39
540
Тип публикации: Критика
Рубрика: рассказы

 

В мае деревья дотянулись до её третьего этажа, в окна заглянули, проросли насквозь тоненькими листочками. Всматривалась в высокие белые дома, в линии электропередач, водосточные трубы. На балконе пахнет мокрым полом и потрескавшейся краской – ремонт ещё при маме делали, а потом бросили.

Это она бросила.

Потому пол просел и пружинист под ногами, ненадёжен, в закрытой на гвоздик кладовке лежат трёхлитровые банки, детские термометры, сломанные свёрла, отрезы клеёнки, деревянные прищепки с ржавыми пружинками, мотки ветоши, выстиранные пакеты из-под молока. У мамы и больше всего было – для дачи, для всего. Но Ольга в первое лето не выдержала – отнесла на помойку самое нужное, самое напоминающее – семена, проклюнувшуюся рассаду помидоров, соломенные шляпы, нитяные хозяйственные перчатки. Потом жалела. И остальное оставила как есть, без изменений, по шкафам и кладовкам распихала.

И не видела до весны – когда самой приходилось искать своё, нужное, по квартире и на балконе. Тогда неизменно натыкалась на мамино.

Мама говорила – разгорланилась.

Ольга прислушивается – кто-то звонит в дверь. Катя.

- Ну чего не идёшь? Я ждала-ждала.

На Кате длинная коричневая юбка, спортивная кофта, серые потёртые кроссовки. Катя заходит в прихожую, морщится. Ольга привыкла. Все морщатся – Катя, ещё какие-то женщины, дочка Кати, которая приходила и приносила лекарства, когда у Ольги почечная колика была. Позвонила, потом легла на диван, скрючилась. А потом пришла худенькая девочка, беленькая, модная, в узеньких джинсах. И сказала – ой, как у вас кошками пахнет. Ольга и сама знала, что пахнет, но не чувствовала.

Муську она подобрала на станции, Рыську – около подъезда. Потом на площадку кто-то выкинул Рыжика. Муська оказалась беременной, но – спасибо соседкам – помогли, пристроить, раздать. А Катя дала три тысячи, чтобы Муську и Рыську стерилизовали.

Ну а Мальчик, огромный, худой, похожий на немецкую овчарку, от матери остался – она завела щеночка, принесла в дом. Мальчик вырос, вымахал, и приходится варить ему каждый день гречневую крупу, купленную в «Пятёрочке» по акции, с мясными прожилками. Их Катя обычно приносит – покупает требуху разную в палатке на рынке, делится.

Поэтому Мальчик любит Катю – вот и теперь выбежал в прихожую из комнаты, запрыгал.

- Сейчас, Мальчик, сейчас пойдём, - говорит Катя. Достаёт из кармана на ладонь пару кругляшек сухого корма – им она своих кошек кормит, а Мальчику как лакомство приносит, - держи, хороший. Сейчас пойдём.

Мальчик и Катя ждут Ольгу – она надевает куртку прямо на домашнюю застиранную футболку, берёт поводок. Мальчику не нужен поводок – и так идёт тихонечно, смирно и рядом всегда, но если пойдут в парк, придётся перейти две дороги. А машин Мальчик боится, не привык.

Мама говорила – кончай, слышишь, пёс заливается.

Дверь Ольга не закрывает – боится, что, если начнётся пожар, кошки не смогут выйти из квартиры. А брать у неё нечего, и всякий в подъезде это знает.

Ольга, Катя и Мальчик спускаются по лестнице. Мальчик впереди – ещё дожидается их у закрытой двери подъезда. А когда Катя открывает дверь – вырывается на крыльцо, во двор.

Лает на голубей и чью-то маленькую собачку, которую хозяйка сразу же на руки подхватывает, уходит к качелям.

- Вы не бойтесь, - говорит Катя, - не тронет.

- Вроде не было раньше здесь. Переехали, что ли? – Ольга пожимает плечами и пристёгивает Мальчика на поводок. Сейчас первая дорога будет.

