33
149
Тип публикации: Критика

Сон, умыкнувший пару часов назад моё сознание, швырнул его обратно с такой силой, что я резко дернулась, вынудив тело заныть от досады. Оно не хотело двигаться, оно хотело впасть в анабиоз, закатиться под шкаф и навсегда там потеряться.

Попытка взглянуть на новый день не очень удалась. Глаза саднило, будто в них насыпался песок из двух малюсеньких, но тучных старпёров, присевших на мои веки. Я даже провела рукой по лицу на случай, если они и вправду там притаились.

Никого не было.

«Никого нет», «Нет никого», «Ты одна», «Никого» – зашевелились мысли, напоминая о том, что случилось позавчера.

Слёз не осталось. Точнее остались, но какие-то неправильные: они выплёскивались нехотя, маленькими порциями и уже не приносили облегчения.

Я подождала ещё несколько минут, надеясь на инфаркт, как у папы, или удар молнии, или любой другой трандец, который избавил бы от принятия решений.

Однако ничего не произошло, и я собралась попробовать жить дальше.

Новая жизнь началась с кухни.

Холодильник был пустой, а переполненный соболезнованиями и неотвеченными вызовами телефон обнаружился в мусорном ведре.

Я заваривала чай с бергамотом, когда он загудел, как оглушённый шмель, принимая новое сообщение.

«Нет-нет, – подумалось мне, – то, что я милостиво согласилась остаться среди живых, ещё не значит, что я должна активно с ними взаимодействовать. По крайней мере, не сейчас».

Конечно, взаимодействовать придётся. После смерти отца осталась мясная лавка, а при ней небольшой мясной цех. Нужно продолжить его дело, сохранить наследие.

Я боялась не справиться, хотя папа всему меня научил. Но одно дело знать, что тебе в любой момент помогут, и совершенно другая ситуация, когда ты один, и тебя никто не поддержит, не прикроет, если вдруг что.

 

 

– Варвара Петровна! Варвара Петровна!

Я не сразу сообразила, что это обращаются ко мне. Пока отец был жив, звали исключительно Варей или Варюшей. «Мой маленький варвар», – шутил он.

Маленький варвар стал большим и даже активировал отчество.

– Варвара Петровна, здравствуйте! Как вы? – невысокая блондинка с глубоко посаженными голубыми глазами и носом-картошкой  догнала меня в бакалее.

– Привет, – я на секунду замялась, решая, как обращаться к женщине, которая почти вдвое старше, – Неля.

Нелли Артёмовна проработала у отца почти 10 лет и считалась лучшим продавцом в его лавке.

«Моей лавке, – мысленно поправила я себя. – Моя лавка. Мои продавцы. Я босс с отчеством. Да».

– Варвара Петровна, какая беда! Мы все очень переживаем и сочувствуем, – затараторила женщина. – Какого человека не стало! Такой вежливый, культурный. Всегда с пониманием, если детки болеют или ещё что.  Мясник от бога! Да, к нам со всего города люди ходили, потому что качественно всё, чистенько...

Она причитала, а я смотрела на её огромный круглый нос и думала о том, что человек, видимо, провинился в прошлой жизни, раз в этой ему дали такой шнобель. Нос картошкой – это смертный приговор для женщины, как маленький курносый носик – для мужчины.

Нелли замолчала, ожидая моей реакции. Мне ничего не пришло в голову, кроме как пообещать, что всё наладится.

 

 

На следующее утро я приехала в мясной цех и увидела, что налаживать, собственно, нечего.

Всё функционировало на ура.

Ночью была поставка, и теперь в цеху кипела работа, чтобы свежий товар попал на прилавок к открытию магазина.

Слева две женщины занимались мелкокусковыми полуфабрикатами.

По правой стене наш мясник, дядя Лёня, разделывал половинку свиньи.

Ленточная пила присвистывала, отделяя очередной кусок от туши, а дядя Лёня каждый раз добавлял: «Оп!». И это была самая продуктивная беседа в его жизни.

Вот и сейчас старик только молча кивнул в знак приветствия, выразив соболезнования тем, что смотрел на меня дольше обычного.

В углу стояла деревянная разрубочная колода, а  рядом на гвозде висел топор.

Мы жили с отцом вдвоем, больше у нас никого не было, поэтому практически не расставались, всё делали вместе. Когда он приводил меня сюда в детстве, то сажал  на эту штуку, чтобы не путалась под ногами, приговаривая: «сядь на пенёк, сьешь пирожок», и шёл заниматься делами. А я каждый раз возмущалась, потому что пирожков там и в помине не было.

Не помню, чтобы этой колодой пользовались, но папа категорически отказывался избавиться от неё.

«Это память, – загадочно пояснял он. – Расскажу, когда будешь готова».

То ли от нахлынувших воспоминаний, то ли от того, что встала ни свет ни заря, но голова закружилась, и я плюхнулась на это памятное бревно да так и просидела на нём до открытия лавки.

Постоянные клиенты знали дни поставок, знали, что, например, за стэйками надо приходить во вторник, а птицу лучше брать в конце недели.

Когда я вышла в торговый зал, народ уже толпился у холодильных витрин. Некоторые узнавали меня, говорили какие-то приятные вещи. Я отвечала, что положено, и даже улыбалась.

«Ладно, – мелькнуло в мыслях в какой-то момент, – поруководила и хватит на сегодня».

К тому же, дома ждало одно неоконченное дело.

