаться нельзя.

Из радиоприёмника – музыка: громкая, несмолкающая.

Женщина поёт по-английски. Алекс не слушает, бежит через кухню и гостиную в лестнице, видит: сброшенный мятый плед и подушку на полу, разбитый стакан, оставленные отцом на тумбочке пузырьки с лекарствами от желудка и головной боли, тоненькая тетрадь в клетку с записями синей ручкой неразборчивым почерком – отцовские или его, сразу не разберёшь.

Вода на полу из разбитого стакана.

Прошлогодние мёртвые цикады на подоконнике.

А мама вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице, а потом упала и осталась лежать.

- Мам, вставай, - говорит Алекс, наклонившись. Гладит по плечам. – Вставай, мам. Ты слышишь?

- Слышу, - она встаёт, опираясь на его руку, – на кухню пошла – и вот...

- Зачем на кухню? Ты говори всегда, что надо, - Алекс ведёт её к дивану, на котором недавно лежал Гохан.

- А что ж тут смято так?

- Поправлю сейчас, садись, - поднимает подушки, чтобы стало удобно. Мама сидит прямо – потому что встала, потому что чувствует себя сильной, новой. Успела у трюмо в спальне накрасить губы, чтобы спуститься вниз красивой. Сейчас краска немного размазалась, но Алексу не хочется говорить об этом.

- А лекарствами пахнет? Заболел? – встревожено.

- Нет, это... – молчит.

Мама удивлённо-испуганно смотрит за спину Алекса.

- Мам, это Гохан.

- Гохан? – мама смотрит на грязную рубашку, которую Алекс носил в детстве, старые шорты, недавно выстиранные – ещё с той, давней и бродяжьей жизни мальчика. На отросшие чёрные кудри, заправленные за уши, промокшие от пота.

Гохан, услышав свое имя, замирает на пороге. Кланяется маме. И кашляет. 

Алекс вдруг понимает, что в доме тихо. Наверное, Гохан выключил радиоприёмник – потому что вместо музыки заговорили, быстро и встревожено.

- Как твои дела, Гохан?

- Хорошо, госпожа. А ваши?

Так он с иностранцами на бензоколонке разговаривал.

Мама улыбается:

- Мальчики, хотите, я приготовлю нам кофе?

- А ты... – быстро говорит Алекс.

- Я в порядке. Лучше не бывает. И я всё равно приготовлю кофе, даже если вы не станете его пить.

- Вы очень добры, госпожа.

Мама встаёт с дивана и только чуточку хромает по пути на кухню. Алекс вспоминает – на кухне теперь беспорядок – нельзя туда, расстроится.

- Мам, а там...

- Ничего, уберу.

Через полчаса Гохан пьёт кофе по-турецки и спрашивает маму, почему она упала, больно ли, и почему не смотрела под ноги, не береглась. Мама улыбается, гладит его по волосам, просит Алекса вытереть насухо пол, чтобы отец не ругался.

Потом Алекс приносит с улицы молчащий приёмник и откручивает проволоку-антенну, чтобы не отвлекал шипением.

К вечеру решают оставить кашляющего Гохана в гостиной.

- А папа что? – Алекс идёт мыть кофейные чашечки и тихонько спрашивает маму. Турчонок уснул, измученный разговором.

- Что скажет? Не выгонит.

И так рад, что мама встала, что только хромота осталась от болезни злой, привязчивой – надолго ли? – что Алекс моёт посуду, протирает стол мокрой тряпкой, чтобы только она вставала, варила кофе, сидела на тахте, утешала Гохана, ждала отца.

- Папа знает, что ты встала?

- Да откуда.

- Обрадуется.

- Да.

Мама остаётся ждать папу на крыльце, чтобы сразу увидел, что она встала. Гохан на диване старается не кашлять, не дышать. Алексу хочется заснуть скорее, чтобы и завтра увидеть маму на ногах, чтобы больше не прислушиваться.

Ложится в кровать и смотрит, как бьются о железную оплётку лампочки бабочки с серыми короткими крыльями. Выключает свет, и бабочки исчезают – хотелось знать, улетают они или продолжают неслышно быть в темноте, но никогда не удавалось разглядеть.

Он слышит сквозь сон, что внизу кричат, но не встаёт.

Июнь

 ...

Июль

Пентемили, сказали по радио.

Пентемили.

Алекс никогда там не был. В Пентемили что-то произошло, но Алексу не хотелось слушать, что.

Что там делать, в Пантемили. Волны выше, настырнее. Многолюдно – и в Фамагусте теперь не протолкнёшься, если вздумаешь идти на муниципальный пляж.

Алекс с весны не ходит.

В высокий сезон на арендованных машинах приезжают заправляться каждые полчаса. Отец говорит, что скоро кончится, а потом они на заработанное купят землю прямо у моря, построят отель и будут сдавать комнаты за бешеные деньги.

