52
478
Тип публикации: Совет

 

Однажды моя бабушка уснула в торте. Торт был большой, а бабушка маленькая. У нас в семье все крошечные, потому что мы – музы. И я тоже муза, хоть и мальчик. Про мальчика правильнее говорить «муз», но очень уж некрасиво звучит. 
Муз. 
Му-у-уз. 
Муз-з-з. 
Коровья муха какая-то. Или мушиная корова. Фу. 
Иногда нас путают с феями, и это очень глупо. Во-первых, фей не существует. Во-вторых, феи колдуют, а мы нет. Мы вдохновляем. 
Вот представьте, живёт себе обыкновенный дяденька, например. Живёт-живёт, и однажды утром отправляется в парк покормить голубей батоном недельной давности. А что? Сразу три хороших дела: и сам погуляет, и от батона избавится, и птички рады. И вот сидит этот дяденька на лавочке, любуется разными нарядными тётями, и вдруг понимает, что их необходимо нарисовать. То есть запечатлеть. То есть написать маслом на холсте. 
Тогда дяденька вскакивает и мчится домой, по пути забегая в магазины. В магазинах он покупает все виды масла: сливочное, подсолнечное, оливковое, машинное и даже немного маргарина. Белую простыню и оконную раму он тоже покупает, чтобы натянуть одну на другую и получить холст. А кисти у него уже есть, остались после ремонта. 
Два дня дяденька не ест, не спит, а мажет, мажет, мажет по холсту маслом. И немножко маргарином. Потом он берёт свеженькую, ещё не просохшую картину и несёт в музей. В тот самый, что с блестящим паркетом и колоннами возле входа. Там картину вешают на стену и любуются. Охают и ахают. 
- Прелестно! – говорят нарядные тёти и посылают нашему дяденьке воздушные поцелуи. 
Странное дело, скажете вы. А вот и нет. Потому что дяденька вдохновился. Точнее, его вдохновила муза. Когда он отдыхал на лавочке и даже не подозревал в себе таланта, муза тихонечко села ему на плечо и шепнула: 
- Ты не просто какой-то дяденька, ты – живописец. Масло. Рама. Кисти. Твори! 
Потом муза подула ему в ухо, и вуаля - мир получил ещё одного гения. Так это и происходит. 

Вот и моя бабушка, которая уснула в торте, самая настоящая муза. Больше всего на свете она любит две вещи: меня и сладости. Поэтому уже много лет вдохновляет пекаря по фамилии Булкин, и замечательно справляется, несмотря на свой вредный характер. Что поделать, если у девчонок именно такие характеры. Даже у стареньких. 
Булкин – добряк, бабушкины проказы никогда не выводят его из себя. Вот напечёт он миндальных трубочек, а бабушка р-р-раз, и каждую надкусит аккурат посередине. Потому что так интереснее. 
- Тебе не стыдно? – мягко укоряет её Булкин. 
- Очень стыдно! – восклицает бабушка. 
- Обманываешь, - грустно вздыхает он. 
- Обманываю, - виновато соглашается она. 
Они садятся рядышком и долго глядят на испорченные трубочки. 
- Может быть, сахарной пудрой посыпать? И не видно будет, - неуверенно предлагает бабушка. 
- Да ладно, чего уж, доедай, - машет рукой Булкин и идёт выпекать новые. 
Или эклеры. Если Булкин поливает эклеры шоколадной глазурью, то бабушка обязательно на них плюхнется и попортит всю красоту. Не нарочно. 
- Булочкин, я такая растяпа! – частенько жалуется она сама на себя, сидя на большой ванильной ладони пекаря. 
- Да ладно, чего уж, - привычно улыбается он. 
- Понимаешь, у меня внутри живёт маленькая плохая я. Совсем малюпусенькая, но она такая врунья, такая жадина и неряха, что сил нет. 
- Я всё равно тебя люблю. 
- Правда? 
- А то! 
- Тогда сделай милость, загляни под стол. Кажется, туда упала банка со сгущёнкой. Я сколько смогла съела, но уж больно много её на пол натекло. Представить не могу, как это получилось, - лепечет бабушка и растеряно хлопает ресничками: плим, плим. 
