41
441
Тип публикации: Совет
Рубрика: рассказы


Швейцар снова что-то сказал администратору и испуганно посмотрел на меня.
– В чем же дело? – спросил я. – Значит, есть для этого какая-нибудь причина?
– Там один человек недавно сошел с ума.
– Не каждый же, кто там живет, сходит с ума.
– Ну, все-таки… – уклончиво ответил администратор.
Тогда вмешался швейцар.
– Он сошел с ума ночью, – сказал он вполголоса, – я хорошо помню, было сорок минут четвертого, когда он в первый раз закричал.

К. Г. Паустовский  "Книга скитаний" /Пламенная Колхида/.

Не понимаю путешественников. Много раз я смотрел в их глаза и не видел ни радости, ни покоя. Беглецы, странники, бесприютники. Они останавливаются в нашей гостинице на пару дней и мчатся дальше. Я хочу сказать: «Останьтесь, вы не видели всех чудес Батума, не дышали вязкой сладостью магнолий возле Орта-Джаме, не пили турецкого кофе, сваренного на песке. Да что кофе, не пробовали тончайшие хачапури, сыр для которых привозят из Мухунцети. Вы ни разу не становились добрыми от густого "Ахашени", что лучше всего брать у Шалвы-толстяка, потому что он скорее откусит свою руку, чем разбавит вино. Не спешите уезжать, позвольте себе немного настоящего счастья».

Так я хочу сказать, но вместо этого открываю дверь и провожаю гостей поклоном.

- Невыносимая влажность! Ужасный климат! – жалуются они.

- Доброго пути, - скромно отвечаю я, как и положено швейцару.

Но думаю иначе. Мне жаль их. Только однажды я не прятал мысли за привычной степенностью, умолял не покидать Батум, грозил и плакал. Старики не стесняются слёз.

Я помню все подробности той ночи. Она была похожа на тысячу других, но стала особенной. Дождь лил вторые сутки, обрушиваясь на город неудержимым тропическим потоком. Мутное море бесновалось, поднималось громадными волнами и бессильно падало на пирсы и лодочные причалы. Поскуливая, оно откатывалось назад, чтобы налиться грохочущей яростью и снова броситься на песок и камни. Широкие пальмовые листья трепетали на ветру, будто шёлковые сорочки, забытые на верёвке нерадивой хозяйкой. В такую ночь мы никого не ждали, к тому же свободных номеров в гостинице не осталось. Но после заката в дверь постучали, и молодой русский попросился на ночлег.

- Простите, мест нет, - вежливо сказал я.

Гость растерялся. Он стоял у порога насквозь мокрый, пошатываясь от усталости. В свете керосиновых ламп его влажное лицо отливало голубовато-белым, словно рыбья кожа под плавником. Хозяин, господин Малхази, пожалел молодого человека и предложил ему разместиться в мансарде. Я чуть было не закричал, что этого делать нельзя. Но сдержался, и лишь напомнил хозяину, что комната под крышей неудобная, холодная и пользуется дурной славой:

- Один постоялец сошёл там с ума.

- Но другие не жаловались, - возразил господин Малхази.

- А как же наша репутация? Там видели крыс.

Хозяин задумался.

- Мне некуда идти, - вмешался русский, - я согласен на любую комнату.

Возражать дальше не имело смысла, это могло вызвать подозрения. Пришлось отвести гостя наверх по тёмной скрипучей лестнице. Он прикрыл дверь, а я остался внизу, ожидая самого худшего. Ещё днём дочь хозяина, томная пышнотелая Ламара, жаловалась на головную боль. Узкие коридоры пропахли уксусом от её компрессов, ужин остался нетронутым.

- Этот ливень меня убивает, - жалобно повторяла она, - я чувствую плохое. Слышите, как воет в трубе? Приму сонные капли и постараюсь забыться.

Ламара рано закрылась в спальне, а это верный знак, что нужно быть начеку. Я ничего не мог изменить, только ждать и надеяться на благополучный исход ночи.

