29
137
Тип публикации: Публикация
Рубрика: рассказы

Бабку Алик не любил. Терпел, потому что – куда деваться. Привезут, оставят, строго велят слушаться: с родителями не поспоришь. Он и не спорил, тихо бунтовал против взрослого произвола. Например, прятался от бабки под кроватью и сидел там упорно, не отзываясь на ее призывы и угрозы. 

Надо сказать, бабка тоже была та еще воспитательница. Детей она не любила, внука с трудом выносила, поскольку занята была своей бурной жизнью, так что взаимность у них была жгучая. 

Дело в том, что бабкой Нина Евгеньевна была лишь по причине существования Алика, возраст ее далеко не вышел пирожки печь и у окошка просиживать, внука поджидаючи. Была она высокой, крепкой, сухой, как богомол, пятидесятилетней женщиной, да с образованием, с профессией, да не с абы какой – преподавала иностранные языки в университете. 

Потому родители и таскали Алика к ней, в надежде, что бабка научит его английскому худо-бедно. Хотя это были «бессмысленные мечтания», как в свое время ляпнул на весь мир последний русский царь, оскандалившись. В шпаргалке у него было написано «беспочвенные», но от непривычки к публичным выступлениям Николай всех радеющих о благе России так и припечатал. Как и бабка Алика – она его «безмозглым ленивцем» погоняла и родителям постоянно дудела о бессмысленной трате своего драгоценного времени. Что тоже почти соответствовало действительности: ленив был Алик, откровенно и блаженно ленив и бездеятелен. А вот что безмозглый, тут, пожалуй, навет бабкин. Просто не могла она достучаться до внука, да не особо и старалась. 

Потому Алик и предпочитал подкроватное пространство: тесно там, уютно, полумрак и можно мечтать о чем угодно. Только пыльно очень, бабка не особо заморачивалась бытовыми делами, приглашала раз в месяц для генеральной уборки соседку Веру с нижнего этажа. Та тем и зарабатывала, что по квартирам ходила. Убрать, постирать занавески, ковры там выбить у кого есть и прочее. Не особо ревностная уборщица была, под кроватями лазать не любила, потому и катались там причудливые комки пыли. 

И вот в один день, отсидев под кроватью желаемое, Алик выбрался пред суровые очи бабки, глядевшей на него, поджав и без того узкие губы. 

— Мда. Весь в маму свою дорогую. – Бабка была классической свекровью, несмотря на свое высокопочитаемое и гордо несомое образование. – Обирай с себя этих dust bunnies и начнем мучение – быстрее закончим. 

Алик повертел головой, оглядывая себя, пытаясь понять, о чем говорит бабка и увидел на левом рукаве свитера воздушный, нежно-пушистый, пепельно-серый комок свалявшейся пыли. 

— Это ты его назвала зайкой? – заинтересованно спросил у бабки. 

У той не по-профессорски отвисла челюсть: 

— Ты понял, что я сказала? 

— Ну… да. Ты сказала, обери с себя пыльных заек. 

— Вообще-то не пыльных, а пылевых, и не заек, а кроликов. Однако… А ну-ка, пойдем в кабинет. Пойдем-пойдем. – Бабка проследовала негнущейся проходкой в комнату, обставленную исключительно шкафами, доверху забитыми книгами – вот там тоже было раздолье пыльным зайкам, Алик знал. Правда, не было места, где спрятаться, но за шкафами зайки жили точно. 

Алик бережно снял с рукава мягкий комочек и некрепко сжал в ладони. Ему казалось, что зайка там, в ладонной пещерке шевелит ушками, топочет лапками, вертится, дышит, любопытствует. 

Бабка начала урок и была жестоко разочарована: Алик тупил сегодня еще больше обычного. И она окончательно поставила на нем крест, о чем и известила родителей, приехавших забрать сына. Видимо, эмоциональные перепады были Нине Евгеньевне не по фэн-шую. Раз уверившись в тупости ученика, она желала оставаться верной себе. 

