0
153
Тип публикации: Публикация
Рубрика: роман

Голоса в глубине дома заставили его умолкнуть. Приехала мать Шермана  Уоллис – некрасивая старая женщина. Но есть в ней что-то особенное.  « С ним Рой», сказала Палома, а м-сс Шерман ответила: «Лиан любит, чтобы приходили мальчики из театра».

Женщины вошли в спальню. Я встал с постели и приветствовал м-сс Шерман, она улыбнулась мне, подняла вуаль и поцеловала сына, потом села в кресло, положила на колени маленькую сумочку и, придав лицу выражение, которое должно было изображать скорбь,  достала из рукава мокрый от слез платок. Я подумал, что своим появлением она внесла какое-то облегчение в непростую  ситуацию. Это была экстравагантная  женщина, ей перевалило за восемьдесят, надо сказать, что жизнь  ее сложилась довольно благоприятным образом. Наивысшую честь Уоллис Шерман  делало то, что она завещала свою великолепную библиотеку и знаменитую коллекцию картин Библиотеке Конгресса США.  Несмотря на преклонный возраст, она продолжала жить активной  жизнью, в которой множество  впечатлений и дел обеспечивали равновесие в ее жизни. Она являла собой яркую, притязательную  личность, ориентированную на властную роль в отношениях, она никогда не брала на себя обязательство быть кому-то нужной и никогда не искала покоя в тихом одиночестве, к тому же достоинство и насыщенная светскими визитами жизнь, стимулировали глубокое чувство принадлежности к избранному обществу. Эта решительная, осмотрительная и расчетливая женщина  дорожила своим местом в обществе, она умела льстить и сама охотно принимала лесть, при этом, не впадая ни в ту, ни в другую крайность. Несмотря на вежливую манеру обращения, высказывалась она прямо и твердо. Она понимала, что ее сын вот-вот умрет, эта трагическая мысль воздействовала на ее иссякшее романтическое воображение и как женщина-аристократка, которая  ценит красоту и превосходно одевается, она не  только обдумывала свой траурный наряд, в котором на публике будет оплакивать сына, но и сочинила  ему эпитафию. Паломе стоило больших усилий найти ее. Она была в Сент Луисе, ее приезд стал событием в городе, она гостила у вдовствующей миллионерши, когда ей сказали, что Лиан умирает, она заплакала,  сказала, что не может в это поверить, уложила чемодан и на следующий день прилетела в Лос Анджелос.

 Палома принесла Шерману кусочек сахара. Большую часть дня он находился в наркотическом состоянии. Средство, которое он получал, изменяло его  обычное состояние, ему открывались потусторонние реальности, мистический реализм которых, его несколько вдохновлял, он говорил, что видел Бога.  Вот и сейчас он получил от Паломы кусочек сахара, сдобренный ЛСД.

-Не уходи, - сказал он, видя, что я проявляю смущение в присутствии его матери.

Миссис Шерман была необыкновенной женщиной, прежде всего  об этом говорил ее внешний вид: у нее была большая голова на короткой шеи, большая грудь и широкие плечи. В одежде предпочитала черный цвет. Черное ей к лицу.  Несмотря на  свои тучные формы и невысокий рост,  держалась она  с таким достоинством, что уже через несколько минут я начал видеть  в ней и в самом деле добродетельную великосветскую женщину. Из всех украшений у нее неизменной была коралловая брошь. Другим ее пристрастием были шляпы с вуалью, без которых она никогда не выходила на улицу. Тридцать лет назад ее свадьба с  неистовым герцогом  Дезе, потомком одряхлевшего французского рода, имела большой шум. То, что придавало образу жизни Дезе элегантность и несравненный блеск,                    а он  жил в роскошных апартаментах Дайтона хауз (независимо от сезона, он каждое утро получал букетик фиалок, которые слуга ставил в стакан на серебряный поднос с завтраком)  его действительно и убило.  Своим благополучием Дезе был обязан  только собственной  предприимчивости, в прямом смысле дружба с миллионерами обеспечивала ему сносное существование; как светское лицо, он часто присутствовал на аукционах, не пропускал премьеры в Метрополитен опера, председательствовал на общественных собраниях, и это давало представление об энергичной, романтичной натуре.  После внезапной смерти от сердечной недостаточности,  он оставил вдове огромные долги и маленький домик  с виноградником где-то в Ферне, на юге Франции. Друзья миссис Шерман считали его богатым человеком, так что в этом вопросе она обманывалась вместе с ними.  Некий автор статьи в  «Нью-Йорк таймс», лично знавший покойного, писал: « нельзя пройти мимо того факта, что покойный герцог часто  брал деньги не имея намерение их отдать. Но можно ли  человека, который искренне верил в свою честность, назвать мошенником и можно ли назвать лжецом, того, кто имел обыкновение говорить только часть правды?  Не оправдывая его, скажем, что герцог Дезе, имевший прирожденную склонность к роскоши, из-за своего чрезмерного тщеславия, в конечном счете, показывал себя таким, каким он хотел казаться – утонченной натурой, склонной к романтизму».

Я давно собирался спросить, но как-то не получалось. Наконец, собрался с духом и спросил:

-А, правда, что у вас русские корни?

-Нет. Моим отцом был шведский коммунист.

-Не герцог Дезе?