Катины собаки ждут возле песочницы. К Мальчику привыкли давно, хотя сами меньше. Дворняжки тоже. Рыженькая и чёрная с беловатой мордочкой. Их-то никто во дворе не боится, хотя рыженькая любит обнюхивать одежду, руки. Убирают руки, торопятся пройти. Мамаши орут. А кто-то останавливается, наклоняется – ах какая хорошая собачка, с чёлочкой. И гладит шерсть, сбивающуюся в колтуны по весне.

- Ходила к врачу? – спрашивает Катя, когда они переходят первую дорогу. Перед ними открытый магазин – подвальчик, где продаётся дешёвое молоко в мягких пакетах и невкусный крошащийся хлеб.

Они проходят мимо магазина. На крыльце сидит бомжиха в огромных грязных сапогах со страшно облупившимися носками. У бомжихи неровно обрезанными ножницами волосы с чёрными с проседью корнями. А концы сожжены перекисью – ещё, наверное, в юности.

У бомжихи густые чёрные брови, почти мужские, грубые; набрякшие под глазами мешки, исцарапанные щеки, намазанные зелёнкой. И там и тут пятнышки, полоски.

Они здороваются.

Вчера Катя отнесла ей просроченный анальгин, йод, зелёнку, бинты. Что-то случилось там у них – то ли сожитель избил, то ли под машину попала.

Рыженькая собака подбегает к бездомной, но чует запах водки и нестиранной одежды, останавливается.

- Ух ты сученька моя, - говорит бомжиха, - дай поглажу, зараза ты...

Протягивает руку – с грязными обломанными ногтями. Собака подходит и нюхает ладонь.

Из магазина выходят подростки с дешёвыми алкогольными коктейлями. Они обходят собаку, бомжиху, Катю с Ольгой. Переглядываются, но молчат. Они тоже идут в парк – там займут две лавочки, включат музыку на телефонах, станут плевать на асфальт, растрескавшийся от тополиных корней.

Ольга с Катей снова идут по улице.

- Так ходила?

- Там очередь на три месяца, - Ольга вынимает левую руку из кармана слишком тёплой, не глядя и некстати надетой, куртки. Рука не дрожит.

- И что? Записалась?

- Зачем?

Катя молчит и злится. Рыженькая собака гоняет голубей. Чёрной нигде не видно. Мальчик жмётся к ногам Ольги.

- Ты дура, - говорит Катя, - дура. Запишись и приди хотя бы и через три месяца.

- Пройдёт, - отмахивается, - я и забуду, когда приём. Три месяца. К невропатологу.

- Сейчас, летом-то, полегче станет. Витамины нужно пить. Я тебе с дачи привезу. У нас много зелени всегда, лука. Лук наши матери от цинги ели, во время войны. И лечились с огорода. А потом придёшь к врачу, он посмотрит – может, назначит чего пропить. Тогда купишь лекарство, что делать…

- Там бабки одни сидят, в поликлинике. Расселись на диванчиках парочками – ещё и ругаются, что места мало. Разговаривают. У одной внук наркоман, у другой внучка вступительные экзамены третий год подряд сдаёт. Эта не может в туалет сходить. У этой диабет, и она каждый месяц за рецептами на льготный инсулин приходит. А одна просто так сидит, не разговаривает ни с кем. Даже хочется толкнуть, растормошить, узнать – жива ли? А я же ещё не старая, Кать. 

Они переходят вторую дорогу, а там сразу – через аллею тоненьких полупрозрачных берёзок – начинается городской парк с аттракционами, розовой сладкой ватой, деревянными скамеечками, огромным долгостроем за забором. Забор погнутый, исписанный краской из баллончика словами, перманентным маркером и мелом – часто, когда собаки долго веселились и бегали друг за другом, женщины останавливались, рассматривали, вчитывались.

россия без путина

русский фейерверк

номер телефона ICQ соска малолетняя

#гдежеправда

нонконформизм

рыцари-джедаи

не ведала, кому дала

Бурение на воду

бетонные кольца

манипулятор

манипулятор

манипулятор...

