14
157
Тип публикации: Совет
Рубрика: рассказы

"Вощев подобрал отсохший лист и спрятал его в тайное отделение мешка, где он сберегал всякие предметы несчастья и безвестности. «Ты не имел смысла жизни, — со скупостью сочувствия полагал Вощев, — лежи здесь, я узнаю, за что ты жил и погиб. Раз ты никому не нужен и валяешься среди всего мира, то я тебя буду хранить и помнить". 

А. Платонов

1.

Карандаш был красным, алого цвета восходящей зари, и лежал поодаль ото всех, потому что был сроден человеческому дыханию. Его принесла Надежда Николавена, и положила, и отошла, и когда она отходила, Коля встал, чтобы следовать за ней, но он не мог, потому что в груди его томилась трепетная сила смятения, и он лишь отвел глаза и посмотрел на пустой лист, который был дан ему, чтобы писать и рисовать на нём.

- Возьми красный карандаш, - ласково сказала она, не видя его открытого сердца и ушед за дверь, к другому мужчине, чтобы слышать его громкий голос и представлять его большое и уверенное, будто вырубленное из камня, лицо.

Томимый мукой любопытства, Коля тронулся к двери, но, смущенный взглядами чужеродных детей, которые чувствовал, остановился рядом с книжным шкапом, чтобы слышать женские слова, ставшие теперь важнее листа, что лежал на голом полу, будто сирота.

Но блудная мать отодвинулась куда-то вглубь коридора и перестала быть видимой и слышимой детьми. Тогда Коля выключил свет, чтобы им сидеть в темноте и надежде, что женщина всё-таки сжалится над ними и вернется к ним, ведь сердцу ребенка, которое остается во тьме, лучше и тщательнее ждётся матери.

Но Надежда Николаевна всё же навсегда пропала со своими телефонными разговорами, и мальчики-сироты принялись рисовать от сердечной скуки.

- Будем рисовать, пока смерть не разлучит нас, милые братья, - сказал Коля, и братья поцеловали его на прощание.

Красный карандаш лежал между сидящими, как последний красный лист с увядшего древа Жизни. Множество рук потянулось, чтобы сорвать его, но пуще всех рвался Коля, ведь он знал, что этот «плод» сохранили лично для него.

- Однако Надежда Николаевна принесла его для всех, а тебе только сказала, - ответили ему возмущенные дети, - Мы не дадим тебе карандаша. 

И сироты оттеснили его, и подрались, и оставили друг другу больные синяки и ссадины.

Коля отстранился и остался один. Всей своей необъятной детской душой он чувствовал, что никакой другой рассыпавшийся карандаш не нужен ему, а нужен только тот, из-за которого проливается детская кровь и который был обещан ему, но не был дан. И от обиды и жадности лились слезы из его больших глаз, которые ещё не научились взрослому труду самозабвения.

Пока он плакал, он держал путь маленькими ногами, сторонясь других, к окну, где лесная жизнь шумела и темнелась. Наконец, он дошел до другого не занятого орудия письма. Коля взял свободный карандаш в руки и посмотрел за окно, на живую и одинокую вселенную. Она горела красками позднего вечера и освещала широкую дрогу, разверстую вдаль, как в бездну. И вдруг безымянные грусть и жалось влились, как две огромные реки, в пустое тело взрослеющего ребенка. Он обернулся, чтобы в последний раз увидеть спящих детдомовцев. Они потеряли алый карандаш в пылу боя и, навсегда забыв о нём, растянулись на полу в спасительном забытьи детского сна.

Коля спрятал свободный карандаш в карман и покинул грустное помещение.

2. 

После того, ощущая на своей коже холод леса и радость ухода, Николай задвинул половину ворот, чтобы так же точно выдвинуться в жизнь дикой природы из предшествующей жизни теплого приюта. Ветви деревьев торжественно вздымались кверху в такт его шагам, а свет неугасаемого фонаря товарищески помогал отбрасывать тень его шагающей фигуре.

- Всякому человеку должно человека найти, - решил Коля, и серый волк явил себя, озарившись полуночным светом уличной лампы.

Животное улыбнулось человеку саблезубо, но Коля не хотел отвечать на любезный жест своими прямодушными губами, потому что боялся, что зверь увидит его крошечные молочные зубы и засмеется над детством маленького взрослого. Тогда он умышленно не стал открывать голову незнакомцу, и зверь сказал из своей крепкой груди:

- Я как мудрый змий. Всё на свете ведаю и чую, и ничто не закрывается от моего взора. Вот и у тебя, в рубашечке, у сердца-то, лежит такой, несвободный…

И тогда взыграл в Коле гнев сердечный, и он воскликнул грозно:

- Отнезь, гнида! Как животным родиться тебе без души, так без души и в землю уйти!

И волк, услышав эти слова, устыдился так, что не мог скрыться от глаз и зубов разгневанного человека. Он стоял и Коля увидел, как дрожит шерсть от холода и стыда, и подошел к нему, и сказал, понимая и чувствуя смятение живого:

- Довольно сражаться, брат мой любимый! Пойдём теперь вместе к нашей общей матери, чтобы спасти её от грусти и забвения.

