0
79
Тип публикации: Критика

или Сказ об том, как меж Тургеньевым и Толстым едва дуэля не вышла

(обосновано на реальных исторических событиях, все персонажи вымышлены и сходство с любимыми писателями имеют лишь внешнее)

   19 мая 1861 года, в аккурат через три месяца по выходе судьбоносного александровского Манифеста, на открытой веранде усадьбы Афонасия Шеншина, развлекались с утренним чаем "на бекрень": покудова безбородый, но уже проявляющий начатки писательского гения, граф Лев неКолаич Толстой, с ним, успевший затвердеть в своих сочинениях про записных охотников и глубыководных собак, потомственный дворянин Иван Сергеич Тургеньев, а также и сам хозяин имения - немалоизвестный фетиш-стихотворожник, прозванный за то самое Фетом.
Имение Шеншина основной своей частию находилось в селе Степановке, об чём хозяин, не стыдясь, но выкатывая очи далее носу, вспоминал при каждой удобной беспричинности. Не преминул он сделать сие и нынче. Мог ли догадываться этот могучий брунет-бородач с огромными плечами, разумом дитяти и едва уловимой повадкою варана в лице, к какому невероятному последствию приведёт это всегдашнее его упоминание?

- Что же супруга ваша, Афонасий Афонасич? Неужто как и прошлый год взапуски с курями носится? Ась? - тихонько спросил Иван Сергеич деликатно взяв под локоток левой свою правую, мизенцем которой благородно выковыривал из зубов лавсановое зерно.
- Ну что вы, ахрибратец мой, - Шеншин горизонтально раздвинул бороду тарелкой и улыбнулся по-краковски - высунутым языком. У нашей Маняши, две недели как совсем новое увлеченье!
Тургеньев мило скривил ухо, выказав предлинный интерес.
- Эммануила ведь по-французски учит, - громким шёпотом продолжал хозяин, - и успехи по-ра-зи-тель-ны!
Лев неКолаич, услыхав это, вздрогнул и дико покосился на слюнявчик Иван Сергеича, но потом вроде бы успокоился и даже закурил. Хозяин всё же заметил перемену в графе и потому, немедля всщетинищившись шеей, позвал тонким голосом куда-то вверх: "Звезду-уля!  Звездулик, ведь так и чай простынет, не пора ль?!"
   Гости вскинули в ожидании носы. Тут, отчего-то не сверху, а левее веранды, послышалось шуршание и рваное пыхтенье.
Шеншин так и опоясался улыбкой.
- А вот и мы! - он подался обеими ногами через перила, остальной же частию оставаясь в где был, навстречу пухленькой женщине при очках и платье желтушного оттенка, передвигавшейся на корточках и тянувшей за собою на кожаном шнурке пятнистого, как вначале подумалось гостям, пса. Однако, когда она подкорячилась на совсем незначительное расстояние, они  - граф, снова, как бы испугавшись, а Иван Сергеич – умилившись,  узнали в питомце дарёного Тургеньевым в прошлую осень шерстяного двуцветного хряка. Тот тяжело вздымал бока и глядел на окружающее в точности через такие же очки, как у хозяйки, только притянутые к морде не лескою, а резиночкой.
Когда все расселись за столом, Лев неКолаич, шумно хлебнув, нарушил гремучую тишину томившимся на душе вопросом.
- Марь Петровна, тут Афонасий Афонасиевич давеча сказывали будто вы Эммануила с французским мирить выдумали?  И совсем небесполезно?
- Если не сказать более, Лёвошка! - хозяйка всё не могла надышаться, - Нынче, например, "futur dans le passe" муштровали. Да вы, я вижу, в сомнениях?! Эманьюэль, Эманьюэль, паг ле ву фгансэ?!
- Уи! - блеснул способностями хряк.
   Мария Петровна, победно - снизу вверх, поскольку с корточек вставать отнекалась, поглядела на графа и почесала Эммануилу под вымячком.
- Шарман... - кашлянул Тургеньев, разводя руками в коленях.
- А вот на это мы ещё поглядим, - раздражённо шмыгнул щиколоткой Толстой, - я ведь таких как вы, Иван Сергеич, душек-шарманщиков, в Крыме, арапничком пятерых удавил!
   Шеншин грузно засмеял себя. Тело его колыхалось, что твой чесночный студень и, кажется даже, раздавался похожий запах. Марь Петровна принюхалась и начала подхихикивать, несознательно дёргая за шнурок, отчего Эммануил не находил себе равновесий.
Горячо болтая взглядом, Тургеньев думал, как же он ненавидит своего протеже. Ведь молод, небесталанен, хорош для пользования дамами, опять же, герой военной севастопольской кампании, не какой-нибудь там тетеревоед-шкурятник, а натурально - боевой офицер. Когда случиться, умеющий и пулю в лоб вколотить и по-матушке с верхотурой припечатать.
   Ходили слухи, что солдатня жалилась на Толстого самому полковнику Девяткину, даже просьбы бумагами оформляла. Мол, на сельском постое жить под этаким началием нету никаких возможностей! Вскакивает до свету и давай в зеркало лобызаться, да так раскатисто, что всех собак настрапалит. Собаки брехать, а граф на это злится и зачинает сперва зеркалу рожи корчить, потом зубы выворачивать, а вскоре и сам на себя, так брешет, что у сельских рожениц молоко в грудях сворачивается в клубок. А стоит солнцу первым лучом заиграть, Лев неКолаич за бритьё принимается. Картина весьма жуткая и безотрадная. Выносит на двор корыто с варёной водою и ставит её на крупную тюльку. Кладёт туда бритвень, портупец, и восемь обмоток солдатских, благодушных. Палкой какой-никакой размешает, да и её ко всему протчему присовокупит. Потомыча сам полностью забернётся в этот настой,  да на спине распластамшись, колени к ушам приладит. Нащупает лезвий под собой и, не смущаясь ни индюков, ни петухов, бреется повсеместно, только вот лица, спаси бог, не касается!
Бабам же сельским от него совсем продыху нет: едва завидит какую и не глядя ни на возраст, ни на положенье прыгает на руки и дитятю из себя корчит. Няньчи его, агу-агу, сранки, агу-агу, меняй! А ведь и роду непростого и усов - целых два вырастил!..
   Тут Иван Сергеич почуял будто кто ногу ему ест. Дёрнулся, за брюки себя схватил и ощерился хмуро - по-бесовски, сразу видать - Эммануила на подозрение взял. Мотнул головою от подлокотника до кресельной ножки, да под стол и уставился.
   А Лев неКолаич, даром времени не теряя, также думал про Тургеньева нехорошее: "Спаниель чёртов! Полагает, ежели моноклю нацепил, так и право писательское в себе имеет! Ну уж нет, голубец мой. Ты, наперво, забей зарядом в пушку друга, помоев гильзой похлебай, да вражину боевой мордою до смердозадия пугни, а уж вследствие того в литераторы меть! А то одни амуры с цыганками на уме! Добро бы ещё баба как баба, так оно бы и не зазорно сказать, но ведь то ж Виарда! "Лупата, горбата, на темени заплата", -  так про неё Марь Петровна заявляет. И помимо воли вспомнился графу случай, забыть который и хотелось бы, да невмочь.

