Сон

«...Передо мной распахнута ночь. Мои ноздри подрагивают: я вдыхаю арбузный аромат свежевыпавшего снега.

Я первый вхожу в эту девственную ночь, — сначала медленно, осторожно;  ступни мягко поглаживают бархат снега.

Мне открывается лес. Я ускоряюсь, и с каждым шагом ноги, избавляясь от обуви, превращаются в когтистые лапы.

Я перехожу на бег, и, уже не заботясь о том, что когти больно впиваются в хрупкую плоть снежной тропы, врезаюсь в чащу леса. Не в силах совладать с разрывающей изнутри мощью, напором, энергией, я вспарываю воздух и приземляюсь на четыре лапы!

Теперь я мчусь, разбрасывая снег, фыркая и лавируя меж деревьями. Радость бега, ликование освобождения, предчувствие счастья причиняют физическую боль, но я уже почти лечу...

И вот я вижу цель — это самая старая, самая высокая, самая ветвистая сосна в лесу. Но теперь мне не нужны лапы — я человек, и все что мне нужно, чтобы достичь цели, у меня уже есть. Мои руки-поршни с легким усилием отталкивают ставший плотным воздух — ещё и ещё — и я ступенчато восхожу на склоняющуюся ко мне колючую макушку и деликатно, едва касаясь, оловянным солдатиком встаю на вершине. Я замираю. Вокруг ни души, подо мной лес, о котором я ничего не знаю, но который покорился мне. Отныне и на каждую ночь.»

Бондарчук мелко затрясся, исторгнув сон и его последствия. Выдохнув, повёл рукой справа — требовательно нащупал тёплую руку жены. У них была многолетняя традиция: почти каждую ночь они брались за руки и шагали в сон, ладонь в ладонь — как дети в пионерском лагере. Бондарчуку же больше нравилось представлять финальную сцену из фильма «Мираж»: двое влюблённых, преследуемых полицией, взявшись за руки, бросаются со скалы. Один Бондарчук засыпать не любил. Вдвоём было намного безопасней отдаваться на волю сна — бог его знает, что там, по ту сторону. Рука жены была гарантом: случись что — вытащит.

Наяву Бондарчук был неинтересный. Был как все и даже хуже: его тошнило тёщей, заносило делами, температурило детьми. Потому дни Бондарчук терпеливо пережидал, как старый пёс под дверью ждёт хозяина с работы. Жена злилась и ревновала: догадывалась, что в жизни Бондарчука она не больше, чем ассистентка: максимум, что ей дозволено — хлопнуть и назвать кадр и дубль. Однако это было неправдой — Бондарчук жену искренне ценил и любил вовсю. В награду за преданность жены в снах он часто провозглашал ее королевой и даже божеством.

Ночи Бондарчук и ждал, и боялся. Он чувствовал себя уродливым и неприкаянным гуинпленом, а ночь была герцогиней — прекрасной и одновременно отталкивающей. В её объятиях он позволял себе всякое, и не было ничего такого, чего бы он ни попробовал...

Однажды жена не смогла разбудить его. Он лежал навзничь, его глаза были открыты, но его просто не было внутри тела. Во сне Бондарчук убегал от компрачикосов, но ноги не слушались его — вмерзали в землю. Он почти добежал до ограды — за оградой всегда было спасение — и попытался по обыкновению оттолкнуться руками, чтобы её перелететь. Но когда он, хоть и с трудом, будто на ногах были гири, а руки были продырявлены, взлетел, его всем телом распластало о каменную стену.

Бондарчук сполз по стене, встал на четвереньки и взвыл. Он выл от тоски и бесновался от ужаса, слыша, как те приближаются, звеня цепями. Обернувшись, он наугад впился зубами в одного из них...

Жена беззвучно плакала, обнимая Бондарчука, сжимая его холодные руки, связанные поясом от халата.

Её собственные были в синяках и царапинах.