- Охо-хо-хо, - хватается за голову Булкин, - Охохонюшки-хо-хо. 
При этом Булкин с бабушкой никогда не ссорятся. И раньше не ссорились, кроме одного раза, когда бабушка уснула в торте. 

Торт был мягкий и пушистый, как облако, а высотой в пол-Булкина. Белый, с восхитительным запахом клубники. Таким восхитительным, что бабушке даже плакать захотелось от счастья. И отъесть кусочек. Но Булкин не отходил от стола, оберегая сладкий шедевр от прожорливой музы. 
- Булочкин, а что это здесь? – надоедала бабушка. 
- Крем. 
- А какой? 
- Вкусный. 
- Мой любимый! – всплёскивала руками муза. - А прослойка из чего? 
- Из клубники. 
- Из клубники, надо же! Моя любимая! – плим-плим ресничками, - А здесь, вот на самой верхушке, зачем это? 
- Это озеро из желе, а на нём два лебедя, - терпеливо объяснял Булкин. 
- А из… 
- Из марципана. 
- А-а-а! О-о-о! – причитала бабушка, - Из марципана! Я до смерти обожаю марципан! 
Она забралась на плечо пекаря, больно дёрнула его за рыжий ус и потребовала: 
- Дай откусить. 
- Нет. 
- Дай! 
- И не проси. Я этот торт всю ночь делал, надо понимать. 
- Ну раз так, - надулась бабушка, - я уйду к парикмахеру. 
Надо сказать, что Булкин терпеть не мог парикмахера. Да-да, того самого, из большого дома с башенками и вывеской: «Виртуоз стиля и обаяния месьё Несессер». 
- Тьфу! – говорил Булкин про эту вывеску. 
И парикмахер Булкина не жаловал. А всё из-за пекарских рыжих усов. Голова-то у Булкина лысая, только по краям немного грустных завитушек, зато усы пышные, богатые, с красным отливом. Булкин очень ценил свои усы и тайно накручивал их на папильотки, чтобы загибались на концах рогаликовыми колечками. А нелепые редкие прядки над ушами пекарь сбривал в парикмахерской. До тех пор, пока противный Несессер не увлёкся и не сбрил вместе с кудряшками роскошный пекарский ус. Один. 
- Лучше бы ты выстриг мне сердце! – вскричал Булкин. 
- Ой, только не надо тут вот это, - сморщинил мелкое личико парикмахер. Он не переносил громких звуков, будучи чувствительной натурой. - Это новая мода такая, «Полуус-модерн» называется. Свежо и оригинально. 
- Свежо?! Знаешь кто ты? Ты… ты - цырюльник! Именно так, через «ы»! У самого-то диктаторские зловредные усишки! Грязь, а не усишки, вот и завидуешь! Приделывай всё обратно! 
- Ни-за-что, – отчеканил парикмахер, оскорбившись на букву «ы». И прямо на глазах Булкина смёл его роскошный ус в мусорную корзину. Пекарь пошатнулся, побледнел и почувствовал жар в груди. Искра праведного гнева разгорелась в ненависть. 
Много недель Булкин краснел и прятал глаза, объясняя всякому посетителю пекарни, что под носом у него «полуус-модерн». И злился на месьё Несессера. Даже когда новый ус вырос и снова накручивался на папильотку, душевная рана не затянулась. Поэтому от бабушкиной угрозы уйти к парикмахеру Булкин рассвирепел: 
- Да пожалуйста! – рявкнул он, стряхнул музу с плеча и демонстративно отвернулся. 
- Да спасибо! – передразнила бабушка и действительно ушла. 

Торт стоял на столе, Булкин стоял у стола, а бабушка пряталась за шторой, и ждала удобного момента для сладкой мести. И момент этот настал. 
Когда Булкин навздыхался, и принялся раскатывать тесто для пряников, бормоча под нос: «Зря я так… но она тоже зря… жалко, конечно… но парикмахер... а я тоже хорош…», коварная муза подобралась к торту с тыльной стороны. Теперь можно действовать, никто не заметит. 