   В Париже это было. Мадам Полена мало не с января строила прожекты по взбаламучиванью столишного болота А здесь и повод образовался - заезжий итальанский баритон, об котором по ночам скучали себя замужние, и не так чтобы совсем, парижанки. Этот высокий, кудрявый, смуглый skot, отвергавкавший до того все приглашения в свет, вдруг, не понять, чем и как, принял одно такое от мосье Бельведьярского, собиравшего у себя по субботам едва не четверть культурного Парижа.
   Виарда, узнав об том, три дня пальцы ломала, прикидывая, какою бы эффектной штучкой обойтись с итальанцем, пока не надумалось ей нежно накормить того нечаянным цветочком со своей шляпки. И оригинально, и не без намёков, и трат больших за собою не потянет, и фурора не избежать. В кондитерской мадам Плие заказала она исполнить из марципана брошь в виде розочки, а в мастерской шляпника Медузьева - белую, с жемчужной ленточкой, шляпку. Оба мастера, поклялись земли откушать, ежели в срок не уложатся. И кушали, благодаря усильям троих clochards подкупленных заказчицей для обустройства мнимого наводненья пруда Ля Виллет. Поэтому, вследствие вынужденного переполоха, временных эвакуаций и уплаты неустоек, с приятным для глаз мадам Полены землеядением, заказы пришлось выкупать на другой день, буквально за час до раута.
   В экипаже расселись так: Луи – виардихин муж, слева от него сама мадам Полена, насупротив - влюблённый дурак Тургеньев, в соседи к коему по несчастью затесался сам Лев неКолаич, спавший под сиденьями с позапрошлой ночи, похмельным сном младенца. В кучеры взяли садовника Мишельку, управлявшегося с лошадьми безо всяких кнутов и понуканий, одной дубовой слегою.
   Понаперво всё шло, как шло: Виарда пела носом, копыта цокали, виды мелькали, Луи изредка стукался подбородком об пол, граф храпел пятою точкой, ну, а Иван Сергеич любил и любил бесконечно мадам Полену. Беда случилась, когда три четверти пути отмахнули за плечо и поворот назад был никак невозможен. Коняга, угодив копытом в выбоину мостовой, подломилась на ногу и с надрывом, жалобно закричала. Виарда сейчас вскипела и достав из межгрудия аршинный веер-калабашку, принялась нахлёстывать им бедного Тургеньева по брылям, ругаясь так, что сонного Лева неКолаича вывернуло в собственный сапог.
   Повинуясь безотчётному порыву каблука мадам Полены, Тургеньев вылетел из экипажу, сломал оглоблю мышцею лба, ослобонив несчастное животное от сбруи, взял его в охапку и чуть приседая задом до земли, отнёс, да и оставил на том месте, которое ранее занимал сам. После чего, впрягшись как полагается и взбрыкивая ногами, самолично потянул экипаж к уже маячившим невдалеке мастерским.
   Пожалуй, излишним было бы говорить про то, что за розочкой и шляпкой для мадам Полены метался тот же Иван Сергеич.
Весь в мыле, с пеною на оскаленных зубах и зажатым в них трензелем, оторванным от упряжи [из желания поскорее угодить горбатой диве], он, шепелявя и в крошево копытя кафельный пол, назойливо выделывал чего-то лицом вблизи живота мадам Плие, так, что ей прикрывшись кухонной доской, пришлось сунуть первую попавшую под руку розочку и крестясь, ретироваться в верхние комнаты.
   С Медузьевым вышло проще. Тот, издали завидев странный экипаж, выскочил из мастерской, запер дверь на сквалыжный замок, шляпку с ленточкой и запиской повесил на дверную ручку, а сам, скакнув пятками по над дорогой, укрылся за фонарным столбом, откуда с благоговейным ужасом выглядывал, дожидая, покудова "чёртова колесница" не покинет пределов тихой его улочки.