-Мне было почти тридцать лет, когда ма вышла за герцога.

-За настоящего французского герцога, - добавила миссис Шерман. - Конечно, я не знала, что на момент свадьбы, он был беднее Лазаря. Он скрывал, что потерял свое состояние.

-Значит, вы никогда не были в России?

-Я нет, а ма, там была. Не расскажешь, о своем путешествии по России?

-Господи, это было так давно. Страшно сказать, сколько лет назад.

- Больше пятьдесят лет, скажу я тебе.

-Вот именно.

-Интересно, где он сейчас?

-Кто?

-Уффе.

Миссис Шерман посмотрела на меня и сказала:

-Он говорит о моем первом муже Уффе Андерсоне, - потом перевела взгляд на сына и сказала – Вряд ли он жив.

Я посмотрел на Шермана, потом на его мать, она теребила край платья и о чем-то думала.

-Расскажи о России, - попросил Шерман. Он казался вялым, сонная усталость, сквозившая в его взгляде, могла вот-вот погрузить его в дремоту.

-Лиан, ты в третий раз зеваешь. Может, поспишь немного, - спросила она.

-Не хочу.

-А как у тебя голова, еще болит?

-Нет. Давай, расскажи о России. Ты ведь там была.

-Была там. Э. В Москве была, как-никак Россию видела

После этих слов, миссис Шерман задумалась. Прошла минута.  Она опомнилась, вздохнула и, подняв плечи, сказала:

- Я прожила яркую жизнь. Господь благословил мои старания. После свадьбы мы с мужем отправились в Стокгольм, чтобы познакомится с его родителями. Там он  и признался, что коммунист. Это было в 1940 году. Началась война. Из Швеции на русском самолете мы полетели в Ригу, оттуда в Таллин. На следующее утро на другом самолете мы прилетели в маленький русский город Великие Луки. Я была воодушевлена предстоящей встречей с этой страной и еще в самолете испытывала волнение от мысли, что увижу новый мир, хотя в американских газетах писали, что в этой стране творится, черт знает что. Те, кто сам ничего не видел, разумеется, верили газетам. Конечно, в каких-то безобразиях можно было сомневаться, террор видели не все.  Помню на таможне грязную комнату, безвкусно обставленную грубой мебелью, на всех полках, тумбах были расставлены  бронзовые  бюсты Ленина и Сталина,  а так же гипсовые статуэтки женщины с молотком, женщины с книгой. На подоконнике, представьте себе, в банках из под варенья были полевые цветы. У нас имелось письмо из Российского посольства в Стокгольме, поэтому мы быстро прошли официальную процедуру, а вот тем, кто прилетел с нами ждать  пришлось несколько часов, пока их багаж осмотрели на таможне. Мы вышли на улицу, сели на скамью, вокруг которой валялись окурки  и стали пить  сладкую воду из зеленой бутылки, светило солнце, мы с интересом  разглядывали  местность: через дорогу виднелись ветхие дома, обсаженные чахлыми деревьями. В стороне на холме я увидела развалины белой церкви.  «Какая же тут нищета» - подумала я.  Спустя пять часов мы летели в Москву, столицу Страны Советов. Внутри нам дали  почитать брошюру  « Счастливая жизнь в СССР». Против ожидания  Москва не привела меня в восторг, дома лишены красоты, административные здания выглядели тяжеловесными, мрачными и были плохой копией западных образцов. На улицах много людей, не меньше, чем на Бродвее вечером, магазины были закрыты. Купить что-либо за деньги вообще было трудно. Знаете, грязь и убожество домов, где жили простые люди, просто невероятная, мы прогуливались вечером по улицам, я заглядывала в окна и видела  в тесных комнатах убогую мебель и железные кровати. Не было среднего класса, практически все население составляли неимущие люди. Коммунисты упразднили сословия, во имя социального равенства. Но как раз это обстоятельство  и делает их в моих глазах особенно глупыми. Хотя здесь, быть может, больше лицемерия, ведь социализм, по сути, представляет собой классовое общество и состоит из привилегированного класса  правителей и совершенно бесправного класса  подчиненных. Равенство, оно тут ни при чем.  По Москве мы ходили не один час, - процедура обмена ваучеров на билеты на транссибирский экспресс заняла два дня -  я видела собственными глазами город.  На главной улице – грузовики с песком и досками, окна в домах тряслись от постоянного потока грузовых машин,  громыхали тракторы, автобусы.  Личных машин мало. На перекрестках  движение регулировали  женщины, стояли и махали  палками. Вместо привычных кафе и ресторанов, русские ели в столовых, не переодевшись, и это их не смущало. Еда была ужасная, меня тошнило от нее, от тарелок  и грязных стаканов с настойкой  из сухих яблок и изюма. У них это называется компот. Чего уж проще!  На Красной площади я увидела большую очередь, люди стояли часами, чтобы увидеть мумию Ленина.  Толпа выглядела однообразной, апатичной, я не смогла уловить индивидуальные различия между людьми в России. Женщины носили платья, плохо скроенные и пошитые из плохой материи, заметила, что  большинство не имели чулок. Если здесь женщины носили шляпки, то в России – платки. Вот я и говорю, что мне не понравились их озабоченные лица, простые платья и грубые туфли.  Я нашла также, что мужчины были одинаково одеты,  в потертые пиджаки, черные брюки,  словом, неопрятны. Мало старых людей без бороды.  В целом от людей осталось впечатление однообразия.  Была иллюзия, что социалистическое общество развивается, идет к прогрессу. В это верили. Я сомневалась, что в царстве пролетариев люди могут обеспечить себе достойную жизнь.  Раньше у людей была недвижимая собственность, да и движимая тоже, но коммунисты  просто все отобрали. В магазинах продуктов очень мало, за мясом и маслом  большие очереди, чуть не час стоять приходилось. Люди злые, ругались между собой и толкались. Повсеместно читали лекции о целях общества. Какие еще могут быть цели, если люди плохо питаются, терпят несправедливость и нужду.  Заметила, что жили лучше только чиновники из административного аппарата, а так же  те, чья работа связана с политическими интересами страны. Простые люди: рабочие, крестьяне, продавцы, водители автобусов, строители, словом, самые отсталые слои,  жили, как правило,  в переполненных убогих домах, плохо питались. Улицы обсажены тополями преимущественно,  много также рябин и каштанов. Был июнь, на ветках висел дымчатый тополиный пух, он плавал и в лужах. Много неопрятных, а то и просто грязных людей, - не хватало мыла. Нас предупредили, что пить воду из крана опасно, воду надо кипятить. И еще одно, нам сразу сказали: «никому ничего не говорите».  Меня угнетала нищета, бесправие и бесприютность этих людей. Даже собаки на улицах были какие-то несчастные. Чего же от них хотеть, они тоже были голодными. Люди жили в наемных квартирах, дома старого типа тоже переполнены, они принадлежали государству, как  и земля. У меня сложилось впечатление, что равенство означает то, что все простые люди уравнены в бедности. Нет, от убожества не вылечишь! Знаете, я тогда подумала: так и кажется, что люди не умеют радоваться.  Мне их было жалко. Бедные люди. Мало им революции, еще социализм терпят. Руководители у них имеют какое-то особое положение, по всякому делу они собирают советы. Простые люди сидят в зале, смотрят на стены, увешанные пропагандистскими  плакатами,  и слушают, а руководители сидят за столом, на котором обязательно имеется графин с простой водой и граненые стаканы,  и говорят, что социализм непобедим, потому что основан на демократии.  Вообще, насколько я поняла,  в России на все нужно разрешение. Так вот, на заседаниях они что-то планируют, говорят на что расходуются средства,  разбираются в каких-то положениях, что-то одобряют, обязательно ругают капиталистов и их пособников – их называют – вредные элементы и, как водится, составляют отчеты. Пропаганда  вбивает  населению в голову, что социализм – это высший порядок и учит им восхищаться.  Тогда мне показалось, что не все верят, что скоро многое изменится. Никогда б не смогла полюбить Россию. Господи, как это ужасно, когда человек не может жить своей жизнью! А в России люди принуждены к коллективной ответственности, мало кто может вести жизнь по собственному усмотрению.  К тому времени в стране были взорваны и уничтожены тысячи церквей и монастырей, в городе разрушали - просто не поверите -   красивые фасады старых домов. Говорили, что они свое отжили. То, что я видела собственными глазами, случилось неподалеку от стен Кремля.  Но новые, современные здания, которые строили взамен, были гораздо хуже. «Добром это не кончится», - думала я. Что-то тут было не так. Я сама не могла разобраться. Муж мне объяснил, что русские хотят создать совершенно новое  планируемое общество, может быть он и прав в своих рассуждениях, но это не помогло мне понять, зачем они уничтожают архитектуру. Откуда мне было знать, что потом они возьмутся за людей. Как странно воплотились их мечты! Во дворе дома, в котором мы остановились,  под вишневым деревом вечером люди пили чай из самоваров, дом был обветшалый, запущенный, как и все остальные. Когда я спросила, где у них туалет, женщина в вязаной кофте показала пальцем на сарай. Русские любят цветы: на каждом окне  горшки с цветами, в основном герань и фикусы, что нравится всем и каждому.  Из России я привезла ночную рубашку, воротник был вышит крестиком красными нитками. Мне все не нравилось, но муж сказал, что социализм еще молод, не развит, а раз это эксперимент, мы должны быть готовы многое принять.…  В Москве я не увидела ни одного парка в нашем понимании, они больше похожи на жалкие клочки земли с чахлыми деревьями, которые посажены ровными рядами. Хотя я видела один просторный парк, где устраивают сельскохозяйственные выставки, там были фонтаны, на скамейках сидели люди и читали газеты.… Так что я говорила?

Я посмотрел на Шермана, он слушал прикрыв глаза  и сказал:

-Вы говорили, что ваш муж…

-Ах, да!  Я слышать не могла про эту их демократию.

-Вы с ним вернулись в Америку?

-Да. Когда мои родители узнали, что он коммунист, начался большой скандал. Решили, что я сошла с ума. Мать сказала, что не потерпит в своем доме коммуниста, кем бы он ни был. Ее мало тронуло то, что нам приходилось жить у друзей, она считала, что выйдя за коммуниста, я скомпрометировала себя. Мы прожили вместе четыре года. За это время я узнала о нем больше плохого, чем хорошего. По этой самой причине мы развелись в 1945 году.

-Он остался в Америке?