Бабушка смахнула несуществующую пылинку с клетчатого передника, пригладила вихрастую чёлочку и деловито оглядела большущий торт из трёх высоких коржей. Глаза её полыхнули зловещим огнём: марципановые лебеди! Она разбежалась, прыгнула на тортовый бок и устремилась наверх, к желейному озеру. Если бы существовали турниры по тортолазанью, в этот самый момент трибуны взревели бы от восторга. И всё бы у неё получилось, если бы крем не оказался до невозможности скользким. Но он оказался. Бабушка скатывалась и шлёпалась на стол, снова карабкалась и снова скатывалась, снова и снова, до полного изнеможения. Думаете, она сдалась? Никогда!
- Э нет, так дело не пойдёт, - смекнула муза. – А как пойдёт? 
Бабушка призадумалась. Что сказано в «Золотых изречениях дворников и прочих подметальщиков»? 
«Дворник без метлы – листья на ветер». Не то. 
«Собака – друг человека и печаль дворника». Опять не то. 
«Всякий двор приятен снаружи, если дворник прекрасен внутри». Да! 
Торт неприступен снаружи, а внутри? А внутри наверняка очень удобный мяконький бисквит. Бабушка проделала норку в нижнем корже, забралась в клубнично-ароматную середину и быстро поползла вверх, проедая себе дорогу в глубине торта. Ела, ела, и ела, ползла, ползла и ползла. Пока не поняла, что вот-вот лопнет. 
- Только минутку отдохну, или две минутки... или десять, - решила бабушка и, примяв тесто, свернулась калачиком в уютной темноте. Чтобы чуток вздремнуть и проголодаться. И крепко-накрепко заснула. 

Пока бабушка спала, торт подняли, вынесли из пекарни, поставили в машину и повезли. Из магнитолы пузатого грузовичка хрипела и подвывала модная песня, но она не разбудила музу Булкина. И мягкое подпрыгивание на ухабах не разбудило. И даже когда водитель пронзительно сигналил блестящей «Победе», замечтавшейся на перекрёстке, бабушка не проснулась. Она у меня вообще удивительная засоня.
После долгого, но не особо интересного путешествия, торт очутился на праздничном столе. Он горделиво любовался своим отражением в блестящих чешуйках зеркального карпа под сливочным соусом. Жареные цыплята покраснели от великолепного соседства, заливное оплавилось по краям от смущения, золотистый поросёнок подавился помидоркой, которую должен был приветливо держать во рту. Неизвестно что могло случиться дальше, но двери распахнулись и в просторную залу ворвались люди: невеста в белом и жених в чёрном. За ними следовали дяди, тёти, цыгане с конём и милиционером, тамада, баян, пятнадцать букетов, связка воздушных шаров и восьмидесятилетний дедушка из провинции. 
Первым делом все сфотографировались на память. Ну, чтобы не забыть, как вкусно ели, и какой красивой была невеста. Потом ещё раз, и ещё, и ещё много раз. Невесты это любят, не зря ведь наряжаются. Потом гости вспомнили, что ужасно проголодались, но настало время говорить речи. Каждый похвалил невесту, жениха, их родственников и немножко себя. Наконец, все взяли в руки вилки и ложки, счастливые от того, что сейчас начнётся обед. Ага, не тут-то было! 
Верхушка торта вспучилась, и во все стороны полетели кусочки бисквита. Часть желейного озера провалилась, получилась дыра. Из неё вылезла крошечная бабушка и с радостным визгом бросилась к одному из лебедей. Она проворно вскарабкалась на марципановую птицу и с громким хрустом откусила её гордую голову! 
- Мышь! – завопила невеста. Маленькую музу и правда можно было принять за белого грызуна, так сильно она перемазалась кремом. - Мышь! Мы-ы-ыша! 
- Что случилось? Где? – заволновались гости. 
Невеста не ответила, потому что упала в обморок. 
- Любимая, я спасу тебя! – воскликнул жених и вылил ей на голову компот из графина. Яблочный. 
