4
44
Тип публикации: Критика
Рубрика: рассказы

В придорожных зарослях загородной трассы возле деревни Останкино прячется копань с незамысловатым названием Новая Яма. Глубиной не больше человеческого роста, площадью чуть меньше футбольного поля, выглядело озерцо как спортивный стадион поселкового масштаба: водяная гладь напоминала ровное поле для командных игр, по периметру взросшие кусты с деревами вырисовали бурлящие трибуны. Во времена закладки современного посёлка Школьного на Жареном бугре экономичные строители разработали ближайшее песчаное место, чтобы на развёрнутое строительство не возить песок откуда-то издали. Бульдозеры раскидали по сторонам верхний плодородный слой почвы, изменив ландшафт обширным углублением, и из середины выбрали чистый песок. Построив нужное количество жилых коробок, строители про карьер как-то благополучно забыли и, не ровняя землю, ретировались. Но матушка-природа про развалы не забывает и быстро забирает под свой контроль любые бесхозные места. Заброшенный котлован первой же весной заполнила водой, вокруг одной половины рассадила молодой березняк, омофор над другой заполонила кустарником различной пышности. Местная ребятня тоже не упустила возможность приложить усилия и на половине кустарника вытоптала пляж с подходом к месту купания, а оставшейся заводи с невысокими обрывистыми бережками, на которых ввысь уже тянулись подросшие стройные берёзки, отметила засидками для ужения рыбы.

 

Не ахти какая крупная рыба водилась в Новой Яме. Рыбачили тут только старшие группы детсада да подопечные начальной школы. На удочку можно было порадоваться юркими гольцами размерами с палец первоклассника и карасиками в пару вершков. Мальчуганы постарше мастерили из больших консервных банок рыбацкие «морды». На «селёдочную» банку натягивали старую суконку, в центр которой была вшита берестяная трубка диаметром со спичечный коробок, изнутри бересту обмазывали для приманки вымоченным хлебным мякишем и на ночь забрасывали столь необычное орудие лова в заводи, привязывая к колышку бельевой верёвкой или толстой проволокой. Чуя необычайно заманчивый аромат, косяк оголодавших гольцов набрасывался на хлеб и, объедая горловину, консервировал себя в небольшое внутреннее пространство западни. Если рядом с косяком гольцов плутал замечтавшийся карасик, то и он вбивался внутрь тем же голодным потоком. Домашние кошки мякали от счастья, когда счастливый обладатель сего диковинного рыбацкого творения возвращался домой с полными пакетами только что выловленных «консервов».

 

Ребятня постарше предпочитала лазить за уловом под новояменные береговые кочки с плетёными ивовыми корзинами, которые обычно от осени до осени без дела висели на чердаках деревенских домов. Только в конце лета взрослые в них нуждались, когда деревня собирала урожаи и рыла картошку. Рыбаки из корзин выбирали лишь карасей и змеевидных вьюнов, тоже изредка попадавшихся в движущуюся под водой плетёнку, мелочь же просто выпускали обратно в воду. Ну, а молодёжь повзрослее Новую Яму в целях рыболовства посещала редко. Разве что у костра на вечёрках посидеть, погреться, когда прохладно, искупнуться в жару, ну или по нетрезвой лавочке поиздеваться над тихим водоёмом малым бредешком.

 

Однажды, собрались мы с моим другом Славкой порыбачить удочками. С раннего утра, естественно – когда самый жор. Какого мы были возраста, сама История не помнит, внешне же мало чем отличались от большинства малолетних деревенских шалопаев, с утра до вечера занятых своими только им известными делами. С вечера на «лисапедах» посетили для рытья вертлявых тёмно-красных навозных червей компостные отвалы колхозной фермы. Каждый уважающий себя рыбак знает, самые вкусные червяки водятся в преющих под соломой навозных кучах, а на их земляных собратьев рыба клюёт лишь в редкие голодные годы. Наковыряв небольшую консервную банку наивернейшей наживки, мы как обычно спрятали её в ближайших новояменных кустах.

 

Весь последующий вечер, красочно мечтая о необъятном улове, я и Славка скрупулёзно налаживали самодельные снасти блестящими крючками, грузилами и новёхонькими поплавками, на которые ещё стрекоза не садилась. Длину лески проверяли просто – прямо с деревенского крыльца забрасывали удочки в дорожную лужу, при этом сматывая леску с конца удилища или наматывая обратно, выгадывая наилучшую длину. Катушками в те времена деревенские пацанята избалованы не были, вот и приходилось до всего доходить своими «вумными» головами. Изрядно устав от радостных приготовлений, смотали снасти, распрощались до утра, решив проснуться и встретиться до восхода солнца, и по зорьке занять наилучше прикормленные места рыбного озерка. Конкуренция среди подростков по утрам всё же существовала.