- Не совсем так. После войны уехал в Россию. Когда я посмотрела замечательный фильм « Я был агентом ФБР» мне многое стало ясно. Не сомневаюсь, что Уффе был агентом Кремля. Они все получали деньги оттуда. Безумцы! Они ввергли огромную страну в пропасть и надеялись осуществить свои планы в Америке.  То ли от бедности, то ли от чего, ему не нравилось жить в Советском Союзе, который коммунисты успешно превращали в ад. Он вернулся сюда, он и раньше не скрывал, что Америка лучшая страна в мире. Ему нравилось, что в нашей стране люди могут настаивать на своих правах и живут под началом Бога. На самом деле он ценил в американцах щедрость и простодушие.  Понимаете, он  мне сказал, что в России ему пришлось  не только подчиняться дуракам, но и просить у них разрешение и какие-то справки.  Все эти разговоры о демократии  э-э-э… ему опротивели и были неприятны. Влияние пропаганды не изменило его, но лишь укрепило его во взглядах на Советы и на Западный мир.  Он очень сердился. Дошло до того, что жизнь в России измотала его вконец, он все бросил и уехал.  

-Как  его жизнь сложилась потом?

-Стараясь как можно меньше вспоминать свое прошлое, Уффе не мог уже говорить о том, что он – коммунист.  Ему хотелось утешения, безопасности и комфорта. Что ни говори, это нужно всем. У нас тут, слава Богу, с этим просто. Я написала своему другу в Чикаго, он владел обширным поместьем за городом, и попросила дать Уффе какую-нибудь работу. Он ему дал. Уффе потом не раз благодарил меня за то, что получил  работу садовника. Услуги в этом не было. Я просто избавилась от бывшего мужа. Ведь вернувшись в Америку, он тяготился денежными заботами. Он раздражал меня, я терпела его возле себя из сентиментальности,  в сущности, я вынуждена была давать ему деньги. Четыре года в браке. Нельзя сказать, что это ни к чему не обязывает.  Стало легче, когда он уехал.

-Куда вы из Москвы поехали?

-Да. И вот, наконец, пришел день отъезда.  На железнодорожной станции нам пришлось в течение трех часов сидеть на наших чемоданах и ждать. Неподалеку рыли канаву, и я с удивлением смотрела на  русских женщин, выполнявших тяжелую работу. Я не привыкла видеть женщин, которые копают землю и носят кирпичи.  Мне было жаль страну, где мужчина и  женщина равны в умении физически работать. Вокруг сновали туда-сюда люди, у некоторых вместо чемодана были  мешки или узлы из куска материи или скатерти. Наш поезд отправился на пять часов позднее расписания. Невероятно!  А это было так. У нас с мужем были билеты в первый класс, все девять дней до Владивостока мы были вдвоем. В купе рядом с нашим разместилась норвежская писательница, которая  покинула Норвегию из-за немецкой оккупации. Мы познакомились, наша дружба продолжалась до самой ее смерти в 1949 году в Америке. Ее звали Сигрид Уинсет, мы все вечера проводили в беседах, поэтому путешествие через Россию в Сибирь нельзя считать утомительным, пусть даже все те девять дней и были сплошным кошмаром. Я начинала каждый день молитвой  за тебя, дорогой и любимый сын мой, мысленно я благословляла тебя и посылала тысячу поцелуев. Единственная радость, которая у меня была, исходила от тебя, бесценное мое сокровище. Мне важно было одно: твое благополучие.  Мой муж неплохо говорил по-русски, ему компанию составил так называемый сопровождающий, - маленький, лысый человек с усами - всю дорогу он  изо всех сил старался быть нам полезным и пытался расспрашивать мужа о его делах, рассчитывая, что он поведает ему во всех подробностях свою миссию. Вот уж нет!

-Наверное, он  был шпионом.