Пугливая невеста моментально пришла в себя. Её пышная причёска скукожилась и обвисла верёвочками. Даже месьё Несессер не смог бы это исправить. Такое не прощают. 
- Осёл! – взвизгнула невеста. 
- Где? – снова не поняли гости, а цыганский конь подумал, что это про него и обиделся. 
И тут началось! Конь жевал букеты, невеста кричала, жених кричал, гости кричали, а дедушка из провинции колотил тамаду бубном, требуя навести порядок. И только маленькая муза вела себя очень даже вежливо, поедая голову второго марципанового лебедя. 

На столе у виртуоза стиля и обаяния месьё Несессера торты никогда не стояли. Зато там было много других интересных вещей. Ножнички, щипчики, склянки с духами, банки с притираниями, кремы разной степени питательности, пилки для ногтей, щётки для усов, мягкие тряпочки для полирования лысых голов, и много-много всего блестящего, запашистого, необыкновенно нужного. 
Сам месьё, в полосатом костюме и бархатном берете, важно восседал в кресле на колёсиках и приятно беседовал с тремя посетительницами. Посетительницы щебетали словно канарейки, и было их ровно три: Асильда, Таиса и Василиса. Эти старенькие барышни-тройняшки приходили в парикмахерскую раз в неделю, чтобы обновить причёски: завить их в шарообразный вид и покрасить в нужные цвета. Ася в красный, Тася в жёлтый, а Вася в зелёный. 
Дело в том, что уважаемые тройняшки работали светофором. Вернее заменяли светофор, если тот ломался. А ломался он часто, обязательно ломался. Поэтому некоторые граждане сплетничали, что барышни портят его сами. Ну, чтобы быстренько притащить на перекрёсток лестницу-стремянку, влезть на неё - сверху красная Ася, потом жёлтая Тася, а ниже всех зелёная Вася - и командовать машинами. Как? Очень просто. У одинаковых старушек были одинаковые белые косынки. Если машинам велено стоять, то косынку снимала Ася, если ехать – Вася, а Тася снимала, когда сёстры отдыхали, просто для компании. 
Месьё Несессер как раз обновил дамам оттенки на кудрях. Асю он подкрашивал клюквенным соком, Тасю – апельсиновым, а Васю простой аптечной зелёнкой. Обновил, побрызгал лаком и усадил в рядочек под сушильные прозрачные колпаки. 
- Толстая аптекарша говорит, что мы ломаем светофор, - пожаловалась Ася. – Как нанюхается валериановых капель, так и говорит. 
- Безобразие! – возмутился месьё Несессер. 
- И мясник, и даже мороженщик! Представляете, они придумали, что мы щиплем светофорные провода пассатижами! – воскликнула Тася. 
- Как им не стыдно, - посочувствовал месьё Несессер. 
- А даже если и щиплем, кому от этого хуже? – выпятила подбородок Вася. - Ну скажите! Светофору всё равно, а нам так скучно дома! Разве плохо приносить пользу? 
И все три головы под колпаками горестно зашмыгали тремя носами. 
- Не слушайте, никого не слушайте, они просто завидуют, - уверил дам месьё. 
- Вы так считаете? 
- Правда? 
- Вы такой интересный мужчина! 
Дамы блеснули фарфоровыми улыбками и добавили хором: 
- Милашка! 
А потом снова загалдели по очереди: 
- Не то что этот противный мясник. 
- Или мороженщик. 
- Или пекарь! – сделала круглые глаза Вася, чтобы доставить удовольствие любезному парикмахеру. А тот вздрогнул и оглянулся. Специально, для смеха. 
Подобные разговоры повторялись каждую неделю, но в этот раз всё изменилось. Месьё привычно оглянулся и в ужасе пискнул: 
- Ойи-и-и. 
В дверях стоял Булкин. Собственной персоной. Усатый и сердитый. 

В белом фартуке и поварском колпаке пекарь напоминал огромный кремовый торт. 
- Ага! – сказал он и бросился к баночкам и щипчикам месьё Несессера. 