Вылечат маму.

Заберут дедушку из реабилитационного центра.

Туда, впрочем, давно бы следовало позвонить. Но у Алекса не было номера, а папе всё время некогда.

На рассвете сталкивается на кухне с отцом.

- Чего вскочил?

- Ярко. Не знаю. И разве сегодня не надо пораньше приехать?

- Сегодня – нет.

- Почему?

- Поедем к деду. Я с господином Андросом разговаривал – до обеда там побудут, с обеда закроют. Невелика беда.

- Но с обеда до вечера... что, все поедем?

- Матери не нужно.

Алекс кивает.

- Может, и мне не надо? Не придётся закрывать с обеда.

Не были у дедушки много месяцев, а иногда даже забывали, что он когда-то сидел на крыльце и читал газеты. Первое время Алекс искал взглядом, останавливался, всматривался в темноту, пока отец ставил машину под навесом во дворе – а что в голове у отца, одному Богу известно.

Почему теперь?

- А что, ты не хочешь родного деда увидеть?

- А он узнает, родной дед-то?

Отец хочет сказать резкое, но молчит.

- Они звонили. Из центра звонили.

- Звонили? И что? Как он?

- Надо приехать, Алекс.

Алекс идёт собираться, а отец остаётся на кухне. Он купил вчера хорошую замороженную рыбу и пожарил, положил несколько лучших кусков в бумажный пакет. И хлеб положил, и вина маленькую скляночку налил.  

- Вино не разрешат. Больница же, - Алекс останавливается на пороге, оглядывается через плечо.

- Разрешат. Иди, собирайся.

Собирать оказалось нечего – только рубашку переодел.

Дорогой не разговаривали, а отец остановился только раз, чтобы купить сигарет.

Реабилитационный центр – трехэтажное здание в светло-жёлтой плитке. На проходной охранник записывает их имена в тонкую тетрадку и звонит по внутреннему телефону.

Дед сидит во внутреннем дворе больницы на деревянном стульчике и смотрит прямо перед собой.

Ровно так он сидел дома на крыльце, и Алекс в сотый раз думает – как получилось, что сразу не поняли, не увидели?

Раскачивается легонько на стульчике, но никто не смотрит, чтобы не упал. Алекс подходит и придерживает стульчик за спинку.

- Здравствуй, дедушка, - говорит он.

Дедушка не поворачивается. Тогда Алекс наклоняется – низко-низко, как над маленьким – это я, Алекс.

Лицо дедушки изменилось за время – подбородок стал мягким, безвольным. Щёки выбриты плохо – красные пятнышки, царапины. Ниточка слюны ползёт от уголка рта. Отец стоит без дела, не подходит близко.

- Вы – родственники господина Афанасиоса?

Алекс кивает пожилой женщине, ярко и умело накрашенной.

- Мы родственники. Здравствуйте.

- Я – патронажная сестра.

Женщина не говорит имени.

- Это вы звонили? – спрашивает отец. Он всё ещё слишком далеко.

- Звонил доктор.

- Ага, - отец неловко переминается с ноги на ногу, - как тут ему, хорошо?

Женщина достаёт из кармана халата чёрную резинку с золотой бусиной и убирает волосы назад.

- Мы делаем всё возможное.

- Почему он сидит под солнцем один? – спрашивает Алекс.

- Что вы. Его привозят сюда утром, днём и вечером, после еды. Вообще-то прогулки предусмотрены, но только один раз в день. Но господин Афанасиос первые недели нервничал, даже плакал, а доктор не мог понять, почему. Один раз господин Афанасиос сказал нам, что хочет увидеть гранат. Гранаты у нас не растут, зато есть разные другие деревья. Я попробовала вывести его и посадить во внутреннем дворике – чтобы он всегда мог смотреть на деревья. Перестал плакать.

А я слежу. Я всегда слежу.

- Он говорит?

- Теперь нет. Мало, - женщина словно бы виновато пожимает плечами. – Но родственники таких больных должны приезжать чаще, он должен заново привыкнуть. Доктор об этом поговорить хотел.

- Хорошо, будем приезжать, - отец нетерпелив, - но вы скажите – как он?

- Болезнь прогрессирует, - заученно отвечает женщина. Улыбается, - но мы делаем всё возможное.

- Знаю, знаю, - отмахивается. – Алекс, прощайся с дедом, и поедем. Да – можно передачу оставить? Тут рыба и всякое, что любил...

- Поставьте на скамейку.

Алекс смотрит в невидящие глаза деда – прощай. Снова придерживает стул, чтобы не качался, но медсестра машет – справлюсь. Отец хмуро кивает и идёт под крышу. На выходе их фамилии снова записывает охранник.