А когда ученик внезапно вышел из этого амплуа (бывшего ему, надо признать, вполне уютным и по размеру, позволяющему существовать в замкнутом, обособленном и вместе с тем необозримом мире), шатнув убеждения педагога и вызвав надежду на небесталанность как свою, так и вышеупомянутого педагога, а потом вернулся под кровать, тут уж нет ему прощения. 

Родители безропотно увезли сына, признав, что бабка права и решив дорогой нанять Алику репетитора. Дороговато, но на бабке сэкономить не вышло, увы, посетовала мать. Да и черт с ней, не слишком почтительно отозвался отец, сосредоточенно выруливая из закорючистого двора. Дальше Алик их не слушал, он был занят. 

Дома, в своей комнате, осторожно разжал руку и выпустил зайку на бликующую, полированную площадь стола. А потом долго сидел и смотрел на него, наблюдая, как от тихого дыхания колеблется легкое тельце. Мать окликнула его, зовя ужинать, Алик нехотя поплелся в кухню, быстренько проглотил котлету с гречкой и вернулся к себе. 

Стол был пуст. 

*** 
В детстве любые укромные уголки таят необъяснимую прелесть. Они одновременно пугают и притягивают, обещая защиту и награду за смелость, воздаяние за вольность и независимость воображения, за веру в чудо. Они многое обещают, но исполнение – это уже по части самого маленького человека. Насколько веришь, настолько получаешь. 

Дважды в год, по обычаю, Владимир Сергеевич с бывшей женой посещали кладбище. Долгие годы, весной и осенью, в день рождения сына и в день его смерти. Гладкое серое надгробье, глубоко врезанные буквы: Алик Белецкий. И даты через черточку, так близко отстоящие одна от другой, что отчество не потребовалось Алику никогда. 

— Сегодня ему было бы тридцать семь… — в голосе матери уже не было острой боли, только далекая, зыбкая, привычная тоска. — Надо же, тридцать лет прошло. Как быстро всё… 

— Ну… довольно банальностей. Еще скажи, бог дал, бог взял и прочую муру. — Владимир Сергеевич, недовольно нахмурившись, с досадой взглянул на женщину и закурил, присев на скамью в оградке. 

Елена не ответила, продолжая отмывать памятник от пыли и засохших брызг. В полном молчании провели они, давно уже чужие люди, положенное время на могиле сына и разъехались каждый в свою жизнь, едва попрощавшись. Что сводило их каждый год вместе, бог весть. Может быть, необъяснимая смерть сына, может быть, тайное чувство вины, может быть, усталая вера в нужность обрядов и обычаев. Бог весть… 

С чисто отмытого, сияюще-полированного надгробья вслед им смотрел улыбающийся, чем-то весьма довольный мальчишка. 

*** 
— Альберт Владимирович, можно? — молоденькая аспирантка просунула голову в едва приоткрытую дверь. Ну что за идиотская манера, подумал профессор, какого черта не войти полностью. Нет же, отклячит задницу в коридор и лишь почтительную морду предъявляет, своеобразный ритуал уважения. Дура. 

— Можно, Светочка, можно. Жду, начнем. — Он изобразил заинтересованность и удовольствие – тоже чертовы ритуальные тело- нет, душедвижения. Еще один день, еще один отрывок скучной повести о жизни преподавателя английского языка, профессора, доктора наук. 

Да уж, бабке нос утер, слов нет. Старая грымза сейчас гордится внуком, хотя и не без подозрений – чувствует подвох, да и обиду, все же не её выученик. Зато родственно можно гордиться – в тридцать семь Алик уже профессор, доктор наук. Бабка важно высказывается о породе и генах – смешно. 

Задумавшись, он засмотрелся в окно, на голые, по-осеннему зябкие и стройные деревца аллеи. Ноябрь. И вдруг ощутил странный сердечный спазм, задержал дыхание, вспомнил – ноябрь, тридцать лет назад, светлые, острые глазки, светящиеся под кроватью, человеческие зубы на нечеловеческом пушистом личике-мордочке, оскаленные в улыбке, мягкий запах пыли, легкость, восторженный страх, несколько шагов до чуда – его собственный dust bunny! 