- Спасите, убивают! – простонал парикмахер из глубокого кресла и зачем-то подтянул к подбородку длинные худые ноги. 
Булкин не обратил на это никакого внимания. Он перевернул всё стеклянно-пластмассовое богатство Несессера, заглянул под стол, под берет месьё и в каждое его ухо, разворошил стопку полотенец и решительно направился к тройняшкам. 
- Моё восхищение Асе! 
- Моё умиление Тасе! 
- Моё почтение Васе! – галантно здоровался Булкин, заглядывая под прозрачные колпаки сушилок. 
- Мерси… мерси… мерси, - тихонько икали перепуганные дамы. 
Закончив осмотр, пекарь встал посреди парикмахерской, уставился на месьё Несессера и угрожающе рявкнул: 
- Итак! 
- Сам ты «итак»! – оскорбился месьё. 
- Итак, где моя муза? – продолжил Булкин. – Ну-ка отдавай её обратно! 
- Чего? Нет у меня ничего! 
- Врун! Подлый лживый цырюльник! 
Этого виртуоз стиля стерпеть не мог. Он вздрогнул нижней губой, многозначительно выпрямился во всю свою долговязость и пристально посмотрел на недруга. Прямо впился взглядом, прямо придавил. 
- Пекарь, поди прочь! – твёрдо сказал месьё и топнул ногой для убедительности. 
Ася охнула, Тася ахнула, а Вася чуть слышно хрюкнула от неожиданности. Старенькие барышни одновременно прикрыли глаза ладошками, подсматривая через растопыренные пальцы. Неужели будет драка? Как это грубо и увлекательно! 
Булкин опешил от внезапной отваги парикмахера, но быстро пришёл в себя и двинулся на Несессера могучей грудью. Несессер не дрогнул. Нет, он стоял как гранитная скала, как памятник поэту на главной площади, как завитки Асятасявасиных причёсок, те, что покрыты лаком до проволочной жёсткости. И только мелкое подёргивание его коленок выдавало неуверенность. 
- Значит, будем разговаривать по-плохому, - пригрозил Булкин, как будто до этого они разговаривали по-хорошему. 
Парикмахер открыл рот, чтобы окончательно поставить наглеца на место, но не успел. 
- Уа! Уа-а-а! У-у-у-а-а-а! – донеслось с улицы. 
- Сирены! – в один голос воскликнули тройняшки. Они одновременно вскочили со стульев, ударились макушками о прозрачные сушилки, пригнулись, выбрались из-под колпаков и бросились к окну. 
- Милиция, - сказала Ася. 
- И скорая помощь, - заметила Тася. 
- И пожарные, - кивнула Вася. 
- Неужели это?.. – барышни повернулись к Булкину и месьё Несессеру. 
- Что?! – испугались мужчины. 
- Катастрофа! - объяснила Ася. – Трагедия, авария, бабах! 
- Светофор поломался! Точно! И случилась беда! Пока мы тут рассиживались, она и случилась, - предположила Тася. – Только как же он мог поломаться, если нас рядом не было? 
Вася стукнула кулаком по подоконнику: 
- Вперёд, сёстры! Спасём этот город! Мужчины, хватайте лестницу! – зелёноволосая дама указала на стремянку, которую тройняшки всегда носили с собой. - Девочки, прыгайте в окно, так быстрее! 
Окно распахнулось, и из него выпорхнули три одинаковые старушки. Затем вылетела лесенка-стремянка, и вывалились Булкин с Несессером. 
«Хорошо, что низко, - подумал пекарь, - а то я сначала скакнул, и только потом сообразил про высоту». Он сидел на газоне, глядя вслед удаляющимся сёстрам и длинноногому парикмахеру.  Барышни шустро семенили к центральной площади, а месьё передвигался крупными скачками на манер кузнечика. Только Булкин сидел. Нехорошо. Подхватив лесенку, пекарь двинулся за ними. 

Светофор был похож на светофор. Или, возможно, на большой трёхцветный леденец на палочке. Самую малость. Но с тортом его точно никто не стал бы сравнивать. И я не буду. Да, он был похож на леденец, и замечательно работал. 