 - Похоже на то.  Откуда у него такое пылкое рвение в защите наших интересов?  Какая была ему необходимость  сопровождать нас? Что-то он мне не нравился.  Такой угодливый, что погладить себя даст.  Сомневаюсь, что мы знали его под его собственным именем. Душой нашего вагона был  приветливый американский врач, он работал в Финляндии и возвращался домой в Нью-Йорк. Этот умный и утонченный человек ни разу не высказал нравственного суждения,  не говорил о Боге, но всем открылось, что  он совершенно порядочный и что духовность его глубже, чем у других. Мы все были под его влиянием.  Я привыкла к удобствам пульмановских вагонов, которые не только в Америке считаются последним словом роскоши на железной дороге, так что в некоторых отношениях транссибирский экспресс, построенный еще до русской революции, можно было назвать вполне удобным, но два серьезных недостатка портили впечатление: за все время нашего долгого путешествия в ванной комнате ни разу не было воды, что повергло нас всех в ярость. В Америке мы бы возмущались этим плачевным обстоятельством, но в России это  попросту бессмысленно.  Другая беда – духота, просто хоть кричи!  Дело в том, что окна в купе открыть было невозможно, их заколотили гвоздями. Нам объяснили, что окна закрыты потому, что пыль может разрушить обшивку стен вагона и коврики на полу. Их странным образом чистили, скажу я вам.  Тут и начинается забавная сторона этого дела.  Сразу после завтрака в купе входила неопрятная, совсем некрасивая  женщина с красным  потным лицом, она набирала полный рот воды из граненого стакана и разбрызгивала ее по коврику, после чего подметала коврик метелкой. Каждый раз, когда она появлялась в дверях, я хватала с пола тапочки, в которых ходила по вагону, и с ногами забиралась на диван. На второй день нашего путешествия, когда эта уборщица таким способом чистила коврик, мокрыми оказались и мои тапочки.  Ее  звали Соня, она тяжело дышала.  Пейзаж, расстилавшийся перед нами по обе стороны дороги, до самого озера Байкал,  был очень однообразен, как и деревни – все были похожи одна на другую. Ничто не говорило о безмятежной, здоровой жизни. Смею уверить вас, повсюду царило уныние и запустение.  Сельскохозяйственные поля чередовались с лесами, которые состояли в основном из березы, ольхи, иногда сосны, редко дуба. Вдоль железной дороги  можно было видеть стога сена. Иногда за окнами мелькали стада коров, бросалось в глаза, что все они одной и той же породы. В Америке  обычно отпускают коров  пастись по  зеленым полям и они, звеня колокольчиками, вольны ходить где им вздумается, отдыхают в тени деревьев. В России коров содержат в соответствии с какими-то принципами: русская корова не может сама выбирать себе лучшую траву, их сгоняют в одно место, они бродят по вытоптанной земле в тесноте, на небольшом клочке земли, окруженном колючей проволокой.  У меня сложилось впечатление, что у русских крестьян во много раз меньше мелкого скота, гусей, овец, коз, кур, чем у американских фермеров. К тому же в России нет сыроваренных заводов по западным образцам. То, что я видела, было старым строением из красного кирпича, похожим на фабричное здание с обвалившимися печными трубами и  грязным двором. Трудно себе представить, что в этом невзрачном, полуразрушенном  доме делают сыр. Сдается мне, что в этой стране могли бы производить  очень хороший сыр и другие продукты, если бы русские были столь же трудолюбивыми работниками, как американские фермеры. Мне думается, что не только коллективные хозяйства  душили  и убивали частных владельцев, но и отсутствие свободы предпринимательства в тоталитарном государстве. Где же в этом  новом мире должна быть красота? Вот вопрос. Рухнула надежда найти ее в людях. Коммунисты убили душу России. И господь это принял. Я и говорю. На всем пути следования я так и не заметила каких-либо следов процветания социалистического общества. Только нищета и  сплошные нелепости.  Впечатления  от всего, что я видела, были разные и могут уместиться в одно слово – убожество!  Хотя, казалось, что в Сибири, жизнь проще и лучше, чем в той части страны, которую мы проехали. Природа там пребывала в первозданном состоянии. Наш поезд проносился мимо лилово-красных ковров кипрея, который в России зовется «иван-чай», местность зачастую была заболоченной, тут и там виднелась молодая поросль, низкорослые березы, осина; там, где лес вырубили темнели пни, кое-где  попадались мосты через реки с камышовыми берегами, огромные болота. В моих воспоминаниях нет ничего более волнующего, чем виды дикой природы в Сибири.  Было приятно вспоминать кое-что. Даже и сейчас… Я видела  белые и желтые маргаритки, тысячелистник и зверобой на железнодорожных откосах. Уже ближе к Байкалу я увидела  на лужайках  ярко-красные тюльпаны.  Я столько слышала о Байкале, фотографии видела, а вот он какой. Говорят, это озеро было на земле еще до того, как  появились люди.  Каждый раз, когда поезд где-нибудь останавливался, а это случалось довольно часто, иногда прямо в  густом лесу, и мы стояли по целому часу, пропуская встречный поезд, - многие пассажиры выходили из своих душных купе, где они ютились в тесноте, на полках в три этажа и бросались в траву. Однажды я вместе с другими женщинами пошла на луг и принесла букет полевых цветов.  Вот бы вернуться в то давно ушедшее время! Мы поставили цветы в бутылку, воды было мало,  и я  добавила в бутылку чай. До самого Владивостока у нас не было достатка обычной питьевой воды, мы пили чай, даже полоскали рот чаем, когда чистили зубы. Некоторые пассажиры, те, кто уже знал трудности пути, брали с собой в дорогу чайники и кастрюли. Они  выбегали с чайником  на станциях, для того чтобы набрать кипятку в буфете.  Поначалу мы старались где возможно покупать минеральную воду, но уже на третий день у нас с мужем началось расстройство желудка; наш милый доктор сказал, что видит причину этого именно в минеральной воде и мы  перестали покупать воду. Хуже пришлось Сигрид, ее покусали клопы и она не переносила еду, которую приносили из ресторана, она жаловалась на тяжесть в желудке, говорила, что у нее опять тошнота. Действительно, еда была никудышней, но хочешь не хочешь, приходилось есть то, что давали.  Мне понравился черный хлеб, но у масла и сыра был неприятный вкус – их  запах  напоминал отрыжку, какая бывает у грудных детей.  Насколько я поняла, запас еды, которой нас кормили, был сделан в Москве, по дороге он не пополнялся.  Таким образом, с каждым разом еда становилась все хуже и хуже.  То-то и оно! Но еще хуже было то, что нам не давали овощи.

-Вас кормили картошкой?

- Да что ты! Основной едой были каша и макароны серого цвета.

-Серого цвета?