Что-то случилось сегодня на пляже Пантемили, но им не говорят – что.

 

Август

Их будит раскатистый стук в дверь. Алекс открывает глаза – в окнах шаги, в окнах – фонари раскачиваются. В окнах говорят на незнакомом языке.

- Мерхаба, - говорит Гохан. Он дышит тяжело от болезни, но травки отцовские помогли – стоит прямо, а лихорадка держалась только неделю. Он дрожит.

Солдат отвечает быстро, отрывисто. За солдатом – безвидное, серое, тёмное. Алекс видит троих. Гохан – пятерых: потому что подошёл ближе к двери.

Гохан делает шаг назад, и в гостиную заходят двоё.

- Алекс, прости – они говорят, что должны войти, - растерянно говорит Гохан, и Алексу хочется смеяться.

Ночной мотылёк влетел с улицы вместе с солдатами и стал танцевать под лампой.

Солдаты ходят по дому, трогают вещи. Один включает и выключает радиоприёмник. И снова включает. Передают какую-то американскую песню, и солдат смеётся и смешно двигается – танцует.

Отец стоит неподвижно. Он раздет – только плавки. Второй солдат показывает дулом автомата на простыню, лежащую на тахте.

- Алекс, они просят, чтобы твой отец прикрылся.

Алекс смотрит на отца. Он медленно и безучастно берёт простыню и повязывается её вокруг бедёр.

Солдат смотрит, цокает языком и качает головой. Говорит.

- Он говорит – надо тело полностью закрыть.

Отец поднимает простыню выше.

- Почему к Алексу обращаешься, ты, чучело, - шепчет отец, - ты, чумазый. Ты со мной разговаривай, ты...

- Пап, не надо, - Алекс смотрит на автомат не отрываясь. Они могли и безоружными войти. Могли. И точно так со страху стоял бы отец у стены, а Гохан смотрел растерянно и виновато.

Входит третий солдат. Он спешит. Он говорит по-гречески.

- Кто-нибудь ещё есть в доме?

- Есть. Моя жена, она больная, не может выйти из комнаты. И, - отец решается, - собственно, в чём дело?

- Больше никого нет? – безразлично говорит солдат. Подходит к радиоприёмнику и убавляет громкость до нуля. Теперь слышно дыхание, и как мотылёк о лампу бьётся.

Отец качает головой и больше ни о чём не спрашивает.

- В двадцать четыре часа собрать нательные нужные вещи, документы взять. Вас депортируют.

- Вы... в уме? Какие вещи? Куда мы пойдём? Да у меня жена... да её на руках нести придётся. Куда мы пойдем?

- Вы – взрослый мужчина, - он не смотрит, - ваш сын – взрослый мужчина. Тоже хотите, чтобы танки прошли по вам?

Мы не хотели. Мотылёк падает на кухонный стол угольком.

- Послушайте, - говорит солдат. Наверное, он тут главный, потому что двое ждут голоса, не идут наверх.

И мы понимаем, что то, что казалось нам вечерами пустым треском, было отдалёнными выстрелами – потому и не верили, что далеко, в другом квартале, не у нас. Может, в крепости.

Алекс смотрит в окно и видит, что во всех соседних домах горит свет, а по дорогам мечутся тени.

- Да что уж там – через три дня вернётесь, если всё хорошо. Назавтра тут никого не должно быть, поняли? Никого.

Мы поняли.

- Якынд'а гёрющюр'юз, - говорит солдат. Гохан не отвечает. Солдаты уходят быстро и ничего не берут из вещей. Алекс отчего-то думал, что они заберут мамины украшения, фарфоровые чашечки из буфета, одежду.

А только следы грязные на полу остались.

- Иди матери скажи, - говорит отец.

Утром они вдвоём несут маму по лестнице, сажают на крыльцо. На крыльце свертки, пакеты, сумки – собранные за ночь, скомканные. Постельное бельё оставили. Посуду оставили. К дяде поедем, в Протарас, сказал отец. Накормит-напоит. Что толку посуду таскать – они здесь разберутся без нас, а через три дня вернёмся. Так турецкий командир сказал.

Маму сажают на заднее сиденье.

- Удобно?

Она откидывается назад, кивает.

- Садись вперед, турчонок, - отец заводит машину. В квартале тихо – ещё никто не едет. – А Алекс с матерью.

Гохан после бессонной ночи бледный – с мокрой чёлкой, приставшей ко лбу, напряженный – стоит на возле гранатового дерева, теребит желтоватый плод. Алекс видел, как завязались, потом не замечал, а теперь через неделю-другую можно будет попробовать, поморщиться от кисловатого сока.

- Чего застыл?

- Мне сказали, что я могу не уезжать.

- Спятил? В машину садись.