Когда все разошлись по комнатам, и гостиница погрузилась в неподвижный липкий мрак, я сел у подножья лестницы. Глупый немощный старик на кривобком стуле. Мог ли я кому-то помочь? Сомневаюсь, но должен был попытаться.

Щербатые ступени винтом уходили вверх, напоминая обкусанные ногти великана-дэва. Пронырливый сквозняк холодил ноги, отчего моя кожа покрылась мурашками. В мансарде не шумели, наверное, гость лёг спать. Я охранял его, Ламару и собственное будущее. Ветки деревьев на улице гнулись от ветра, царапали ставни, и этот звук отдавался зубной болью. Я не боялся заснуть, слишком велика была моя тревога, слишком громко ударялись о железную крышу капли дождя. Так гулко и тяжело, что невозможно расслышать шаги, когда настанет время. Ламара не придёт, она знает, что мансарда занята. Но не знает он. И скоро будет здесь.

После полуночи стало тихо, буря улеглась. А может быть, я всё-таки задремал. Но громкий вопль, полный животного ужаса, застал меня врасплох. Он доносился из комнаты под крышей. Бил в затылок, словно могучий кулак. Лишал рассудка.

Постоялец из мансарды стоял на лестнице, одной рукой держась за стену, а второй царапая горло, словно что-то душило его. В глазах молодого человека разливалась та же бездонная влажная тьма, какая бывает у погибающих животных – собак или лошадей.

- Это была смерть, - хрипло выдохнул он и упал без сознания.

Я закричал, призывая помощь. Забился в истерике, захрипел, изображая сердечный приступ, стараясь выиграть время, отвлечь прислугу и взволнованных гостей от комнаты под крышей.

Вскоре гостя привели в чувство, меня отпоили вином, успокоили. В мансарде никого не нашли, только чердачный люк оказался незапертым.

- Пальцы… пальцы, - задыхался русский. – На потолке. Ползут в комнату. Белые толстые черви - его пальцы. Он голодный. Жуёт свой язык. Он смотрит на меня сверху, он ухмыляется.

- Кто – он? Кто? – допытывался господин Малхази.

- Он. Убийца.

И так по кругу, снова и снова. Гость скорчился в кресле, заботливо укрытый хозяйским одеялом. Его черты закаменели, медленные слова спотыкались, будто у пьяного. Мы не узнали подробности. К счастью.

На рассвете я, наконец, отправился домой.

Гоча сидел на полу нашей крошечной гостиной, обхватив колени могучими волосатыми руками и глядя в одну точку. Я зажёг свет и сел рядом.

- Зачем ты снова полез на чердак и в мансарду? – мягко спросил я. – Ты напугал постояльца. А если бы тебя поймали?

- Я сам испугался, - дрожащим голосом ответил он. – Хотел видеть Ламару. Она обещала, что мы встретимся.

- Знаю. Но тебе не надо с ней дружить.

- Ламара добрая, я её люблю. И она любит меня.

- Нет, - вздохнул я. – Ты ей нравишься, но по-дружески. Она тебя жалеет. Ламара выходит замуж, она бы сказала тебе сегодня.

- Ты врёшь!

- Не вру. Её мать и тётки уже покупают приданое. Забудь о ней.

Мой взрослый сын, наивный и ранимый, словно несмышлёный ребёнок, застонал от душевной боли. Бедный Гоча, обделённое судьбой дитя. Мне было так же больно, даже больше. Он спрятал в ладони мясистое лицо, крупное тело трясло от беззвучных рыданий. Я не мог его утешить, просто сидел рядом и гладил по голове. Пусть Господь благословит тех, кто способен находить слова для раненых душ, мне же подобное не дано.

Утром Гоча покинул меня. Взял немного денег, еду и уехал.

Но я жду. Каждый день высматриваю знакомую широкоплечую фигуру на Бульваре, ищу на набережной. И верю, что сын вернётся. Батум полон счастья, никто не покидает его навсегда. Да, это единственное, во что я верю.

 

Дата публикации: 03 февраля 2018 в 15:46