Машины ехали, пешеходы ходили, памятник поэту стоял на обычном месте, изредка отгоняя голубей старинной шляпой. Но деликатно, чтобы никто не заметил. Прохожие и правда не замечали, все, кроме дяденьки-художника. 
С тех пор как дяденька написал первое полотно, прошло немало времени, и ненарисованные тёти в городе закончились. А масло осталось - два кило. Вот живописец и поглядывал на мраморного поэта, примерялся к его глубокомысленному лбу и пышным бакенбардам. Желал написать портрет. Пока не отвлёкся на трёх одинаковых старушек с разноцветными головами, которые неслись по улице и голосили почище пожарных сирен. 
- Ничего не понимаю! – воскликнула Тася. Она остановилась перед светофором так резко, что асфальт немножечко задымился. 
- Поберегись! – взвизгнула Ася, врезалась в Тасю и сбила её с ног. 
- Атас! – Вася споткнулась о сестёр и взмыла в воздух. Бежала она быстро, споткнулась сильно, а потому взлетела высоко. И повисла на светофоре, зацепившись за его верхушку кружевным воротником выходного платья. 
Подоспевший месьё Несессер бросился поднимать сестёр. Через несколько секунд парикмахер и две старушки запрыгали под светофором, пытаясь сдёрнуть с него третью. А та висела, будто кукла на гвоздике, и резво подрыгивала ногами. Светофор растерялся, замигал красным, жёлтым и зелёным без всякого порядка. Тройняшкины причёски горели теми же цветами, совершенно сбивая с толку водителей и пешеходов. 
Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не Булкин. 
- Так, – сказал он и вручил стремянку Несессеру, 
- Так-так! – отодвинул Асю и Тасю в сторонку, 
- И вот так! – сдёрнул Васю со светофора. 
Автомобили на перекрёстке благодарно просигналили короткое «ура». Дяденька художник зааплодировал со своей лавочки. Памятник поэту тоже начал было хлопать, но смутился и принял обычный романтический вид. Булкин поклонился, огляделся по сторонам и важно изрёк: 
- Ну, здесь всё в порядке. 
- Мерси, мерси, мерси! – защебетали барышни. 
- А где-то не в порядке, - многозначительно продолжил пекарь. 
- Уважаемый, - обратился месьё Несессер к дяденьке художнику, - вы случайно не видели, куда поехали пожарные машины и скорые помощи? 
- А как же! – бодро отозвался тот. – За мной! 
Теперь они бежали всемером: художник, пекарь, парикмахер, три старенькие барышни и лестница-стремянка. Но лестница не то чтобы бежала – волочилась за Несессером. Памятник горестно вздохнул: он тоже хотел бы поучаствовать в спасении города, но великим поэтам не положено носиться по улицам. Великие поэты должны иметь степенный задумчивый вид и терпеть маркое восхищение противных голубей. Так-то. 

Остатки свадебного торта покрывали платье невесты воздушной бело-розовой пеной. Сливочный крем и клубника – великолепное сочетание. Сама невеста удобно устроилась на водосточной трубе, обнимая её ногами и руками. Слезать она отказывалась, потому что очень боялась высоты. Даже сильнее, чем мышей. Поэтому невеста висела на трубе крепко зажмурившись, и лишь изредка приоткрывала один глаз, чтобы посмотреть на толпу у дома. А там, на целых три этажа вниз, метался несчастный жених. 
- Сделайте что-нибудь! – восклицал он, простирая руки к небу. 
- Чего сделать? Сказано тебе, лестница не дотягивается, - в десятый раз огрызался главный пожарный. – Тут поразмыслить надо. 
- Пусть она прыгнет, - предложил доктор скорой помощи. – Растянем какую-нибудь тряпку, она прыгнет, а мы поймаем. 
- А если не поймаем? Расшибётся жеж. 
- Пустяки! Право, такие пустяки! Я её сразу вылечу. 
- Ну тогда да, пусть прыгает. Вон из окошка какой дымище валит, надо бы тушить. А эта всё сидит, только мешается, - главный пожарный повернулся к жениху: - Ты у неё спроси, натягивать нам тряпку или как? 