- Мне их главный сказал, что только вас... только население... а нас не касается. Что живите, пожалуйста. – Гохан почти плачет.

- Ты брось, - отец вынимает ключ, выходит из машины. Алекс придерживает маму за плечи, потому что она уже стала крениться набок, - наверное, что-то неправильно понял. Как ты останешься?

- Если останусь, дом будет считаться жилым. Не останусь – замок собьют, и всё.

Отец стоит напротив Гохана – высокий, ссутулившийся.

- Но один? В доме?

- Я ничего не возьму, - краснеет.

Отец несколько раз медленно кивает, снова открывает дверцу машины. Мама хочет повернуть голову, посмотреть на Гохана. Алекс не помогает. Отец садится за руль, высовывается из окна, оглядывает всё – деревянную голубую лавочку, гранат кружевной, неровной, в желтизне неспелого, будущего; розовато-фиолетовый олеандр, вянущий; нестриженую сухую траву, вытоптанную возле дома; и дом, белёный, с некрашеными рамами.

- Там припасы найдёшь. На кухне, - говорит отец.

- Я знаю.

- Может, ему денег каких оставить? – шепчет мама.

- Незачем. На три дня. Тут еды на месяц, - машина выезжает из-под навеса во дворе медленно, неохотно.

Алекс никогда не был в Протарасе, а дядя вспоминался бойким тридцатилетним, но ясно, что прошло лет пятнадцать, раз померкло в памяти, стёрлось, размазалось. Зачем дядя приезжал? Ночевал, выходил на кухню в одном полотенце вокруг бедёр и заговорщически говорил, что нужно скорее завтракать, пока женщины не встали. И жарил яйца на сковороде – сразу десять штук, чтобы всем досталось. Когда вставала мама, одевался.

Больше не приезжал.

Алекс спросил потом у отца, когда они остались одни – что теперь будет с дедушкой? Может ли быть такое, что они зайдут во внутренний дворик, где старики сидят на стульях, и скажут, чтобы уезжали, чтобы брали тёплые вещи? Или главврач уехал давно, когда появились первые новости, а потом уехали дежурные врачи, а потом медсестры – и остались только санитарки, такие же старые, как и пациенты центра? Они будут по привычке готовить кашу и приносить больным на подносах.

И жалел больше всего на свете, что оставил радиоприемник – и ведь старые школьные тетради прихватил, и покрывало, и ерунды разной, а приемник не взял – догадался ли Гохан спрятать?

Почему-то отец думал, что Гохану дома не уберечь.

- Припасы кончаться – начнёт вещи продавать, - говорил. – Вернемся на развалины.

Мама не говорила, но жалела и сад, и олеандр, и кружевную салфетку на комоде, и косметику, что разбросанной в спешке той ночи оставила.

- Танки пройдут. Так не прошли ведь.

Теперь они следили за новостями, расспрашивали беженцев, которых размещали в школах и закрытых больницах. Отвечали мало и неохотно. Кто-то насчитал восемьдесят танков, но отец сказал, что это ерунда. Как бы столько танков поместилось на узеньких улочках, а? Я вас спрашиваю.

Алекс спрашивал отца – если нельзя вернуться, то можно ли хотя бы съездить и забрать из дома вещи? И как мы поймем, что никакой опасности – напишут в газетах? Но дядя из экономии не выписывал газет, и нам доставались только соседские, вчерашние. И я каждый день думал – а вдруг ещё вчера можно было уехать?

Дядя не вышел встретить, и отец посигналил. Мама проснулась, беспокойно завозилась на сиденье. Какие-то мешки Алекс по дороге убрал вниз, потому что сидел, подтянув ноги к подбородку, а мама потом легла на мешки и уснула. От клаксона открыла глаза.

- Приехали, - он кивает, – нужно вставать.

- Погодите пока, - отец сигналит снова. Маленькая девочка выглядывает из окна и разглядывает нас, положив палец в рот. В остальном тишина.

- А дядя знает, что мы придем?

- Откуда, - отец сигналит снова и снова, и горлицы взлетают с проводов. Девочку мать оттаскивает за плечи и задергивает шторы, – просто он здесь живёт. А машину должен помнить.

Отец глушит мотор и выходит один, а нам велит сидеть, чтобы соседи не глазели. Ему стыдно от тюков, чемодана, обтянутого коричневой вытертой кожей; что мы бедные родственники, и что маме придётся помогать вылезать на виду у всех.

Стучится в окно, но дверь уже открывается – выходит высокий человек, похожий на маму в молодости.  

- Ну что шумишь? – смотрит неприязненно, хмуро. На нём грязная вытертая майка и штаны, подвёрнутые выше колен, в пятнышках жёлтой краски.

- Аристархос, - отец протягивает ему руку, но дядя отстраняется.