Италианец заставил. Себя - ждать, дам – нервничать, явившись на раут через полчаса от назначенного, да к тому ж в весьма нерасположенном расположении. На все восторги и поглаживания, клубящихся вокруг почитательниц, он отвечал чем-то вроде «andate a fanculo», да промакивал взопревший лоб уголком цветистой скатерти, обёрнутой вокруг шеи. Кто-то, однако, из женского сословия внёс, а остальные подхватили, некое предложение. Вследствие чего, баритон был восхищен от земли на вытянутые вверх многочисленные дамские руки и повлечён под визги и постанывания к особняку Бельведьярского, для более тесных знакомств. Но не успело сие взволнованное общество сделать и пяти шагов к высокому мраморному крыльцу, как от въездных ворот раздался невообразимо мерзкий и пронзительный скрежет. Поклонницы, забыв про драгоценную ношу, опустили руки чтобы спасти свои нежные ушки. Баритон также немедленно опустился по воздуху, до чувствительного соприкосновенья с превосходно уложенной брусчаткой, издав при этом звук, приличествующий скорее какому-нибудь неопытному контратенору.
   Тут, в широко распахнутые ворота, будто какой-нибудь рикша с возом мандаринов, влетел, дымя подошвами, впряжённый в экипаж Иван Сергеич. На козлах, вместо утерянного где-то Мишельки, восседала сама мадам Полена со слегой в правой и поводьями в левой руках. Задних колёс у экипажа не было вовсе. Осями же своими, бороздя двор Бельведьярского, он и производил тот сумасшедший, до полусмерти напугавший всех, скрежет.
   Тургеньев, как вкопанный, стал в дюйме от толпы и поднялся на дыбы, молотя кулаками воздух и отфыркиваясь. Предмет его обожаний, медленно сошед по ступенькам, стащила с головы шляпку с розочкой и словно простая торговка обмахиваясь ею, попутно отыскивала середь собравшихся, италианского гостя. Вот здесь-то и пришла в самый верх тургеньевской головы мысль, уж точно не головою рождённая. Виной ли тому было слишком яркое парижское солнце или тесная, не по ногтям, обувь, может иноходь и несоразмерные возможностям организма усилья, возложенные на него в последние пятьдесят минут, как знать?.. С треском рванувшись из постромков, выхватил Иван Сергеич из рук обожаемой Виарды головной убор, отодрал зубами, совсем недавно прилаженную к нему розочку, и как нож сквозь ножны, лишь бы скорее исполнить задуманное любимой, проскользнул меж платьев и фраков к барахтающемуся на спине, словно жук, баритону. Дико вращая, обычно полуприкрытыми, глазами, он хохоча упал на колени супротив головы италианца и, воздев к небесам десницу с цветочком, со свистом опустил её по локоть в широко открытый от происшедших коллизий певческий рот!
   Если бы мадам Плие не была так удручена неустойкой и взбудоражена явлением вспененного Иван Сергеича, то возможно она бы не перепутала марципанового цветка с гипсовым, в спешке сунутого в тургеньевскую ладонь,  которому судьбою было назначено пройти трудный путь по закоулкам знаменитого оперного певца и окончить его в месте о коем и упоминать-то совестно. Но, что сделано, того уж не миновать: фурор произведён; Тургеньев, мадам Полена, сонный Толстой [Луи хитро схоронился под сиденьем] и коняга, на коленях умолявшая не трогать её, отделаны до состоянья отбивной на костях. А баритон переквалифицирован в поводыри из-за хронического тонзиллита и полной неспособности взять хотя бы "ля" большой октавы.

   Тяжкий груз воспоминаний всё более вжимал Лева неКолаича в кресло. Вот уж голова его мало-мало виднеется над краем стола. А вот и совсем провалилась, лишь запах злобный остался. Сам не помнил, как сюда попал и чего вытворяет, а только очнулся Толстой с тургеньевской ногою в зубах и распирающим грудь желанием чего-нибудь убить. Тут-то и встретился он с уставленным ему в глаз, глазом своего заклятого патрона.

Дата публикации: 10 февраля 2018 в 09:56