31
496
Тип публикации: Критика

Ну вот и разгреблись потихоньку: двадцатидвухчасовые, капалки и клизмы – поставили, истории – проверили; тяжелых – всего двое, поступлений сегодня немного – не особо, словом, выдохлись, да и вообще лето, штиль, впереди – отпуск, настроение – благостное и в то же время довольно еще бодрое: засели с любимой напарницей и реаниматологом почаёвничать-подымить… повспоминать…

Началось с особо опасных, черепно-мозговых и проникающих – от колюще-режущего оружия – травм. С душевыстуживающих, с летальным исходом случаев. Один из которых разбередил, вызвал в памяти древнюю-предревнюю историю с «Отвёрткой».

1993 год, лето. Мне тогда было шестнадцать, я была у подруги Мариши в гостях. Мы с ней вместе сочиняли роман ужасов, а то!

Так вот, писали мы, писали и, устав, решили передохнуть, пообедать. Сварганили чего-то, поели, еще немного посочиняли, хряпнули по стаканчику молочного (из Несквик) шоколоко – чисто символически, в честь дня рождения Слэша из «Guns n" Roses», и пошли гулять. Вернее, посидеть, аки взрослые, на районе в шалманчике под открытым небом. Там-то знакомый наш, приветливый бармен, и накатил нам классического со льдом. Первый раз – «Отвёртки»!

Мы уютно сидели на пластиковых, нагретых солнышком стульях, потягивали из пластиковых, холодящих ладони стаканчиков коктейли, слушали музыку (проникновенная «One» сменилась не менее проникновенной «November Rain», затем наступила очередь залихватской «All that she wants», а следом – вот точно! – крутилась набившая оскомину, но все равно обожаемая «Losing My Religion» R.E.M.) и… курили. Пока нас не засекла возвращавшаяся с работы Маришина мама. Она тактично погрозила Марише из-за окаймляющих заведение кустов. Дома уже отчитала и сказала, что мне курить идёт, а Марише – нет.

Спустя год, после школьного выпускного, в том же кафе я встретила свою первую любовь. Игорюшу. В школе я так ни в кого и не влюбилась, ежели не брать в расчет чувства к гуманитарным предметам: литературе и английскому. Им я отдавалась полностью и с неимоверной страстью.

Игорюша, как и я, тусил в компании одноклассников, веселых, шумных, симпатичных. Он и сам был исключительно веселый, и очень симпатичный, и харизматичный, душа компании. Среднего роста, худой, стройный (чем походил на моего папу), двадцатидвухлетний. Местный.

Он работал в автосервисе, а вечерами ковырялся в своем задрипанном, дребезжащем синем «Москвиче». Он любил Агутина, Ветлицкую и Ладу Дэнс, ел сырые (!) куриные яйца, а еще… подходил иногда к зеркалу и, пародируя Лёню Голубкова, говорил, подмигивая, своему отражению: «А я ничего, даже хорошенький!»

Это было смешно и отчего-то очень трогательно. Наверное, оттого, что я втюрилась в Игорюшу без памяти. Ходила к нему почти каждый вечер, а иногда и утром, захватив спаниеля второй закадычной подруженции Вари из соседней парадной (первая, Мариша, готовилась к поступлению в престижный ИНЖЭКОН, к тому же её мама больше не одобряла нашей дружбы), провожала Игорюшу на работу.

Отношения наши были платоническими.

Он рассказывал мне что-то о своих знакомых, о работе, да и просто шутил ни о чём, я – внимала, тем и была удовлетворена, тем и была счастлива.

Спустя месяц таких незатейливых, но неимоверно теплых отношений Игорюша меня поцеловал. Даже сейчас, спустя много-много лет, будучи зрелой, умудренной опытом дамой, я вспоминаю этот поцелуй, как сказочный. А через пару дней он, дав честное-пречестное – буквально клятву – обещание моей маме, что вернет меня к двадцати четырем часам домой, упросил её отпустить меня в пригород, на озёра в сосновом лесу.

В этом месте, пожалуй, стоит ненадолго отвлечься от Игорюши и рассказать немного о моей маме, которая в этой истории стала кем-то вроде злого демона, ни много ни мало демона, да.

Мама… О ней можно было бы написать роман, но поскольку история – о первой любви, ограничусь-таки несколькими абзацами.