- Видишь, - поднимает ладони, тоже запачканные, в ссадинах.

- Нашёл время, - отец качает головой.

- Да, - дядя улыбается, но левый уголок губы дёргается часто и неприятно. Это тик, которого не было, когда он приезжал в Фамагусту.

- Перепил? – отец замечает.

- Чего?.. А, это. Мелочь. Почти не мешает. Три года уже с лишним. Страшно, что ли?

- Да нет, не страшно. Просто... ну, вначале показалось, что ты не очень-то и рад.

- А я и не рад.

Отец стоит напротив дома, жалко опустив руки. Если начнёт сейчас ругаться – придётся ехать в школу, в которой теперь перевалочный пункт. В спортивном зале стоят раскладушки, лежат тюфяки, а в актовом зале спят на креслах.

- Но наслышан, чего уж. Не рассказывай. Где Мелина?

- Выходите, - говорит отец. Алекс прикасается к плечу мамы – проснись. Она трёт глаза, щурится от света.

- Мам, выходить.

Мама кивает. Алекс открывает дверь и обходит машину спереди, чтобы помочь маме выйти. Мама тяжело опирается на его руку, но идёт сама – медленно, неловко.

- Давайте в дом, только под ноги смотрите, - медленно говорит дядя, разглядывая маму – и смятую длинную юбку, остриженные косы, бледную кожу. Да, они смотрели под ноги.

На первом этаже дядиного дома темно, потому что окна закрыты газетами – и горит одна тусклая лампочка в абажуре. Вещей мало, и те закрыты тряпками – по полу кляксы от краски, побелки и чёрные следы от обуви, не знающей тряпки.

- Ремонт, - говорит дядя, но Алекс понимает, что это неправда.

Дядя Аристархос ведёт их на второй этаж – по лестнице маму берёт на руки отец – и там вначале тоже беспорядок, а прибрана только одна комната за неприметной исцарапанной дверью.

Там диван, и столик, и продукты. Закрытые бутылки с вином. На покрывале спит большая серая кошка.

- Слышал – в хорошие дома будут заселять сразу, - говорит дядя, - да вы садитесь. Места мало.

- Пришли ночью, Аристархос. Сказали... – мама говорит слабым голосом – устала с дороги. Папа сразу положил её на диван.

- Чем болеешь, Мелина? – перебивает дядя.

- Ногами, - отец злится. – Ослеп?

- Ты бы себя вёл, - дядя берёт со столика стакан с вином, - прилично. В чужом доме.

- Твой отец в моём доме сколько жил? И сколько раз ты к нему приехал?

- А сейчас отец где? Вещички забрали – его бросили? Так? Смотрю – с чемоданами, с мешками – полная машина. Ничего не забыли?

Становится тишина – липкая, вязкая, плотная.

Папа оглядывается – на Алекса, выросшего, взрослого, высокого, в футболку, пахнущей бензином; на маму – тоненькую, хрупкую, в длинной ситцевой юбке.

- Алекс, бери мать. Едем в школу.

- В школу, - дядя улыбается уголком губ, - там один умывальник на двести человек. Давайте.

Они спускаются к машине по разукрашенному, разорённому, фальшивому дому. Мама плачет.

В машине отец поворачивается к Алексу:

- Если этот выродок встретится тебе здесь на улице, перейдёшь на другую сторону тротуара. Понял?

- Понял.

- А если предложит – не знаю, еду или лекарства – пошлёшь к чёрту. Понял?

Понял.

В школе они вдвоём идут в бывший кабинет директора. Там сидит усталый человек в военной форме со страшно отёкшими глазами.

Не здороваясь, он даёт формуляры, отпечатанные на газетной бумаге.

- Имя, фамилия. Всё, что записано. Заполняйте.

Они садятся и пишут, чётко и разборчиво.

- У нас тут в основном женщины, старики и дети, - человек трёт глаза, всматривается в формуляры. Потом глядит Алексу в глаза.

- У меня на руках больная жена, сидит в машине, - быстро говорит отец, - а парню только что исполнилось восемнадцать, и он телёнок совсем...

- Ладно, - человек морщится и расписывается на формулярах, – только коек уже нет. Скажите кастелянше, чтобы выдала матрасы. Матрасы, правда, не ахти.

Отец не говорит «спасибо», а только поднимается, и они спускаются на первый этаж, потом в подвал - он закрыт на замок, и вокруг никого. Потом спускается сухонькая хромая женщина, долго ворочает ключом в замке. За дверью кладовая, но их туда не пускают.

Кастелянша, ворча, выносит три полосатые тряпки.

- Руки вперед вытяни, - говорит Алексу. Она кладёт тряпки ему на руки стопкой.

- Это матрасы, а что ещё? – спрашивает отец.

- Постельное свое. Взяли?