- В том-то и дело. Что они, низкого качества, понятно. Положение с едой улучшилось, когда мы проезжали через Сибирь. Каждый раз, когда поезд останавливался, к вагонам бросалась целая толпа женщин, они  продавали лесные ягоды, пирожки,  сушеную рыбу и отварной картофель с укропом. Помню, стакан земляники стоил один рубль. Наш милый доктор, которого  все полюбили - за его искренность  и непосредственность,  за время пути подружился со старшим официантом, он каждый вечер приносил ему чай. Это был красивый и добрый парень, он симпатизировал Америке и был склонен считать жизнь в СССР ужасной,  и доктор, когда мы приехали во Владивосток, хотел было сделать ему подарок, но наш сопровождающий или, быть может, наемник секретной службы, уж и не знаю, как его назвать, сказал, что  доктор не должен оскорблять советского гражданина предложением чаевых.  Это немного искусственная поза.  Несмотря ни на что, доктор посчитал, что дружеский подарок  не может быть оскорбительным и в знак уважения  подарил Ване зажигалку  Zippo, у того от волнения  даже задрожали руки, когда он взял ее. Конечно, Ваня не отказался принять подарок от доктора.  Путешествуя по России, я пришла к выводу, что жизнь в этой стране требует от человека  постоянного напряжения сил, что люди в этой стране боятся говорить то, что они думают.  У них нет никакой уверенности.  Вы же понимаете, они  вынуждены скрывать свое недовольство, так что люди по возможности  неохотно повинуются режиму. Дело в следующем: государство избрало жестокий принцип, положив в основу власти  насилие,  поэтому нет ничего удивительного в том, что в стране повсеместно допускаются  бесчисленные  несправедливости. Не раз я восклицала: «О Боже!»  и думала, скольких людей придется Ему утешать, если он вздумает спуститься с Небес.  Нередко я видела в глазах людей зависть, презрение  и злобу от сознания, что нельзя  свободно дышать, иначе говоря, в России находят естественным  ненавидеть тех, кто лучше. В самом деле, они наслаждаются этими чувствами. Это, конечно, мое суждение. Мелкий чиновник упивается своей ничтожной властью, ему  ничего не стоит обидеть или унизить беззащитного человека.  И кроме всего прочего -  у русских очень плохие дороги, куда более отвратительные, чем в Китае  и  вдобавок ужасные туалеты.  В жизни не дышала такой вонью. Это просто невообразимо.  Я вхожу в эти подробности для того лишь, чтобы дать лучше понять, насколько их новый мир отличался от всего остального.  Я вот чего не понимала, почему вместо канализации русские роют ямы. И почему в стране, где  есть санитарно-эпидемиологическая служба, ничего не делается?  Почему людей отправляют на принудительные работы?  Когда я думаю о том, что видела, я заключаю, что  население не верило  в коммунистические идеи  по-настоящему.  Если бы меня спросили, чего было больше – хорошего или плохого, я сразу бы ответила, что плохого. То, что там кричат о демократии, ничего совсем не значит: ее как  бы и вовсе не существует.  Пропасть между качеством жизни в  России и в Америке была слишком велика. Конечно, о России я думала мало, большая  холодная страна, расположена довольно далеко, история замешана на крови, словом, призрачный мир, о котором у меня были весьма смутные представления, однако,  за время путешествия многие вещи стали обретать смысл.  По-моему, не было никакой великой борьбы за новый мир, все  сводилось к тому, что население подчинялось негодяям и все притворялись, лгали в каком-то кошмарном спектакле, который,  в сущности, ни на что не опирался.  Я говорила, что в ванной комнате воды не было никогда, мы умывались и чистили зубы в туалетах, а их было всего два, в каждом конце вагона. Каждое утро мы должны были стоять, ожидая своей очереди, в пижамах, с полотенцем на плече, держа в руках туалетные принадлежности.  Вы и представить себе не можете, сколько такое положение дел причинило нам неудобств.  Часто воды в туалете не хватало. Вот они прелести советского счастья! Однажды мы ждали целый день, когда наконец поезд прибыл на станцию, где другой паровоз, остановившийся на соседнем пути, с помощью шланга наполнил запас воды в нашем поезде. Вообще, осталось впечатление, что человеческая жизнь в России не являет собой большую ценность. И в самом деле, со стороны государства нет стремления к сохранению здоровья  своего народа, но те, кто управляет страной, обнаруживают большую озабоченность своим собственным, они лечатся и отдыхают в закрытых, специальных больницах и санаториях.  Заметьте при этом, что в  нашей стране помимо государственных организаций, которые  со всей очевидностью заботятся о здоровье  и культурном развитии нации, много частных организаций помогающих  в той или иной степени отдельному человеку в деле сохранения его здоровья и в деле обретения личности. Во время путешествия я видела много несчастных, обездоленных и вообще плохо одетых  людей и, принимая во внимание диктатуру их партии, у меня возникла мысль,  как деспотичной власти удается удерживать в сфере своего влияния миллионы  бесправных людей?  