Я уже почти дошла до машины, когда на меня налетела высокая рыжая мадемуазель, ругавшаяся с кем-то по телефону.

И только я собралась прочитать ей лекцию о том, что перед выходом из дома надо разувать глаза, поскольку во вселенной есть жизнь, с которой в любой момент можно столкнуться, как барышня взвизгнула:

– Варя! Ты?!

Это оказалась моя давняя подруга Римма.

Мы учились вместе, были очень дружны, но после окончания университета стали видеться реже, а потом и вовсе потерялись.

– Варька! – девушка схватила меня за руки. – Я слышала... Мне так жаль.

– Да, мне тоже.

Какое-то время мы смотрели друг на друга, и, чтобы уже оборвать эту оглушающе-неловкую паузу, которые обычно возникают между некогда близкими друзьями, ставшими впоследствии совершенно посторонними, я пригласила бывшую однокурсницу в гости.

 

 

– О, новая работа? – Римма остановилась около полки, на которой разместилась папина коллекция.

– Нет. Откуда? – осторожно ответила я. – Этим занимался отец. Наверное, ты путаешь.

Девушка пожала плечами:

– Не думаю. Мне кажется, скорпиона раньше не было, – она начала перебирать рамки с рисунками. – Да он и по качеству отличается от других.

В голове начала пульсировать боль, распространяя изнуряющие флюиды по всему телу.

– Слушай, я...

– Интересно, что это за холст, – Римма, не замечая моих заторможенных протестов, схватила изображение скорпиона и подошла к окну. – Очень странное полотно, скукоженное какое-то.

Боль становилась невыносимой.

Я закрыла глаза и прижала ладони к вискам, чтобы черепная коробка не лопнула, окатив кровавым супчиком мою приятельницу.

– Думаю, это что-то наподобие папируса, – я направилась к двери, намекая, что гостье уже пора. – Наверное, отец использовал какую-то хитрую технологию, которую нашёл в одной из своих древних книг.

– Через стекло плохо видно, но не думаю, что это папирус, –  Римма попыталась извлечь рисунок, – Этот материал толще и грубее, какие-то странные вкрапления, волоски.

Девушка была так увлечена скорпионом, что не заметила моего ухода.

Когда я вернулась, головная боль почти прошла.

– Бог ты мой! Да это же ко... – вскрикнула Римма, однако договорить не смогла. Забойный деревянный молоток, въехавший ей в затылок, будто расколол слово на две части: первая соскользнула с губ, а вторая потерялась в хрипах и стонах.

– Ко, ко, ко, – передразнила я и пошла за ключами от подвала.

 

***

Римме снилось, что ей 5 лет и она на море, но почему-то одна. Не одна без родителей, а совсем одна. Вокруг никого нет, а волны утягивают её всё дальше и дальше от берега, и ей всё сложнее удерживаться на поверхности воды.

Вынырнув в очередной раз, вместо простирающегося до горизонта моря девушка увидела бледно-голубой кафель. Она уже была готова обратно потерять сознание, но взгляд зацепился за необычную форму плитки.

Через некоторое время к Римме пришло понимание того, что мир чуть больше, чем эти «пчелиные соты». Она медленно повернула голову и увидела ряд блестящих металлических столов, разместившихся вдоль стены, крюки, свисающие с потолка, и, наконец, силуэт рослой девушки с короткими волосами.

Римма прищурилась, стараясь сфокусироваться на незнакомке. Рослая, блондинка, асимметричная стрижка, высокие скулы...

– Вая, Вая, Ваяяя! – пленница всё вспомнила.

Варвара вздрогнула от неожиданности.

– Ничего себе, подруга, какая у тебя тыква крепкая, – она посмотрела на часы. – Я думала, ты уже покинула этот бренный мир, а ты прямо живчиком оказалась. Но тебе придётся подождать, пока я закончу с Виталиком.

Римма начала тихонько подвывать, наблюдая, как гостеприимная хозяйка упаковывает человеческое сердце.

– Перестань! – отмахнулась подруга. – Ты, между прочим, здесь из-за него, из-за его скорпиона. Поспешила я, конечно, с этой поделкой. Надо было сперва руку набить. Вот папа мастерски срезал татушки, кожу так бережно обрабатывал, что выглядело шедеврально. Ну, будем считать, что это был мой первый блин, который комом.

Из колонок доносилась запись звуков моря: шум волн, крики чаек.

– Никогда не понимала, почему маньяки и хирурги слушают классическую музыку, когда орудуют ножом, – Варя ловко подтолкнула мужскую ногу под стремительно вращающееся лезвие, которое за тридцать секунд превратило конечность в несколько порционных ломтей мяса с косточкой посередине. – Мне кажется, это как-то нескромно. Выпендрёжники!

Римма пыталась что-то сказать, но выдавала только нечленораздельное мычание.

Варвара ласково улыбнулась:

– Нет-нет, не переживай. С твоим телом я не стану такое вытворять. Думаю, ты пойдёшь на фарш.

Увидев, что приятельница затрепыхалась с удвоенной силой, девушка добавила:

– Осторожнее. Если сорвёшься с крюка, будет только хуже.

 

Спустя три часа, закончив с фасовкой, уборкой и приняв душ, Варя уже сидела на крыльце своего коттеджа с бокалом вина и думала о том, что у носатой продавщицы Нелли весьма симпатичная татуировка лисицы.

Дата публикации: 14 мая 2018 в 00:51