33
542
Тип публикации: Критика

Необычайно ласковый декабрь 2050 года выманил столичных жителей на улицы, по-апрельски тёплые, по-весеннему весёлые, и по-праздничному нарядные. Несмотря на частые дожди и порывистые ветра, я с друзьями проводил всё свободное время на летних верандах кафе, ощущая себя счастливым, бодрым от чудной непогоды, и напоённым её истинно весенней свежестью. К концу декабря, несмотря на холодные ночи, на многих деревьях города появились первые робкие листья, а многолетние цветы, забытые на зиму в клумбах, высыпали из-под земли, вытянулись в изящных изломах, словно улыбаясь и дождю и солнцу, и голубому небу, и нетипичным для зимы облакам, приносящим то грозы, то ливни, то град, и мечущимся по небу в поисках сна. Ни снега, ни мороза, ни зимы в декабре 50-го года столичные жители так и не увидели. А мы, завсегдатаи открытых, по зову природы, а не с вызовом зиме, летних веранд кафе, мы, любители долгих разговоров, горячих напитков и сдобных булочек, мы франтовато потягивали крепкое кофе по утрам и ароматный чай по вечерам, кутаясь в меховые плащи и накидки, читая книги на продуваемых декабрьскими ветрами террасах и верандах, за столиками, уставленными сластями и заваленными всевозможными писательскими безделушками: блокнотами, планшетами, карандашами, клочками исписанных в возвышенных попыхах салфеток, столь белых и девственно чистых, что наши надписи, наши мысли, накаляканые на их поверхностях, выглядели показушно и смешно. Мы: писатели и стихотворцы, словно вырывали из своей жизни белые листы, и пачкали их украденными у мудрой вечности мыслями. Мыслями, которые она справедливо хотела похоронить, но которые мы решили оставить себе на память. 
Это было удивительное в замечательности время! Время капризов, пирушек, знакомств и бравад, за которыми смутными тенями стояли нерешенные жизненные проблемы, неустроенные судьбы, недописанные шедевры, и лютые призраки морозов и снегов, которые словно торопили нас жить летней жизнью на улицах зимнего города, холодного и декабрьского, несмотря на тёплую дождливую погоду. 
Вечно озябшие, продрогшие до костей, мы ступали в глубокие холодные лужи изящно, как благородные птицы, но, как и самые обычные мокрые курицы, абсолютно не умели летать. И не было за тот необычайный декабрь 50-го года написано и десяти, из тысячи с лишком, годных стихотворений, как не было на десяти тысячах страниц прозы, написанных за тот ласковый месяц, ни печати гениальности, ни открытий, ни откровений. Лишь город красных флагов и пряных ароматов рельефно проступал между скороспелых строк, дрянных пафосных строк о величие Неизбежности, о Вечности и Красоте настоящего, о неминуемой Радости будущего, - декабрьский город, купивший молодых поэтов и бездарных старых писателей, пригласивший художников и фотографов малевать и печатать свои кислые, импрессионистские силуэты, размытые пресными дождями, и контрастирующими с ними синими, полными яркого солнца небесами. 
И всё же ласковый, необычный творчески-созерцательный декабрь отложился на душе городского бомонда, словно комета в памяти астронома любителя. Впрочем, мы были именно любителями, и гордились своим дилетантством, считая его подлинно великим. Противопоставить академизму мы могли только своё дюжее упрямство, и упорно, страстно, чувственно пели и пили, выдумывали и писали, читали и запоминали, декламировали и бубнили под нос любимым свои собственные ласковые декабри, описывая свои собственные красные города, свои собственные, многочисленные чашки кофе, какао и чая, и - завёрнутые в бесчисленные пледы плечи. Наши руки изящно держали коньячные рюмки, наши тонкие пальцы с вызовом сжимали длинные сигары. Наши сердца, исключительно и возвышенно, любили жизнь, а глаза наши, полные вечной молодости, буравили стены, улицы, лица и небеса, - постоянно меняющиеся тучи и небеса, - буравили в поисках ответов, ответов на всё на свете. Но вселенная, хлюпая в наших промокших сапогах, увязая в шерстинках наших толстых мехов и кашемировых шарфов, разлагаясь в наших надушенных волосах, только смеялась над нами, - издевательски, как и следовало. 