Аспирантка с изумлением наблюдала, как всегда невозмутимый, корректно-приветливый и холодно-отстраненный профессор побледнел, посерел, резко встал, с грохотом отодвинув стул, и опустился на корточки, высматривая что-то под столом. Она уже хотела задать вопрос, когда он выпрямился и ее вторично, еще более поразило его лицо – торжествующее, восторженное, детски-счастливое лицо маленького мальчика, сладкоежки, ленивца и родительского баловня. Он смотрел на что-то, поднятое с пола, бережно держа это «что-то» в полу-сжатой ладони. Минуту, не больше, а потом с удовлетворенным вздохом закрыл глаза, запрокинул лицо и, секунду покачавшись, словно в раздумье, рухнул навзничь, широко раскинув руки. 

Светочка заорала не сразу, а потом долго не могла успокоиться, уже и люди сбежались на ее визг, уже и Альберта Владимировича увезла скорая, а она все видела белые, пронзительные глазки, на миг блеснувшие ей из взлетевшей ладони падающего профессора. 

*** 
Стол был пуст. 

Алик в недоумении оглядел его, затем пол в комнате, затем, уже психуя и чуть не плача, залез под кровать – зайки не было.

Так он и заснул в этот вечер – недоумевая, в слезах и одинокий, как никогда. Родители бесконечно спрашивали, чего он хочет и почему рыдает, сначала успокаивали, потом прикрикнули, потом снова пожалели и пообещали купить настоящего кролика – ничего, как всегда, не понимая. Алик давно подозревал, что родители не были детьми никогда. Потому что ну не могли же они з а б ы т ь. 
Значит просто никогда не знали. Вот он, Алик, не забудет никогда-никогда. 

Не забудет свой н а с т о я щ и й мир.

Он заснул, чтобы больше никогда не вернуться. 

Тихой, волшебной ночью под кроватью расцвело пушистое серое дерево. Оно шевелило ветвями, росло, росло, вздымая кровать, раскачивая Алика, выманивая его из глубокого сна. На ветвях его, словно мягкие войлочные листья, сидели пыльные зайки – много нежно-плюшевых, дышащих, воздушных зверьков. 

Алик спустил босые ноги с кровати и обнаружил, что не может достать до пола – тот был далеко. Далеко была вся его комната, словно он смотрел в перевернутый бинокль. А вокруг были пыльные зайки – светили белыми глазками и человеческими зубками, топотали лапками, шевелили ушками, любопытствовали.
Алик понял, что «никогда-никогда» – это сейчас. 

— Расскажите сказку о нас. – Потребовал он у заек, и те радостно зашуршали, залопотали, стали окружать его плотным облаком мягчайшей, тончайшей пыли. Он слушал их и улетал все дальше от своей комнаты, от времени, от отчества и взрослых побед. Улетал навсегда. 

*** 

— О господи, какое счастье, что я решила проверить его сон! – восклицала мать, судорожно затягиваясь сигаретами мужа. Она не курила, но тут уж было плевать – доктор только что сказал – еще бы пару часов и мальчика не откачали: сильнейшая аллергическая реакция, неизвестно на что, но выясним, выясним. 
Владимир, серый от переживаний, кивал и нетерпеливо поглядывал на двери, ожидая, когда их позовут к сыну. 

Доктор, молодой и энергичный, как и полагается нынче, вновь вернулся к родителям: 

— Должен сказать, вам повезло. Второй случай за сегодня. Мальчик, семь лет, ровесник вашего сына. Даже зовут так же – Алик. Правда не Альберт, а Александр. Слишком поздно привезли. Какая-то странная аллергическая реакция. Просто перестал дышать во сне, по-видимому. И весь покрыт серой мягкой пыльцой, что ли. Странно. Будем выяснять. А теперь можете пройти в палату.

Дата публикации: 24 ноября 2017 в 15:50