- Не знаю... не помню, - отец растерянно глядит по сторонам – взгляд от стены до стены в жёлтой масляной краске.

- А что здесь обычно? – вдруг спрашивает Алекс.

- Что? А... тут душевые. Но они не работают, - предупреждает кастелянша. – Мытья никакого пока нет.

- Ладно, переживём. Не веки вечные, - отец храбрится, подмигивает женщине, - и без белья переночуем.

- Вам в зал, - женщина запирает подвал, - наверх и направо.

Они забирают маму из машины и идут направо. Алекс думал, что уж слишком много людей быть не может, потому что большие семьи, раскиданные по острову, будут друг за друга стоять, что скорее приедут потом, когда они уже обживутся.

Но люди сидят, люди лежат на полосатых матрасах, на раскладушках, на сдвинутых стульях. Люди ходят, переговариваются, успокаивают детей. Едят. Пахнет жареным мясом, острой подливой, хлебом, чистым постельным бельём и антисептиком, которым мыли пол.

Чей-то ребенок на ближайшей к дверям раскладушке поднял голову и уставился испуганно, широко открыв заспанные глаза. Почему они спят. Ведь рано ещё.

На окна накинута тряпка от солнца.

- Здравствуйте, - говорит отец, ни на кого не глядя. Не отвечают, только бормочут тихо.

Но никто не сказал, что здесь нельзя разговаривать.

- Ищи свободное место на полу. У стены, если найдёшь. Мы тут стоим, - отец держит маму за плечи, а Алекс двигается вперед, стараясь не перешагивать спящих, потому что в детстве считал плохой приметой. К стенам почти везде придвинуты вплотную койки, но Алекс упрямо идёт, пока не доходит до конца зала, и тут-то становится совершенно ясно, что придётся им устраиваться посередине.

Но этого нельзя.

Отец не захочет, чтобы на маму пялились.

Он лучше в коридор вместе с вещами выйдет.

- Если хотите, я подвинусь.

Алекс оборачивается и встречается глазами с тоненькой девочкой-подростком, коротко стриженной и испуганной.

- Спасибо, - он ставит на пол рюкзак. Девочка отодвигает матрас плотнее к стене, и получается чистый пол – немного места, но они втиснутся. Алекс машет рукой отцу.

Вдвоём усаживают маму на матрас, она улыбается растерянно, почти как девочка-подросток. Но у девочки и любопытство – смотрит на мамины ноги, длинные, слабые. Алекс рад, что смотрит только она – скоро надоест; а зал занялся своим чередом, разговорами.

- Пойду осмотрюсь, - говорит отец, - от матери не отходи.

Идёт через зал к выходу. Будет дышать, в сгущающиеся сумерки смотреть. Вокруг школы давно разбили сад, и он от старости цветёт ярко, неровно. Воздух ножом резать можно.

Алекс от скуки начинает глядеть на девочку, которой пришлось двигаться из-за них – и по всему видно, что она единственная такая, потому что тут для семьи стараются. Где тут уступить место, если для своих – едва хватает. А девочка сидит одна.

- Чего уставился? – заметила, застеснялась.

- Ты тоже смотришь.

- Не смотрю.

- Смотришь. Ты нас разглядывала.

- Думала – знакомые. Поэтому подвинулась.

- А, - это неправда, потому что подвинулась потом, когда он поставил на пол рюкзак, - долго ты тут?

- Со вчерашнего.

- Одна?

- Не твоё дело, - отворачивается, утыкается носом в колени.   

Шаги слышит, оборачивается – папа отчего-то возвращается раньше, точно не выходил.

- Не выпускают. Слышишь – вечером не выпускают. Хоть там что, - стоит над ними, не садится. Не хочет сидеть. И другие бы не хотели, но за два дня устали, выдохлись.

- Вечером нельзя, - говорит девочка, не оборачиваясь, - в темноте можно уйти, а у них под запись. Тут же порции.

- Что, кормят?

- Да-да, скоро ужин принесут. Мы вначале думали – придётся ходить в столовую, но её опечатали – это чтобы люди не бродили. Привезут на тележках. На обед были макароны с мясом, салат из капусты... – девчонка улыбается. Не может обижаться долго, по всему видно. И скоро ужин принесут.

- Только нужно будет самим встать и взять у них.

- Встанем, - говорит папа.

Алекс смотрит на маму.                                                   

Они встанут.

На ужин был хлеб, баклажаны, хорошее мясо. Утром пришли и забрали всех мужчин от восемнадцати до пятидесяти.

 

Октябрь

 

- Смотри. Как у нас был.

- Похож.

- Да вылитый. И царапинки. Пап.

- Откуда ему взяться? – но останавливается, рассматривает.

- Может, украли.