Потом возвращались собаки, и женщины не читали дальше. А сегодня и читать не хочется – пахнет теплом ярко и звонко, и дети оглядываются на Ольгину тёплую куртку.

Мама, а тетёньке не жарко?

Не жарко?

Тише, Люсь. Чё орёшь как эта. Хрен её знает, жарко ей или нет.

А почему не снимет?

Вот привязалась. Пальцем не показывай. Смотри, мороженое на футболку капает. Я тебе что, зря стирала?

Мамочка, я аккуратная.

Чушка ты.

Ладно, Маш, что ты, в самом деле. Отец вмешивается, подхватывает Люсю на руки. Люсе года четыре. Не так уж сильно она и накапала, ну. Застираем дома, да? Она сама и застирает, а папа посмотрит.

Люся кивает и лижет белое мороженое в вафельном стаканчике.

А ты что ей потакаешь? Зачем на руки взял? Чтобы она привыкла, что родители носят? Мне тяжёло её поднимать.

Не поднимай.

Ага, не поднимай. А когда ты на смене, кто её в поликлинику водит, в садик? Не поднимай. Поставь ребёнка на землю.

Пускай покатается, жалко тебе, что ли?

Поставь ребёнка, сука! Ты слышишь меня? Поставь...

Дальше они не слушают, идут вдоль бетонного забора, по тоненькой травке, по битым стеклам, расплющенным жестяным банкам, окуркам. Забор тоже не достроили, бросили.

- А что за здание должно было быть, не знаешь? – Ольга спрашивает. Мальчика давно отпустили с поводка, и теперь он с другими собаками носится среди зарослей прошлогоднего высохшего борщевика и вкопанных в землю автомобильных покрышек, - торговый центр?

- Вроде как спортивный комплекс. Каток крытый, секции. Ещё когда я в Люберцы переехала. Потом деньги кончились, встала стройка. И хорошо – хотя бы есть, где погулять. А то бы сейчас гоняли, с собаками-то.

- Ну во дворе бы гуляли.

- Во дворе не то.

Это Катя ей парк показала, и надписи, и покрышки, и песочницы, и сухой борщевик, и выброшенные пивные бутылки. Собаки через поваленные деревца прыгают, всё им радость.

Они гуляют полтора часа, и дважды встречают тех подростков, из магазина – один раз на тропинке, а второй на дальнем конце парка, где ребята уже на сломанную скамейку сели и открыли свои коктейли. Ольга засмотрелась на одну девочку – маленькую, аккуратную, в джинсовых шортах и белой рубашке с коротким рукавом. У девочки светлые волосы до плеч, некрашеные, нетронутые. Глаза подведены карандашом, уже немного осыпавшейся. Поэтому девочка часто трёт глаза, будто только что проснулась.

- Что уставилась? – говорит парень. Видно, старший.

У девочки вокруг рта красное пятно от алкогольного коктейля.

Они не отвечают, зовут собак.

На несколько секунд Ольге стыдно, что дети видят и Мальчика, и чёрную, и рыжую – с клочковатой шерстью, в подпалинах, пахнущих тухлой рыбой – потому что рыженькая любит разрывать помойки, и никак отучить не могут. И видят, что поводок Мальчика сшит из двух половинок, да ещё и замотан поверх верёвкой.

- Здравствуйте, – говорит беленькая девочка.

 Ольга здоровается.

Они забирают собак и идут к выходу из парка. Подростки смеются вслед, но негромко, необидно. Беленькая девочка что-то объясняет, машет руками. Но не слышно.

У подвальчика больше нет бомжихи.

Они с Катей прощаются у её подъезда.

- Ну ладно, - говорит Катя, - ещё на рынок надо, куплю и для Мальчика. А кошкам что – может, сухого корма? Там на вес продаётся, недорого.

Ольга молчит.

- Да мне со скидкой требуху-то отдают, - понимает Катя, - продавщицу уже лет пять знаю, хожу к ним с тех пор, как палатку открыли. И хозяина палатки знаю, он родственник вроде даже. Армянин, хороший, приветливый. Возьму всё.

Катя машет рукой, и собаки заходят в подъезд.