Тогда путники отправились в дрогу, воодушевленные новым союзом дружбы и согласия. 

День ото дня, пока они двигались, лес издавал тяжёлые звуки угнетаемых ветром деревьев. Когда волк засыпал ночами, ему думалось из своей дремучей головы, что так они, наверное, желают тоже, с ними, идти и активными движениями деревянных тел выражают им согласие и солидарность.

Но ободряющий труд жизненного пути был не по силам ребёнку. Дыхание в нём слабло, но продолжало длиться и длилось – до тех пор, пока однажды он не почувствовал избыточность длительности. Шаг волка становился слишком широк, и Николай замедлился, а затем упал на земь, чтобы забрать у воздуха последний вдох и скончаться. Волк подошёл к нему, чтобы взвалить тушу спящего, но спящий указывал ему из сна на свой внутренний карман, - который был выше груди, - чтобы напомнить волку о том стыде несвободы, который скрепил их знакомство братством и любовью.

Однако впоследствии рука мальчика опустилась. Волк и в себе самом узнавал приближение зимнего времени жизни, и потому с ликованием водрузил на себя тело погибающего ребенка и гордо понес его в даль, будто знамение. Наконец, он поднёс его к самой земле и стал выкапывать удобное место для успения. Когда он закончил, мальчик учуял запах почвы и ощутил уют теплого волчьего жилища. 

Друг человека работал лапами из последних сил, словно руками, и засыпал грунтом себя и детёныша. И когда последний свет морозного фонаря перестал быть видим, волчий человек плотно закрыл глаза в сон и похолодел в тепле материнского лона.

3.

Темным утром Николай поднялся из недр земли и освоился на свете. 

Трудно было ему «рождаться» заново, но братская могила теснила его и выталкивала. Ребёнок взял себя в руки и, будто неподдающуюся вещь, с корнем вырвал себя из земли и перенёс на свободное место жизни.

Затем он отечески погладил свою грудь, жалея разорванную одежду, которая в давние времена напоминала ему о бережных руках Надежды Николаевны. По случайности он нащупал орудие письма и решил вынуть его из интереса к размеру и цвету. Карандаш был недлинный и простой.

Теперь, с орудием в руке, ему было не так страшно идти по тускло освещённой лесной дороге. Но скоро света прибавилось ввиду горящего вдали заводского здания с колоннами и бюстом Великого русского поэта на барельефе. Приблизивши лицо к огню, Коля увидел перед глазами суету и людей, которые не имели воды, чтобы произвести тушение погибающего объекта.

- Да будет пожар сердца нескончаемым и прекрасным! – провозгласила громогласная девушка с высоты водонапорной башни.

- Будем первыми среди равных! – вторил ей другой член ЦВВСК, который, в прочем, был пониже.

Тощая, словно куриная кость, баба, стала разъяснять Николаю, что они раскрывают рты по причине поэтической даровитости и свободы мыслия.

- Сердца поэтов развеваются, будто стяги, ибо каждый карандаш, поднятый к небу, - но старуха исчезла в густом чаду, оставив после себя лишь стремящийся в высь остроконечный палец.

Сумятица и раздор среди людей переполнили до широких краёв производственную территорию. Яростные глаза и лозунги гремели над пламенем, будто заклинательный гром во времена непродовольственных сезонов древности. Заглядывая в большие от неутомимости бесчисленные глаза, Коля увидел в них борьбу за право слова столь же яростную, сколько тягу к беззаветному самосожжению на костре искусства. Сердце мальчика в страхе билось в такт ясным, как день, лозунгам и передовым всполохам.

Но жадность огня не пресыщалась криками требующих; огонь, словно разгневанная мать, почувствовал сокровенные желания детей и с неистовством принялся ужинать Цехом Вольнолюбивых Владельцев Свободных Карандашей, причмокивая красными тоталитарными губами. Ужас взгнездился в Колином горле; он похолодел у самого корня своего нутра, и вот он увидел, как танцующая в дыму черная муть подбирается к нему ближе, чтобы приветствовать и радостно соединиться с ним в экстазе всеобщего времяпрепровождения. 

- Красному народу – красный карандаш! – затребовали поэтические трудящиеся.

- Каждому по способностям! – вторил им женский костлявый палец.

И огонь неистово выражал им согласие, и даже громче их всех, выйдя на лидирующие позиции: треснул ввиду непрочности истомленных оснований и обвалился, потянув в пламень своего объятия горящие любовью перекрытия. 

Всё горело бессрочно и бессрочно прибывало в ожидании завершения. 

Далёко из земли брошенной могилы грустно и тяжело завыл звериный голос и прокатился по бескрайнему лесу оставленного существования.

4.