 

И вот, «ранним» утром ближе к полудню, когда колхозники уже шли на обед, я проснулся первым и побежал будить друга, чтобы успеть ещё сегодня претворить в жизнь намеченное. Он проснулся от стука в окошко, возле которого всегда ложился спать в преддверии рыбалки, и мы стремглав помчались осуществлять вчерашнюю мечту. Когда появились на Новой Яме, случайно застали последнего выспавшегося на природе рыбака нашего же возраста, который сматывал удочки и со знанием дела приговаривал: «Чё-та сёдня клёва нет!» Слова его нас не встревожили, мы быстренько отыскали в кустах загодя припрятанную банку с наживкой, расположились поближе друг к другу и стали разматывать удочки. Банка, как оказалось, прикрылась не плотно, и за ночь добрая половина червячьей братии благополучно удрала, видимо не желая быть заживо съеденной голодными подводными обитателями. Но и эти мелочи остановить нас не могли, ибо в карманах всегда на всякий случай припрятан ломоть белой булки, чтобы можно было ловить рыбёшку на хлебную крошку, когда той червь в пасть не лез.

 

За нескончаемый час редких поклёвок мы поймали всего по тощему гольцу каждый. Рыбацкое счастье готово было задавать наводящие вопросы о несостоятельности неоправданного действа, как вдруг неожиданно громко зашелестел близрастущий кустарник. Шуршал там кто-то, шуршал, подламывая ветки и подогревая наш интерес, и, наконец, вывалился на тропинку. Нашим очам предстал ещё более припозднившийся рыбак Балеля, пятившийся из кустов задом и с видимым усилием тянувший за собой длинное удилище, тонкий конец которого то ли зажался чем-то, то ли содранными снастями за что-то зацепился. Устав бороться непонятно с чем, Балеля дёрнул что есть силы последний раз и неожиданно плюхнулся на копчик. Пробубнив какую-то неразборчивую белиберду в сторону злополучных кустов, Балеля встал, деловито оглядел вырванный у зарослей прут и развернулся к нам. Как обычно босиком, с закатанными под колено штанинами, в мятой рубахе без пуговиц, завязанной на пупке двойным хулиганским узлом – шпана шпаной! Быстро посерьёзнев, новый рыбак деловито поздоровался своим неподражаемым шепелявым выговором, немного растягивающим каждую шипящую согласную:

–– Ну щ-щёво, лыбаки, хлюёт?

–– Чай, да-а, улов девать некуда! – иронично прошептал Славка.

–– Вы щ-щёво моё мефто заняли? – начал задориться Балеля.

–– Тебе мест мало, что ли? Смари, вся Яма пустая.

–– Мефта полно, но вы моё любимое заняли. Я тут фигда ловлю.

–– Мы первые, так что к нам вставай или иди, ищи другое.

–– Щ-щёво тут толкатьфя-то! Одному мефта мало. Пойду длугое найду.

 

Балеля, плюгавенький белобрысый оболтус дошкольного возраста, не выговаривающий половину букв алфавита, хотя и выговариваемой половиной он с трудом загромождал свою речь, прекрасно подходил под образ настоящего деревенского сорванца-беспризорника, неосознанно влезающего во все значимые и незначимые события деревни. Круг его общения был привычен к малопонятному перешёптыванию звуков, поэтому всё сказанное понималось с полслова. На тот момент Балеля был самым младшим пацаном в семье, имеющей семь детей. Три старших брата, он и три младших сестры. Жизнь и постоянные гонения со стороны братьев уже успели его научить крутиться иногда на грани выживания, прихватывать в основном по мелочам всё, что плохо лежит, подворовывать неспрятанное, правдиво врать и без последствий выворачиваться из самых нелепых ситуаций, в которые он постоянно попадал в силу своей неугомонности. Иногда его смекалке можно было только завидовать, хотя намного чаще применялась она совсем не на добрые дела…

 

Балеля примостился у берёзок в десятке метров от нас и мы, наконец, рассмотрели его рыболовные снасти. Удилище представляло собой длинный тонкий дубец, вместо лески грязная капроновая нить, поплавок – пробка от винной бутылки, грузилом служила мелкая железная гайка, а крючка не было вовсе.

–– У ваф ефть запафной хлюфёк?

–– Откуда? Только на удочках, – пожадничали мы оба, потому как у каждого запасной крючок всегда был приколот на отвороте воротника. А он на рыбалку собрался и без крючка?!

–– Ну и не наду, без ваф обойдуфь!

Сорванец взглядом обшарил берег, заметил вдалеке пепелище давно умершего костра и с умным видом напропалую ринулся к нему. Пошвырялся в кострище несколько минут и прикончил томительные ожидания заинтересованных мальчишек старым заржавевшим гвоздём, убедительно повертев кривой железякой перед нашими утёртыми носами:

–– И без ваф обойдуфь, голе лыбаки!