Ведь постигать жизнь на стульях и табуретах, за чашками и кружками, могут только мечтатели, не способные по-настоящему жить. И все любови, все интриги, все шедевры и мысли этих мечтателей, словно болотная вонь, улетучиваются при первом дуновении крепкого, мудрого ветра, который гонит горе-путешественников к домам, горе писак – к окнам, а горе любовников склоняет ко снам, в которых им мерещится небывалое, невиданное и непостижимое Чувство, совершенно неестественное на бурой, - от слёз и грязи повседневности, земле. 
Так вот, в необычайно ласковый декабрь на удивление полного жизнью 50-го года, словно завершая карнавал перед Великим постом красочной феерией, мои взор и слух услаждала Красота, красота с большой буквы "Ка", ибо представилась она Камиллой, а названа была якобы в честь Камилла Демулена, и, хотя я терпеть не мог этого плаксу, его тёска полюбилась мне с первых минут нашего знакомства. 
- В первый раз в жизни вижу человека, читающего Генриха Манна, - радостно и взволнованно произнесла она, присаживаясь за мой столик на полупустой террасе кафе. 
Я оторвал глаза от своей книги, и немного растеряно взглянул на девушку. Ветер играл чуть вьющимися прядями её длинных морковно-красных волос… 
- «Молодые годы короля Генриха IV» моя любимая книга! Одна из самых любимых, - чуть смутившись, добавила Камилла, переведя взгляд с книга на меня, и представилась. 
Я улыбнулся, в ответ машинально назвав своё имя, а сам, как зачарованный, разглядывал новую знакомую… Она словно воплощала в себе саму юность: открытое миру лицо, здоровый румянец, блестевшие радостным интересом глаза, - карие, глубоко посаженные, скрытые густыми ресницами от солнечного света глаза, - но будто бы излучающие свой, внутренний свет. 
Камилла была хорошо сложена, и казалась, но только казалась, немного полноватой, чем выгодно отличалась от большинства знакомых мне девушек, изнурявших себя либо диетами и спортом, либо голодом и алкогольными возлияниями – и те и другие представлялись себе красавицами, но выглядели скорее анорексичками. 
Впрочем, в то время я думал не о форме, а о содержании, и чтобы поддержать разговор, спросил у новой знакомой, какие места в романе Манна её больше всего по душе. 
На минуту Камилла задумалась, опустив глаза долу, а потом, улыбнувшись своей мысли, подняла на меня глаза, и решительно произнесла: 
- Мне нравятся все места в романе, посвящённые Генриху Валуа. Я просто упиваюсь ими, честно. Когда я увидела вас, сидящего в меховом плаще за столиком летнего кафе, и читающего эту книгу, я просто обомлела – мне показалось, что я нашла свой идеал… - Тут она смутилась, но быстро продолжила, - не мужчины… Вернее, не просто мужчины, а человека, на которого приятно смотреть. Которым можно просто любоваться, не зная его, но пытаясь угадать его мысли и чувства. 
Видя, что я по-прежнему добродушно улыбаюсь её словам, она продолжала чуть медленней и спокойней: 
- У меня не было такого ощущения с детства. Знаете, когда тебе чуть больше десяти лет, и ты украдкой следишь за кем-то, кто приятно тревожит что-то в твоей душе, заставляет сильнее биться сердце. Не важно, кто это: мальчик или мужчина, друг, знакомый, или случайно встреченный человек. Ты смотришь на него, и наслаждаешься его движениями... Его манерами, его походкой, его голосом, фигурой… Вот и сегодня я вдруг остановила на вас свой взгляд, и испытала это чувство… - тут Камилла смущённо замолчала, слегка поджав губы, и, видимо расстроенная моим молчанием, внимательно посмотрела мне в глаза. 
Я выдержал её взгляд, - взгляд полный сомнения и надежды, довольный и недовольный одновременно. Взгляд, свойственный натурам, вечно мечущимся в поисках своего. 
За какие-то секунды я составил впечатление о новой знакомой, и понял, почему её глаза, как мне казалось, горели внутренним светом – нет, она не излучала его, а впитывала в себя, жадно поглощая впечатления, и раскладывала их по мысленным полочкам, тщательно сохраняя. Такой взгляд бывает у писателей и журналистов, пытающихся хорошо запомнить то, что потом пригодится им для рассказа.  