В самой основе  советской власти есть нечто порочное. Но самое худшее, корень всего зла в том, что система уничтожает индивидуальности. Люди бедны и совершенно бесправны. Они думают лишь об одном – о том, как обмануть государство. Я полагаю, что несправедливость  составляет какую-то часть любой системы. Вот только в условиях социалистических отношений она преобладает. Мои впечатления подтверждают суждение такого рода. Чем дальше мы продвигались вглубь Сибири, тем безрадостнее была картина жизни. Достойно удивления, что города вдоль Транссибирской железной дороги все как один выглядели столь же мрачно, сколь однообразно по общему виду,  дома большей частью были  непритязательными, запущенными, а то и просто убогими, а вот  красивые  здания, которые мне приходилось видеть, были построены в царское время.  И все же несмотря ни на что, было так приятно выходить из вагона на разных станциях, видеть новые места, наблюдать толпу на перроне и все такое. Я привыкла видеть на фасадах вокзалов  красные флаги и огромные портреты Сталина, Молотова и других  советских лидеров, правда, при этом возникало впечатление их  навязчивой избыточности, какой-то ритуальной повторяемости, что ли. Примечательно, что почти перед  каждой станцией  разбит скверик с клумбами неприхотливых цветов, но главным  украшением, конечно же, была  серая статуя Ленина. Мошенник обрел бессмертие. Он давно умер, но русские из года в год продолжали сочинять историю его жизни. Эта жертва мистификации и  сам был мистификатором, осатаневшим от своей бессовестной лжи. Очередной вокзал и вот вам еще одна статуя Ленина. Все одно и то же: его изваяниями была наводнена вся страна, и это производило неприятное впечатление. Но это не все.  Вместо привычной для нас  рекламы, на зданиях были развешаны плакаты  и лозунги, прославляющие советский режим, их обычно вывешивали по случаю каких-то торжеств и  потом оставляли висеть, насколько можно понять, проходили дни, месяцы, они линяли под дождем и выцветали под солнцем. У меня сложилось впечатление, что в Сибири люди живут лучше, я видела сады с яблоневыми деревьями, огороды, на лужайках паслись козы и коровы, деревни казались менее запущенными и однообразными. При этом у меня сложилось впечатление, что здесь люди  беднее, чем в Центральной части страны, где нищета не была такой очевидной. Больше мне нечего добавить относительно чего бы то ни было.  К станции «Тайга» мы подошли в середине ночи.  Ночь была влажной и душной. Все изнывали от духоты, несмотря на то что поздно вечером прошла  ставшая уже привычной гроза. На соседнем пути стоял состав из цельнометаллических вагонов с  зарешеченными окнами, раздвижные двери были чуть приоткрыты, мы увидели много мужчин, женщин, детей, которые тесно столпились перед  дверями, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Было темно, станционные фонари освещали солдат вооруженных ружьем с примкнутым штыком, они оцепили состав. То, что среди арестованных были дети, невероятно. Но не мешает лишний раз напомнить, что советская власть нуждалась в рабском труде, она создала принудительную систему, которая под любым удобным предлогом осуждала  людей на каторжные работы: не давая неопровержимых доказательств вины, человека арестовывали, судили и, попирая все человеческие права,  отправляли на строительство заводов, разработку угольных шахт, вырубку леса, рытье каналов и строительство дорог. В целом, насколько я могу судить, в Сибири велись большие строительные работы. Повсюду было великое множество казарм, бараков, жалких лачуг и строящихся сооружений разного рода. На улицах маленьких городов, мы видели множество солдат и плохо одетых людей, включая женщин и детей в лохмотьях. На вид они были очень худы, некоторые явно страдали рахитом. Мое сердце разрывалось от жалости. Посудите сами, какова была моя  досада,  из-за того, что я ничем не могу им помочь. Возникает мысль, что если власть допускает, чтобы страдали невинные дети, то жестокость по отношению к ним только ускорит ее падение. Рано или поздно это произойдет. Знаете, я никак не могла увязать в своем сознании раздутый миф о советской демократии  с теми условиями, в которых она осуществляется. Вы хотите знать мое мнение? По всей России я видела нищету культурно неразвитого народа. Хотя существует мнение, что среди русских много  художественно одаренных людей, их дома,  церкви, которые мне довелось увидеть,  одежда и декоративно-прикладное искусство не вызывали во мне особого восхищения, таким образом, ничто  мне не говорило о красоте и  изысканном вкусе. Совершенно очевидно и то, что в  бедной, порабощенной стране, управляемой партией, навязавшей огромные страдания русскому народу и задушившей свободу,  которая сосредоточила все усилия на том, чтобы контролировать население, бесправные люди вряд ли будут  готовы объединиться вокруг привилегированной касты Кремля. Таким образом, талантливые люди, которых система не смогла поглотить и одурманить пропагандой, не имеют никакой возможности развить свой талант. Строительство нового общества путем подавления и ограничений было напрасной тратой сил. Нет ничего удивительного, что русские остановились в своем развитии и продолжают деградировать. Их прошлое породило их будущее. Но, оставим рассуждения. Был вечер, когда поезд прибыл на вокзал во Владивостоке. Как и следовало ожидать, машины, на которых нас должны были отвезти в гостиницу пришли с опозданием в два часа, так что все это время мы провели в здании вокзала. Внутри, как всегда, было полным-полно людей, они сидели и лежали на своих мешках и узлах с вещами.  