46
336
Тип публикации: Публикация

 

У вас неправильная анкета, глупая. Особенно этот вопрос: «Расскажите о себе». Что рассказать? Как меня зовут и сколько мне лет? Зовут меня Женя, мне тринадцать, и что с того? Могу описать свою внешность, хватит трёх слов: скучная, худая, в очках. Или вам интересно, о чём я думаю? О школе, о заброшенных танцах, о туфлях, которые жмут, но другие всё равно не купят. Пустые слова, они ничего не значат.

Сама не знаю, кто я. Никто. Старшая сестра. Только у меня не просто брат, нет, это  необыкновенный ребёнок, центр вселенной. А я – довесок, полезный родителям и Дане. Дане нужно то, Дане нужно это, всё для Дани. Даня-Даня-Даня! Слово «хочу» страшнее ругательства, есть только «надо». Дане.

Но я-то хочу, очень хочу! Иногда после школы захожу в разные магазины, чтобы потрогать модные вещи. Тонкие паутинчатые рубашки или узкие платья. Ненадолго надеваю их в примерочной, а ночью перед сном представляю, что они мои. Воображаю, как иду, парю в них по длинному школьному коридору, и все удивлённо смотрят вслед. Если много мечтать, появляется ощущение, что это и правда было.

Но было другое. Например, пару лет назад меня увезли в больницу с перитонитом, потому что родители до последнего отмахивались, ведь болеть может только Даня. Он и болеет. Из-за этого мы не живём, а покрываемся пылью в тёмно-коричневой комнате брата. В настоящем мире ходят нормальные весёлые люди, едут машины, самолёты летят в удивительные страны. Мне всё это нельзя, руки прочь воровка, твоё место возле Дани.

Нет, я бывала в других городах, даже на море, когда Даню возили в санаторий. Это ещё хуже, потому что люди смотрят. Там я стараюсь делать вид, что сама по себе и не имею отношения к скрюченному мальчику в коляске, что он мне тоже не нравится. Стыдно за него и за маму – расплывшуюся, неопрятную, всегда озабоченную и раздражённую. А потом стыдно за себя, потому что я предательница. Ведь Даня хороший мальчишка.

Это другие младшие братья могут вредничать, скандалить и злиться. А мой только улыбается. Он умный. Он пытается дотронуться до меня вывернутыми судорогой пальцами, дотягивается и гладит по щеке или по волосам. Даня не может кому-то помешать. И всё-таки мешает.

В тот раз из санатория мы возвращались поездом. Папа с нами не ездит, он всё время работает. Я бы тоже осталась дома, но маме надо помогать, потому меня и взяли. И вот мы ехали домой.

Хоть уже начался сентябрь, жара стояла такая, что все задыхались и обливались потом. Не люди, а рыбы в аквариуме, который поставили на плиту и медленно подогревают. Даня тяжело, со свистом втягивал воздух, у него бронхи слабые, чуть что – сразу отекают. С опущенным окном стало бы прохладней, но сквозняк. Нельзя. Поэтому мы открыли дверь. Вагон сонно покачивался, шторы в коридоре колыхались белыми флагами, Даня дремал.

В поезде скучно, выручают придуманные дела: сходить в тамбур, постоять у каждого окна по очереди, выучить наизусть время стоянок, что расписаны на плакатике у выхода. К проводнику тоже приходится обращаться по сто раз в день - чай, кофе, «у вас титан не работает», мало ли какие ещё трудности у пассажиров.

И все эти пассажиры сновали мимо нашей открытой двери, заглядывая внутрь. Не нарочно. Просто голова человека так устроена, что бездумно поворачивается ко всякой незапертой комнате. Это как моргать или сглатывать – само получается. И взгляды у таких прохожих людей рассеянные, тусклые. Только один дядька из соседнего купе смотрел цепко. И всё ходил, ходил.

Я его сразу запомнила. Невысокий, седоватый, тёмный от загара. На коричневую перезрелую грушу похож, особенно с этим рыхлым животом, нависающим над резинкой спортивных штанов. Шлёпанцами шварк, шварк, потом пауза у нашего купе, и опять - шварк, шварк. Запах липкий, несвежий. И тесно рядом с ним. Могу поспорить, что даже на огромной пустой площади тесно, будто он локти в стороны расставил, пузо выпятил, и давит, давит. Поэтому я старалась спиной загородить Даню от прохода. Но не очень помогало.

Вечером на станции мама вышла купить воды, и возле киоска столкнулась с дядькой. Я в окно видела. Он что-то сказал, полез в карман, она вскинула голову, ответила. А когда вернулась, села на край Даниной полки, сгорбилась и застыла, как замороженная. Так и держала бутылку с минералкой, пока я не взяла. Она только пальцы молча разжала. Поехали. Станция мигнула фонарями, многоэтажки – окнами, потянулись гаражи, дачи, тоскливый чёрный лес. Тут я не выдержала.