- Счастье моё! – закричал жених тонким голосом. – Ты готова прыгать? 
Невеста снова приоткрыла один глаз, высмотрела на тротуаре фигуру жениха и презрительно плюнула. 
- Нет, не готова, - расстроился жених. – И что делать? Не камнями же её сбивать. 
Он оглянулся на притихшую толпу гостей и прочих наблюдателей. Цыгане пёстрой стайкой сидели прямо на асфальте и тихонько тянули печальную песню. Их конь лежал в клумбе, мучаясь животом. Милиционер и тамада, обнявшись, спали под лавочкой. Многочисленные дяди и тёти стояли поодаль, доедая вынесенные с торжества закуски. И только восьмидесятилетний дедушка из провинции удивлял бодростью и отвагой. Он очень заинтересовался пожарной машиной, но в кабину его не пускали. Дедушка ругался с пожарными, даже угрожал пожаловаться в собес. А те лишь отмахивались и без конца выдвигали и задвигали лестницу. Пожарные надеялись, что если это действие повторить много раз, то она волшебным образом увеличится и дотянется до невесты. 
- Любимая! – снова заголосил жених, – Ну пожалуйста! 
Невеста решительно помотала головой. 
«А может быть её вдохновить?» - подумала муза Булкина, которая сидела в невестиной причёске. И тут же отказалась от этой идеи. Нет уж, хватит! Навдохновлялась! Но с другой стороны, моя бабушка-муза не могла знать наперёд, к чему приведут её старания. И поэтому не виновата. Наверное… 
Дело было так. 
К тому моменту, как бабушка доела голову второго марципанового лебедя, свадебное торжество совсем испортилось. Новобрачный заявил, что надо было жениться на цыганах, потому что они живут вольным табором и не волнуются о глупых причёсках. Невеста разрыдалась. Все бросились её утешать, заодно ругая жениха. В общем, никакого тебе веселья и праздничного настроения. 
- Так и прокиснуть можно, - заключила бабушка. Решительным жестом она отёрла с лица крем и отправилась к тамаде. Шепнуть пару нужных слов и подуть в ухо – что может быть проще? 
Тамада встрепенулся, широко распахнул баян и закричал: 
- А теперь танцы! 
- Какие ещё танцы?! – возмутились все. 
- Ой, танцы! – обрадовались они же, после того, как бабушка подула и в их уши. 
Вскоре от топота гостей сотрясались стены и позвякивали люстры. Дяди кружили тёть, тёти брыкались, изображая канкан, тамада рвал баян, дедушка из провинции бил посуду на счастье, жених скакал вокруг подобревшей невесты, а она всё быстрее и быстрее била чечётку. Так била, что из под тонких каблуков её туфель полетели искры. Сначала на скатерть, потом на шторы. 
- Караул, - вопили гости, разбегаясь, кто в окно, а кто в дверь. 
- Горим! – верещал жених, разбегаясь вместе гостями. 
Невеста растерялась и как-то неожиданно оказалась на этой треклятой водосточной трубе. И бабушка вместе с ней. А теперь вдохновлять боязно, мало ли, какие ещё беды могут приключиться. Муза приуныла и собралась немножко всплакнуть, но тут увидела удивительную штуку: со стороны площади на всех парах неслась разноцветная компания. 
- Булкин! Булочкин! Любименький мой! – во всю мочь закричала бабушка. 
Конечно же Булкин услышал голос своей музы и побежал ещё быстрее. Пожарные в очередной раз выдвинули лестницу, убедились, что она всё ещё коротковата и приготовились задвигать обратно. 
- Не сметь! – рявкнул Булкин и с ходу на неё запрыгнул. Подмышкой он зажимал стремянку светофорных сестёр. 
- Ты кто такой?! – возмутился главный начальник пожарных, но на него налетел месьё Несессер и принялся назойливо извиняться, отвлекая от героического пекаря. 