Отец поднимает радиоприёмник с прилавка, заваленного проводами, сервизами, пыльными вещами двадцатилетней давности.

- Украли? Из дома? Продал скорее?

- Продал? Кто?

- Да твой. Как его, - отец всё ещё держит в руках приёмник, - так бы и грохнул об пол, если это тот.

- Почему?

- Он войну объявил.

- Можно было не слушать.

Отец уходит смотреть свое – медленно, тяжело опираясь на костыль, но Алекс встречается глазами с продавцом – понимая, что не знает он о вещах, о фарфоровых тарелках, куклах с косами и бантами, зонтиках, фотоаппаратах, маленьких телевизорах, что свезли на блошиный рынок.

Приёмник стоит дорого. Дороже, чем когда отец его на первый заработок в автосервисе покупал. Ещё радовались, говорили с мамой: будут музыку передавать – всегда, целыми днями. Можно поставить на первом этаже и танцевать, отбивая пятки об пол. Первые пять лет танцевали с мамой.

А первый год и отец танцевал.

Оглядывается – отца не видно.  

Алекс кладёт приёмник в пакет и идёт искать его по базару.

А вечером, когда остались одни, отец спросил у Алекса – интересно, как там дед. При маме столько лет не спрашивали, друг перед другом молчали. Дядя Аристархос вначале кричал, потом перестал.

- Слышал – ездят, - медленно говорит Алекс. – Поехали?

Отец кивнул на костыль.

- Куда с этим. Только на смех этим чернявым.

Отец сидит в кресле, вытянув ногу на табуретку. Когда отец выпал из грузовика и повредил спину – первый же смеялся, едва оправившись. Снова ноги. Не всё ли семейство с ногами мучается, ну.

- Пап, я поеду.

Отец смотрит на странно-насмешливо, недоверчиво. Это новое – раньше смотрел презрительно или осуждающе, но ведь Алекс и не говорил никогда нового, только повторял чужое, услышанное. Поедешь – куда поедешь? Тридцать лет. Что ты тридцать лет думал, когда выгнали из центра приема беженцев, когда сказали – у каждого есть родственники на юге, устраивайтесь, как можете. Когда дядя выбросил из дома мусор и сказал – можете пока у меня пожить. Отец очень кричал, но у мамы было без улучшений, поэтому пришлось въехать в дядину гостиную, ещё хранившую запах побелки и краски.

- У тебя волосы седые. Поезжай.

- Как – седые? – Алекс ищет глазами зеркало.

- Не ищи. На висках – немножко. И здесь, - отец показывает на свою руку – большую, с проступившими тёмными венами.

Алекс смотрит на свои руки. Чёрные, сильные волосы поседели, точно выдохлись. Ну и что.

- Это безопасно. Возвращаются давно.

- Ты и дом не найдёшь. Будешь как дед – у моря сидеть.

- Как дед, - повторяет Алекс, - а где теперь дед?

Отец, когда они оставались одни, часто спрашивал Алекса – интересно, как там дед.

-Поезжай, - отец кивает, - можешь взять машину.

У «Опеля» давно плохо работает сцепление, а правое зеркало разбито. Но должно хватить. Три часа. А там ходить пешком, узнавать, спрашивать.

Алекс ставит на переднее сиденье белый радиоприемник. Отец, когда увидел, спросил – неужели работает? Нет, Алекс покачал головой, не работает, антенны нет. Только шумит.

Вместо антенны любая проволока сгодится, но Алексу не хочется останавливаться.

 

***

- Салам, - говорит мужчина, - вы кого-то ищете?

- Я.. – Алекс неловко наклоняется, пытается оттереть кровь со штанины, - кажется, ошибся. Тут была скамейка под деревом, голубая...

- Скамейка сгнила, - говорит Гохан. – Я принял тебя за твоего отца, Алекс. Скамейка сгнила, но мы можем сесть на крыльцо. Это рана?

- Нет, просто через забор... А что, другого прохода нет?

- Есть. Со стороны дороги. Там и машина может проехать. А старую дорогу закрыли ещё тогда.

- Почему?

Гохан не отвечает, и Алекс первым садится на крыльцо. Крыльцо новое, низкое – сидеть неудобно, пахнет краской и деревом. Выглядит дико, грубо – дом ветшает, а крыльцу словно бы ничего.

- Я вначале следил. Посуду помыл на кухне. Рамы красил. Крыльцо вон сделал, - говорит Гохан, - а потом как-то не до того стало, знаешь... Работа. И жена непривередливая, к беспорядку спокойная.

- У тебя жена?

- И жена, и сыновья. Спят. Разбудить?

Алекс качает головой.

- Аптечка. Принести что? От крови, - кивает на его штанину.

- Сейчас перестанет.

- Тебя призвали тогда?