Ольге на смену в химчистку завтра, но идти недалеко – как если бы они после второго светофора не в парк пошли, а свернулись налево, вдоль домов, а потом – в тихий дворик под липами. Да ещё кто-то из жильцов высадил разноцветные тюльпаны возле подъезда, и они звенят на ветру нераскрывшимися бутонами, к солнышку обещаются.

Вечером звонят.

- Олька, привет! – голос звучит через треск, помехи, - Оль, слышишь?

- Ты откуда?

- Из метро вышел. Послезавтра на Курском собираемся, ты с нами?

- Во сколько?

- В восемь пятнадцать электричка, а ещё билеты покупать… в половине восьмого успеешь?

- Успею.

Она не ляжет.

Ольга дожидается Катю, забирает пакеты с замороженными субпродуктами, в морозилку кладёт. Долго благодарит Катю, та отмахивается. Денег не берет. И тогда, на продавленном полу, среди острого кошачьего запаха – опилки, скомканные газеты, драные обои – Ольга и просит Катю. Всего несколько дней. Кошек покормить, вывести гулять Мальчика. Всё равно вместе ходим. А ключи на гвоздике – нарочно на такой случай дубликат сделала.

Хорошо?

Катя соглашается сразу.

В химчистке тяжело и долго сидеть, и ноги отекают и болят. Катя посоветовала всегда класть их на маленькую табуреточку – отдала свою из прихожей, когда ноги Ольги весной увидела. Но это неделя должна пройти, месяц. Пока больно.

Приходит мужчина с белым пальто.

Женщина с серой юбкой из плотной ткани.

Ещё женщина со старым пиджаком с огромным подплечниками.

Женщины и мужчины стараются скорее отдать вещи и выйти на улицу – запах здесь. Она хуже чувствует. Привыкла. Выходит после смены, снимает халат.

В половине восьмого на Курском вокзале. В половине восьмого.

Ночь спит крепко, радостно. С вечера собрала нужное, чёрный чехол достала, проверила, с собой ли запасной комплект струн.

Муська и Рыська провожают её, трутся о колени. Мальчик тоже прощается, смотрит. Катя тебе вкусного принесёт, не смотри. Ольга вспоминает, что Мальчик так же смотрел на маму, когда та шла в поликлинику, на почту или в собес. И мама просила не глядеть – погуляли утром, будет с тебя.

Мама говорила – весь век просидишь, протренькаешь.

Она не убирает шерсть с тёмных брюк мокрой ладонью, не замечает. В вагоне смотрят на двадцатилитровый рюкзак, на синюю свёрнутую пенку, на приторочённую к рюкзаку сбоку алюминиевую фляжку. Думали – едет на дачу бабка.

Почему они так думают?

А она за маминой дачей и не смотрела, не ухаживала, отчего чувствовала себя виноватой, слабой, больной. И хотя Катя сказала, что это, наверное, микроинсульт – когда зимой у Ольги вдруг онемело лицо и странно перекосился рот – но наверняка нет, потому что просто невероятно. У неё и седых волос нет почти.

- А вот и Олька! – говорит Владимир Николаевич, машет от эскалатора. Знакомит со спутниками – все маленькие, незнакомые, ездят недавно. На Ольгу смотрят вежливо, испуганно.  

Приезжают к вечеру, палатки в мороси ставят.

Пахнет дымом, гречкой.

Она остаётся в брюках с заглаженными стрелками, в которых на работу ходит, в вязаном огромном свитере с зашитой маленькой дырочкой, который отдала Катя, и только поверх надевает ветровку, слежавшуюся за год, пахнущую костром и хозяйственным мылом.

Она идёт по влажной тёплой земле и смотрит на свои огромные мужские ботинки, грязные и неловкие.

Но когда она выходит с гитарой на цветастом потёртом ремне – весь склон огромной горы, полный огоньков и взглядов, и тумана, и мокрой травы – молчит и слушает, и нет химчистки, и нет Муськи и Рыськи, и нет Мальчика, и корабль идёт в сторону хорошую.

 

Дата публикации: 06 мая 2018 в 15:12