Следом за Булкиным устремились барышни-тройняшки. Они ловко карабкались по пожарной лестнице, напоминая цирковых обезьянок. Зеваки и гости свадебного торжества радостно загомонили. Пожарные растянули спасательный тент. Доктор скорой помощи потирал руки, а два его санитара готовили носилки, вату и йод. Художник творил. Выудив из объёмных карманов блокнот и карандаш, он спешил запечатлеть все детали происходящего. Это вам не портрет какого-то поэта, это – баталия! 
На уровне второго этажа Булкин остановился – лестница закончилась. 
- Стойте смирно! - предупредила Ася и влезла ему на плечи. 
- Не шевелитесь! – потребовала Тася, проползла по Булкину и влезла на плечи сестре. 
- А теперь я со стремяночкой, - деловито крякнула Вася. 
Стоящие внизу одновременно ахнули, когда третья сестра со стремянкой наперевес полезла выше всех. Акробатки, честное слово акробатки! И вот на плечах у Булкина стоит красноголовая Ася, на её плечах устроилась желтоголовая Тася, в руках у Таси лесенка- стремянка, а на ней, - да! – блистательная Вася. 
- Вот спасибочки! – пискнула бабушка-муза и перепрыгнула из невестиной причёски в зелёные кудри ловкой старушки. 
- Да ладно, - заскромничала та и обратилась к невесте: - Эй, дамочка, спасаться будем? 
Невеста вздрогнула, открыла один глаз и привычно грохнулась в обморок. Её руки и ноги моментально отцепились от водосточной трубы. 
- Куда?! – только и успела воскликнуть Вася. 
- Не-е-е-ет! – горестно взвыл жених. 
- Да! – закричали пожарные. - Поймали! 
Невеста расчудесно приземлилась в самую серёдку растянутого тента. А в сознание пришла уже в объятиях жениха. 
- О, мой Айвенго, - пролепетала невеста и крепко его поцеловала. 

Если вы придёте в городской музей, то в первом же зале увидите огромную картину известного мастера, а на этой картине – торт. Белоснежный торт из трёх коржей, с клубничными розочками и марципановыми лебедями на верхушке. Рядом с ним изображён важный пекарь с завитыми усами, он держит на ладони маленькую бабушку-музу. С другой стороны обнимаются жених и невеста. На втором плане этого удивительного полотна фигуры помельче: Месьё Несессер с пожарными, медики с цыганами, тёти с дядями, и над всеми ними сёстры Ася, Тася и Вася на лесенке-стремянке. Картина вставлена в золотую раму и снабжена объяснительной табличкой: «Герои нашего города». 
А если вы захотите узнать подробности, то вам их расскажет сотрудница музея. Её легко узнать по блестящему вечернему платью с турнюром, вееру из страусиных перьев и яйцам Фаберже в высоченной причёске. Спросите у неё про Булкина и его музу. Конечно, она вам расскажет не всё. Я-то знаю больше про собственную бабушку, но обычно слишком занят. Я вдохновляю месьё Несессера. Да-да, Булкин с ним теперь большие приятели. 
Так вот, спросите сотрудницу музея. Она поведает о моей бабушке, загубленных усах пекаря и свадебном пожаре. А ещё расскажет кучу героического, но увлекательного вранья, в котором Булкин и барышни-тройняшки наделены нечеловеческими способностями и удивительной смелостью, а бабушка проявляет ангельский характер. 
Надо сказать, что всем, кого изобразил художник, немного неловко от расхваливания, но так уж принято. Раз вошёл в историю – смирись. Знаменитому поэту на центральной площади это хорошо известно, он подтвердит. Поэтому Булкин опасается, что однажды ему тоже поставят памятник, на радость голубям. И придётся долгие годы стоять в красивой позе с мужественным выражением лица. Нет и нет! Лучше он будет просто печь разные вкусности, а бабушка помогать. И конечно иногда вредничать. Уж такая она. 
Так что, слушая о великом подвиге Булкина, не пытайтесь доказать, что всё было иначе, а просто улыбнитесь. Как улыбается он сам. И как улыбаюсь я, вспоминая о бабушке в торте. 


Дата публикации: 25 августа 2018 в 17:08