- Что он сказал? – спрашиваю.

- Кто?

- Этот. Из соседнего купе.

- Ничего.

- Я видела. Что ему надо?

Мама ссутулилась ещё сильнее:

- Денег предлагал.

«Не может быть, – думаю, - не похож дядька на душевного человека, не станет он кому-то помогать».

- Зачем? – спрашиваю.

- Чтобы мы дверь закрыли. А то ему на Даника смотреть неприятно.

Вот же гад! Гнилая груша!

Мама вздохнула, повернулась к брату и начала поправлять простынь. А та сползла краем на пол, открыв детские тонкие ноги – мелкие птичьи косточки, только колени торчат острыми бугорками. Руки тоже невесомые, скрещенные на узкой груди, а кисти запрокинулись ковшиками в разные стороны. Кожа у Дани гладкая, прозрачная, голубеет венками на шее и у впалых висков, глубоко темнеет под глазами. Зато в глазах тихая сила. Ровная, серьёзная уверенность. Мы и не заметили, что Даня проснулся. А он почувствовал нашу обиду и лежал тихонько.

- Ты знаешь что? Принеси кипятка. Кашу разведу, – не поворачиваясь, попросила мама.

Поезд разогнался, болтало так, что приходилось держаться за стены. Дёрнуло, толкнуло в соседнее купе, но я устояла, только глянула косо. У заваленного едой стола сидели четверо мужчин. Шумно жевали, глотали, причмокивали. Остро пахло копчёной колбасой. Я шагнула дальше по коридору, когда один из них что-то коротко сказал, а другие засмеялись.

И внутри у меня бабахнул взрыв. Прямо в затылке. Я даже ослепла на пару секунд. Злоба обожгла щёки, сжала горло, швырнула меня в чужое купе, к тошнотворному столу, к лоснящимся самодовольным людям.

- Как вам не стыдно? – закричала я дядьке. – Вы никто! Вы и мизинца моей мамы не стоите! Даня в сто раз лучше вас! Он маленький! Он болеет! Это на вас смотреть противно! Развалились тут, жрёте, пьёте! А он болеет! Ему всю жизнь будет плохо! Мерзость вы!

- Эй, эй! Ты чего?! – испуганно привстал бородатый дядькин попутчик.

Но я даже не повернулась, захрипела в ненавистное лицо:

- Засуньте свои деньги знаете куда?! Знаете?! Да чтоб вы!.. Да чтоб вам!..

Тряслась, хватала ртом душный воздух и не могла подобрать слова. В коридоре обеспокоенно загомонили. Наверное, сейчас придёт мама, наверное, сюда бежит проводник. Надо уйти. Но я не могла пошевелиться и отвести взгляд от обидчика. Из коричневого он стал серым, весь как-то съёжился и одряхлел. Подборок у него дрожал, глаза сузились.

- Я просто попросил закрыть дверь, - глухо отчеканил он. – Вежливо попросил. А ты – невоспитанная соплячка. Знать не хочу, видеть не хочу ваши болезни. Имею право, ясно? У меня племянница такая была, ясно?

Это «ясно» будто камнем упало. Глыбой. Я молчала. Он молчал. Остальные молчали. Только ложка позвякивала в стакане. Дили-дзынь, дили-дзынь. И мы все как стеклянные были. Дили-дзынь. Не больно, не обидно, никак. Долго, целую жизнь. А потом мама тронула меня за плечо сзади:

- Хватит. Пойдём.

- Простите, - сказал ей один из мужчин.

- И вы простите, - ответила мама.

А я сказала дядьке:

- Так нельзя. Всё равно нельзя…

Он не ответил, уставился в непроглядное окно, будто спрятался.

Больше мы не виделись. Даже утром, когда выходили из поезда. А если бы встретились, я бы, может, извинилась перед ним. Или сказала что-то приветливое, чтобы он понял - я не злюсь. Потому что всё неправильно вышло. Сложно объяснить, но я вроде права и в тоже время виновата. И непонятно, что с этим делать.

Нет, не надо меня утешать.

На самом деле я всё вру. Я вообще не хотела к вам приходить, это классная руководительница заставила. А мне никакие психологи не нужны, и анкеты ваши. Всё равно вопросы в них глупые, ничего вы про меня не узнаете.

Я домой пойду, мама переживает, если задерживаюсь. И печенье не буду, спасибо. Но возьму. Для Дани.

 

 

Дата публикации: 22 сентября 2018 в 23:56