Уселся тут же на землю и занялся оснасткой капроновой нити доселе невиданным крючком. Промучившись некоторое время, бывалый рыбак с помощью сучков и собственных зубов согнул-таки закопчённый гвоздь в нужную геометрию и, нехитро намотав под шляпку «хлюфька» капроновую нить, опять снизошёл до товарищей:

–– А чейфякоф дадите?

–– Червей не жалко, бери. Всё равно в этом  болоте рыбы нету.

 

Для ловли Балеля расположился поодаль у заводи, слывшей безрыбной. Сидел тихо, изредка что-то бубнил себе под нос и следом прибегал к нам за новым «чейфяком». Ну, как изредка – почти каждые пять минут. И не из-за внезапно начавшегося клёва – поклёвок как не было, так и не начиналось. То ли черви сбегали при виде ржавого гвоздя, то ли на толстый «хлюфёк» по-хорошему не насаживались, но до закидывания удочки похоже дело так и не дошло. В результате, психанув на мелкие неудачи, неуёмный рыбак выцыганил у нас кусок хлеба и затих у своей кочки целую вечность. Тут уж невтерпёж стало нам:

–– Балеля, у тебя хоть немного клюёт, а?

–– Ни щ-щёво не хлюёт.

–– Вот и у нас ни поклёвочки. Балеля, а как ты на рыбалку-то без крючка собрался?

–– У меня удофька в куфтах была плиплятана. Фоловал кто-то. Мою заблали, а эту лядом блофили.

–– Теперь понятно, почему у тебя удочка такая. А червей почему не накопал?

–– Щ-щёво плифтали, и чейфяков тофе фоловали. Не шумите, и так ни щ-щёво не клюёт.

 

Новая Яма притихла, даже ветерок за берёзки убежал. Не одна стрекоза успела выспаться на стоячих поплавках, пока мы грезили долгожданными поклёвками, как в скором времени тишь водоёма потревожили всплески трепещущего по воде рыбьего хвоста. Мы со Славкой от неожиданности как очнулись, побросали свои правильные удочки и сорвались на смотрины. Балеля вытащил из бездны огромного серебряного карася длиной в пядь. Мы и подумать не могли, что в нашей Яме такие гиганты водятся. Пока бегали за брошенными удочками, чтобы пристроиться на кочках возле более удачливого рыболова, тишину стадиона потряс повторный всплеск видимо такой же громадины. Когда завистники были уже готовы закинуть свои фирменные снасти в полуметровую зону досягаемости Балелиной пробки, третий серебряный лапоть трепыхался под ногами конкурента. Прибрежная поросль зарукоплескала порывами невесть откуда появившегося удивлённого ветра. В общей сложности не прошло пяти минут, как Балеля выловил из жадной Новой Ямы трёх серебристых карасей, просто огромных по нашим понятиям размеров. Не спрашивая разрешения, мы потеснили удачливого рыбака, и спустя минуту три пары мальчишеских глаз, не моргая, упирались взглядами в два ленивых поплавка и одну тоже заленившуюся винную пробку.

 

Стойкие буйки безмятежно кланялись друг другу от дуновений лёгкого летнего ветерка, с интересом кружившего над столь рыбным балелиным местом. Поклёвок даже мелких больше не было ни у кого. Стрекозы снова начали засиживаться на поплавках, давая осознать, что раз уж их тут больше ничего не тревожит, то и нам вроде-как пора отсюда двигать. Чем больше проходило времени, тем сильнее таяли наши со Славкой рыбацкие мечты. От зависти безудержно свисали сопли, слёзы предательски катились по щекам, показывая настоящую обиду и беспомощность. Балеля сиял, мы рядышком нюнили:

–– Миш, дай по карасю, – сопливилось с одной стороны. Надо же, вспомнили, Балелю Мишей зовут.

–– Ну, Миш, ну ты же три штуки поймал, раздели на всех, – канючилось с другой.

–– Офтаньне, щ-щёво плифтали? Вы не дали мне хлюфька и я вам ни щ-щёво не дам!

–– Ну, Миш, ну пожалуйста!

–– Офтаньне говолю! Фсё, в этой луфе больфе лыбы нет! – категорически отрезал Миша, когда его терпение закончилось, намотал нить вокруг удилища, забрал целлофановый пакет с богатым уловом и быстро исчез в том же кустарнике, в котором шуршал пару часов назад. А мы так и остались на водоёме шмыгать соплями, всё ещё надеясь выловить свою «Серебряную мечту».

 

До сих пор мы со Славкой думаем, почему в тот день Новая Яма одарила завидным уловом одного Балелю, да ещё на этот подлый гвоздь с винной пробкой?.. Зато узнали, что собой представляет та самая рыбацкая удача! 

Дата публикации: 14 января 2018 в 13:15