Рядом с нами на скамье сидела миловидная  худая девушка, в перекроенном по своей  фигуре платье, у нее был выпуклый лоб, тонкая шея, узкое лицо, она была беременна: достаточно было взглянуть на нее и становилось ясно, что ей  недостает  заботы и денег. Ко всему еще она была очень молода и мало что понимала в любви.  Словом, я вообразила себе всю ту нужду и жестокость, которые только могут ее мучительно тяготить и жалость переполнила мое сердце. Я стояла у стены, стало быть, была на виду.  Она заметила, что я  внимательно смотрю на нее. Постепенно она поняла, что я сочувствую ей и это создало между нами  какую-то духовную связь. Я не знала русского и не могла заговорить. Когда мы собрались уходить, я улыбнулась ей и подарила свою кашемировую шаль.  Надо вам сказать, когда мы шли вдоль стены, я  увидела сумасшедшего  старика и уже не могла отвести от него взгляда. Это был худой старик со спутанной бородой, на нем была грязная солдатская шинель, подвязанная веревкой.  Он  ходил  вперед и назад по вокзалу, заглядывал людям в лица и что-то говорил, они отворачивались от него, но он продолжал  говорить, иногда он останавливался,  брал из ладони крошки хлеба и отправлял их в беззубый рот, при этом он смеялся, должно быть, какие-то мысли в его голове вызывали к жизни очередную пантомиму, он  гримасничал и размахивал рукой.  С ним творилось что-то непонятное. Когда он прошел мимо меня, я почувствовала сильный запах мочи, меня даже передернуло, конечно, бездомному трудно держать себя в чистоте, но подумала я о себе: на мне была грязь, которую я собрала во время путешествия по России и мысль о том, что в гостинице  я смогу принять горячую ванну, меня ободрила. Но стоило мне увидеть грязную ванную комнату в гостинице и саму поржавевшую ванну, которая была просто ужасной, как я тут же решила, что лучше я останусь грязной до такой степени, что грязь слоями будет лежать на мне, чем приму ванну. Этого следовало ожидать. Зато спальня, несмотря на запущенность, была относительно чистой. Я села на деревянную кровать и стала смотреть на потолок  расписанный золотом. В углу в кадке стоял большой фикус, на истертом паркетном полу лежали красные ковры. После  тесного вагона и  дорожных неудобств было  так приятно расположиться в комнате. В этом отеле было много беженцев из разных стран, они жили, ожидая парохода «Харбин Мару», на нем должны были отправиться в путь и мы. Я лежала на постели, когда вернулся Уффе, мы были голодны, и он пошел раздобыть какой-нибудь еды. Он принес кусок хлеба и плоскую консервную банку сардин. Мы решили разделить скромный ужин с доктором, и пошли к нему. Он ходил по комнате с бутылкой уксуса и куском ваты и давил на стенах клопов, это надо видеть.  У меня в глазах потемнело. Да, так это все и было на самом деле. Слава богу, клопы нас не покусали, лечь в постель мы не решились, - и  что же вы думаете? – мы легли спать в пальто прямо на полу. Утром пошли смотреть  местные достопримечательности. По сравнению с Владивостоком Омск, Иркутск, Чита, так же как и все другие советские города, которые нам довелось увидеть, кажутся чистыми и ухоженными. Владивосток просто безобразен, почти все дома были в плачевном состоянии, но место расположения города, несомненно, выбрано хорошо. Город построен по берегам бухты на небольших склонах, а бухта эта очень красивая. И вот наконец наступил тот день, когда мы должны были проститься с советским раем. Этот день начался с сильного дождя. Я стояла у окна и наблюдала за очередью в маленький магазинчик, расположенный на другой стороне улицы. До открытия оставалось больше часа, но люди уже стояли в очереди, все они промокли до нитки, как я поняла, в магазине продавали чай и кофе.  Все это правда. Тут к нам в номер зашел доктор, очень довольный, он сказал, что всем  велели собраться внизу с вещами и паспортами. Нас повезли в морскую гавань. Те бумаги, которыми в свое время снабдили моего мужа в русском посольстве в Стокгольме, помогли и здесь: нам с Уффе  не пришлось открывать чемоданы.  Между тем меня попросили лишь отдать оставшиеся рубли и выдали квитанцию, которую я смогу предъявить, если когда-нибудь снова приеду в Россию и захочу получить свои рубли обратно. У меня было их не так много, где-то около 80.  Я очень пожалела о том, что не отдала их той беременной девушке. У доктора в чемодане нашли бумаги, спросили, что там написано, он сказал, что это страницы дневника, который он вел, работая врачом  в Финляндии, ему не поверили. Бумаги забрали,  при этом дали понять, что если в бумагах найдут клевету на Россию, он  окажется там, где на окнах решетки, так что лучше ему сразу признаться: ждать пришлось очень долго, пока приехал переводчик, он подтвердил, что это всего лишь медицинские записи. Наконец тревога миновала, и доктор едва не заплакал от радости, когда  получил свои бумаги обратно, потому что это была рукопись книги, которую он писал  уже несколько лет. Какое это было счастье войти на борт «Харбин Мару», увидеть моряков в чистой морской форме, чистые каюты с чистыми постелями, ванной комнатой, выложенной кафельной плиткой,  в ресторане столы были накрыты белоснежными скатертями, а когда я увидела на столах апельсины и персики, чувства мои пришли в волнение...  Я на всю жизнь запомнила этот день.

 

История была рассказана, я поднял глаза на м-сс Шерман, она смотрела на спящего сына.

Дата публикации: 13 января 2018 в 23:11