К вечеру завод кончился и лег в руины. Бывшие работники были недовольны сложившейся ситуацией и собирались жаловаться в вышестоящие инстанции, уповая на совесть здоровомыслящих и силу несжигаемого глагола. Коля ощущал себя потерянным среди вчерашнего здания и редкого леса людей, пахших гарью. Цех Вольнолюбивых Владельцев не трогал его более, как не трогало ничего в окружающей природе.

Он брёл напрасно подрастающими ногами к выходу из бывшего писательского заведения.

Редкий прохожий сказал ему нечаянным голосом:

- Тебе теперь на каждую дорогу дверь открыта. Иди, ибо направо пойдешь – мёртвую воду найдёшь.

Коля с грустью досады решил, что и то правда, и последовал вон от горелых брёвен и людей.

Путь его теперь держался вдоль заводского забора к месту, подходящему его младенческой печали. Правее цеховых производств положились быть молчаливые жестокие здания, уводящие свои каменистые тела с миллионами стёкол в бесконечную темноту беззвездности. Одним давним утром Коля в числе своих отчужденных братьев был тайно приведен надеждой к подножию этих жилых гор. Надежду же подарила им общая мать, ибо в её сердце на всех хватало нежности к мягкому камню детских сердец.

В тот раз Надежда Николавена сокрылась куда-то, оставив их внештатно под квадратным покровом песочницы, сказав, что им пока следует посидеть в колодце, потому что оттуда в теплые летние дни можно наблюдать звезды и тем самым развивать сердечный ум.

Этот песочный колодец был доступен Колиному взгляду и теперь. Он, должно быть, ничуть не изменился в главном своём свойстве – приободрять случайных путников обнаружением познания в холодных недрах души. Бывший детдомовец тут же пожелал проверить песчаный колодец собственноручно из-за маскировочных передних деревьев. Но стоило ему обратиться к мысли, как Надежда Николаевна явилась с каменным гостям на радость и позор возвышенных и кирпичных помещений любви.

Душа её была открыта шире Колиных отверстых глаз, которые он невольно обратил внутрь своей души. Там дремала близорукая мать, которая почему-то забывала быть молодой и всё время щурилась, не желая смотреть на белый свет классной лампы, оставленной на ночь работать. Теперь же она наконец проснулась и вспомнила себя, отдавая свои настороженность и тревожность Коле в живых движениях, обращенных к гостю.

- Разве как залётной птицей, - утвердила она речь, разломив изгиб перчатки с грустью пополам, - Ну разве я птица, послушай?

Но каменное лицо не слушало, а только курило сигарету безучастными губами. Коля наблюдал молчание двух взрослых, и душа его всё больше густела, и плотнела, и становилась, как каменистая земля.

- Ну и живи себе дальше, - сказала женщина, забывая себя во внезапном гневе слёз, отстраняясь и желая покинуть каменную площадь. Но её влекла остаться сила надежды, явившаяся ей не отсюда, а из какого-то другого места, и потому напоминавшая открытую крышку гроба.

Каменный гость хотел пообещать стать памятником на извечной женской могиле, но постыдился и ушёл, оставив незавершенным огонь в городской мусорной корзине. Коля наблюдал его оловянные, отточенные жесты уходящих ног, уносивших где-то в голенище красный карандаш, бывший там в заложниках навеки.

Он подошёл к матери, не узнавшей его, и подал ей орудие для письма и жизни.

- Оставь его, - громко ответила опустевшая женщина, - ты подаришь его не мне, а земле, в которую я умру, чтобы вырастить из него дерево Вечной Жизни. Когда я перестану существовать, полей мою голову мертвой водой из звездного колодца и дай пить зерну славного карандаша. 

С этими словами она встала, белая и состарившаяся празднично, словно новогодняя зима, а затем нашла под крышей высохшего колодца детскую лопатку, чтобы вырыть большую яму на месте детской игры. И чем дольше она копала, тем праздничней становилось в воздухе и тем ярче горели на снегу её белые локоны. 

Наконец, могила была изготовлена, и она легла туда, приказав ребёнку укрепить место для будущего безлиствия жизни. И тот повиновался, во имя окружающей его среды, посадив в самую вершину отрытого холма свободный карандаш. И после, когда маточное место было совсем уготовано, он сел на могилу и долго плакал мёртвыми слезами по матери, которая была предвестием и обещанием алой зари, но оказалась лишь почвой под простую писчую принадлежность. 

Слезы мальчика увлажнили грунт, и лик матери, и весь земной шар, чтобы в один неуловимый миг все наличествующие мощности природы дали свободному карандашу общее произволение к росту.

- Будь покоен, свободный карандаш, - раздался над ним горестный детский шёпот, - я буду навещать тебя во время каждого тихого часа своей жизни, чтобы поливать тебя слезами и растить, и однажды ты станешь крепким, почти как скала. Пускай прах моей матери станет залогом твоего неумолимого роста, а каменная почва знаменует труд преодоления.

С этими словами ребёнок встал и отправился вниз с рукотворной горы. Ему некогда было ожидать теперь восхода. Он стремился жить - во имя терпения, роста, и устойчивости своего нового безграничного существования. 

Дата публикации: 13 февраля 2018 в 02:16