Как бы подтверждая мои раздумья, смущённая моим молчанием, но всё ещё настроенная на беседу, Камилла добавила: 
- Я долго смотрела, как ты читаешь, и уже хотела сфотографировать тебя, но потом решила, что это нехорошо – без спроса фотографировать, или долго разглядывать погруженного в себя человека – всё равно что следить за спящими людьми, пытаясь проникнуть в их сны. Я художница, если тебе ещё интересно, - обиженным тоном прибавила она, опустила глаза, и с грустью улыбнулась. 
Это разбитное «ты», вкупе с беззащитной улыбкой, и фатальное: «если тебе ещё интересно» совершенно очаровали меня. Камилла… Открытая миру художница, читающая Манна. Такую девушку нельзя было упускать. 
Не теряя больше ни секунды, я перешел в решительное наступление: 
- Очень. Мне очень интересно всё то, что ты говоришь, - слегка наклонившись к собеседнице, я вкрадчиво добавил, - просто я опешил на некоторое время, узнав, что тебе нравится то же, что и мне. В романе Манна Генрих Валуа и мой любимый герой. Увидев в продаже этот меховой плащ, я купил его, потому как хотел походить на своего героя. Нашего любимого героя… 
Она подняла на меня взгляд, вновь озарённый дружелюбным внутренним светом. Я продолжал: 
- И то, что ты говорил о детских впечатлениях, всё это и моё тоже. Не то, чтобы я за кем-то втайне подглядывал, просто я понимаю, о чём ты – есть люди, на которых радостно смотреть. 
Завладев вниманием Камиллы, и прочтя в её взгляде прощение и радость, я предложил ей выпить со мною чаю. 
Однако она отказалась. 
- Ещё никогда не пила чай, - продолжила она после долгой паузы, - понимаешь? Я пока не решалась жить полностью. 
С минуту я молчал, оторопевший. Разглядывал свою собеседницу, словно старик, увидевший чудо, и произносил про себя: «яркие волосы, отменное тело… страстный интерес к жизни, и воспоминания, которые ей подарили». 
Мои раздумья прервала Камилла, и, глядя мне в глаза, медленно произнесла: 
- Я умерла пять лет назад. Ты не пугайся. Ты мне очень нравишься. Но сейчас я – всего лишь иллюзия себя и той, кем была пять лет назад. Да и мне всё кажется иллюзорным. 
Она грустно улыбнулась, глядя на мою разочарованную, удивлённую физиономию, и быстро заговорила: 
- Грипп. Тогда меня не смогли спасти, понимаешь? Мои ДНК сохранили, и родные долго копили на копию тела, на восстановление памяти… Месяц назад я вновь ожила. Училась, читала, вспоминала, вспоминала… И сегодня - м о й п е р в ы й д е н ь. Первый день самостоятельной жизни! 
Я, должно быть, промычал что-то невнятной ей в ответ, так как Камилла от меня отвернулась, и растерянно оглядела кафе, его служащих, а потом группки людей, спешащих мимо нас. Затем она задумчиво посмотрела на небо и на далёкие силуэты деревьев, в зимней спячке застывшие на его фоне, и тихо проговорила, переводя на меня взгляд: 
- Облака… Мне было двадцать три года, и я хотела жить… Родные меня любили, но не смогли спасти и оживить. Пришлось делать меня заново, но я помню, помню всё, чем жила! Только мелочи, вроде чая, кофе, и вкуса пряностей, сластей и алкоголя мне не хочется вспоминать одной. Вдруг неверно пойму. А так хочется поделиться этой радостью со знающим человеком. 
Она вновь улыбнулась, глядя мне в глаза. Я же, следя за потоком её слов, на какое-то время словно оцепенел. И всё же от наивного, искреннего взгляда Камиллы, обжегшего мне сердце, мой разум вдруг очнулся, и понял, как глупо ведёт себя с клоном. 
- Камилла, - произнёс я, протянул ей для пожатия руку, - сегодня твой день, и я научу тебя всему, что ты ненадолго забыла.  

Дата публикации: 26 июля 2018 в 06:45