- Да, но ненадолго. Везли куда-то в грузовике. И отца, всех. Потом привезли назад. Жили. А тут... – он посмотрел на гранат, на траву, - что?

- Кварталы на юго-западе закрыли, а тут разрешили жить.

- Как ты помнишь язык?

- Нашёл твои учебники. И тут много семей, в которых на двух языках говорят.

- Не запрещали?

- А кто?.. Был комендант, но до языка никому дела не было. Главное – чтобы на улице на своём.

Гохан молчит и не знает, о чём дальше. Цикады стрекочут.

- Слушай, мы тогда тут деда оставили.

Гохан молчит.

- Я не помню, где. Была больница, где-то в часе езды. Всё думал.

Гохан молчит. Потом встаёт и тихонько закрывает входную дверь.

- Мотоцикл  за домом. Не свалишься?

Через тридцать минут Гохан говорит, перекрикивая ветер, что почти приехали, но Алекс не узнаёт – ни трехэтажного здания в жёлтой плитке, ни гравийной дорожки, ни сада. Только роща, заросшая и заброшенная.

Они слезают с мотоцикла и идут к роще, и тут-то Алекс видит, что здание есть, просто деревья выросли кругом, оплели. Да и темно. Окна пустые, чёрные. Жёлтая плитка выцвела до белого, плита над входом рухнула и рассыпалась, и сквозь обломки проросла трава.

Они проходят через арку во внутренний двор и останавливаются.

- Это здесь.

А что?..

- Ты разве не хотел посмотреть?

Травы мало, потому что кто-то забросал песком. И на скамейках, на которых сидели старики, песок.

- Это не они. Это кто-то из медсестер – из наших – приходил тайком, приносил вёдрами песок. Сколько же они ходили...

- Я не понимаю... – Алекс оглядывается кругом, пятится. Что-то с песком не так, потому что его должно быть.

 - Врачи знали, что военные придут. Но сидели, ждали. И медсестры. Младший персонал отпустили по домам – чтобы успели собраться. Они пришли, сказали медикам – забирайте стариков. А те – как мы заберём. Транспорта нет, общественным не повезёшь же. Тут половина не ходит. Так что – нет, никуда не поедем. Тогда военные предложили уехать врачам одним, без стариков.

- И что, уехали?

- Кто-то уехал.

- Наверное, те, у кого семьи... Дети маленькие.

- Наверное. Остальные решили ждать. Не расстреляют же больницу. Бред. Через сутки патруль вернулся. Велели вывести пациентов во внутренний двор. Их привели, а кого-то привезли – понадобились всё кресла-каталки. Когда больные, медсестры и врачи стояли здесь, около скамеечек, военные в последний раз предложили персоналу взять личные вещи и пойти к автобусной остановке. Тут уж никто... 

Гохан замолчал и стал носком ботинка ворошить песок.

- Но потом их нашли? Родственники?

- Родственники разъехались. Многие решили не отходить далеко от города, так и встали лагерем на побережье. Потом и оттуда пришлось уехать. Нет, родственники не находили. Да и что можно найти? Песок.

Алекс подумал, что где-то здесь лежит дедушка, но под песком все одинаковые.

- Потом приехали люди с материка, стали давать пособие. Я долго жил на него, потому стало скучно. Пришёл в наш старый автосервис – а там никого, и табличка «Закрыто» на заправочном пистолете. Смешно, что заправку почти не тронули – так, окна выбили – наверное, деньги искали. Но твой отец всё забрал. Я прибрался, подмёл стекло, а через полгода вставил новое.

- А с поставщиками топлива как?..

- Везде люди хотят жить. Вначале остатки доливал, что в цистернах были. А потом появились, предложили. Сам знаешь, как бывает.

- Да, - хотя он и не знал.

- А потом наладилось, завертелось – пляж открыли, стали бани строить. Новые рестораны. Я один раз пришёл на море и увидел, что народу полно, что девушки лежат под зонтиками, а дети собирают камушки у полосы прибоя. И приезжают как обычные туристы – на неделю, на две... Никого не заставляют тут жить, хотя остались пустые дома – даже сейчас. А тут семья переехала одна, у них дочка подрастала – милая, работящая. Мне уже тридцать лет было. А она не ходила в школу, как и я, потому что правительство не сразу сделало новые школы. Так я замуж взял. Это она сейчас дома спала.

- Как зовут?

- Йонса. Вправду тоненькая, глазастенькая – травинка, клевер. Я к ней ласковый был, к сыновьям ласковый, - говорит Гохан, а потом поднимает на Алекса большие, постаревшие и усталые глаза и выдыхает так, как будто хочет заплакать, - Алекс, почему вы меня оставили?

 

октябрь, 2017

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

  

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Средний рейтинг: 2
Дата публикации: 02 ноября 2017 в 11:07