Моя мама – личность разносторонняя, гордая и строптивая. Довольно одаренная, проницательная и остроумная. Коренная ленинградка. У неё всегда было много друзей и знакомых, до той поры, пока она не осознала, что большая часть из них – лицемеры и предатели. После этого, после нескольких подобных открытий, невыносимо болючих булавок да шпилек от ближайших, родных мама замкнулась, стала жить затворницей. Но до того… чем только она не занималась по жизни! И кем только она не могла стать, в профессиональном смысле! Она могла бы стать художницей, альпинисткой или врачом. Могла бы даже написать книгу. Однако всю жизнь проработала скромным библиотекарем в скромной библиотеке по месту жительства.

Мама всегда была мне лучшим другом, всегда оберегала меня, как я сейчас понимаю, чересчур. Возможно, потому, что в детстве я была болезненным ребенком, к тому же родилась с травмой. Я, в свою очередь, всегда была с мамой откровенна, доверяла ей все свои сомнения и переживания. Вместе с тем – я её боялась.

Однажды в мамино отсутствие (мне было то ли восемь, то ли десять) я рылась в ее косметичках. Рылась-рылась, а потом накрасила ногти. Лак засох, а ацетон закончился, и когда мама вернулась с работы и устроилась перед телевизором с перекусом, я ускользнула на кухню под прикрытие бабушки. (Тогда папина мама дежурила сутки через трое и в свои выходные замещала родителей, которые пропадали на работе с утра и до позднего вечера, а после – частенько зависали в компашках.) И пока бабушка жарила бефстроганов, я счищала лак ножом!

Вероятно, кто-то подумает, что я боялась сурового наказания, но это не так. Мама никогда меня не наказывала, и уж тем более – сурово. Просто она слишком сильно привязала меня к себе, каким-то образом спровоцировала у меня сильнейшую зависимость: я безумно страшилась её неодобрения, безумно страшилась разочаровать её… потерять; многие годы и даже будучи уже взрослой женщиной.

Возвратимся же к моему романтическому свиданию, к моей поездке…

Та поездка и по сей день одно из лучших моих воспоминаний, ощущений. Наверное, потому, что тогда я не предполагала, чем всё закончится. А закончилось всё следующим: наше время истекало, погожее и лучистое солнце остывало; с пляжа, где мы в обнимку провалялись целый день, будто нежные морские котики, мы переместились под уютную, как нам показалось, сень деревьев, где немедленно нас агрессивно атаковали комары. Игорюша попытался рыбачить (без шуток, он был отличным рыбаком), но как-то неудачно и довольно сильно исцарапался крючком, пока закреплял мормышку.

Нет, не это, разумеется, явилось разочарованием и, не побоюсь этого слова, бедой. Внезапно Игорюша предложил мне заночевать в одном из туристических коттеджей, что располагались практически в двух шагах вдоль береговой линии.

После этого предложения мне, как говорится, и захотелось, и закололось. Победило «закололось». Материнская сильная воля и то, что мама на тот момент была самым близким мне человеком, то, что она до шести лет буквально носила меня на руках, парализовали мою собственную волю, тормознули желание. «Прости, – сказала я Игорюше, – но мы ведь обещали!»

Без лишних слов Игорюша загрузил меня в авто, и мы помчались домой. Он передал меня маме чуть позднее, чем в двенадцать, но – с рук на руки. Больше мы с ним не встречались. Он стал пропадать вечерами, не отвечал на телефонные звонки, а затем – довольно-таки скоропостижно – женился на однокласснице.

Тем же жарким летом я отомстила маме (и себе!) за порушенные сказочные отношения и разбитое сердце. Сейчас, спустя много-много лет, будучи зрелой, умудренной опытом дамой, я думаю, что это была именно месть.

Как я уже сказала, тем же летом я нашла себе новую – незабываемую, «сказочную» – любовь, первую любовь, первые интимные отношения, ежели по чесноку.

Я снова пила «Отвёртку», правда, в другом, не нашем, не уютном кабаке, смешанную другим, не нашим, не дружелюбным барменом. Я, вероятно, была неадекватна и расстроена, в некотором роде при смерти. Я вполне торжественно, подготовившись-вырядившись, аки призывная кошь, въехала на своей карете в такую историю, в такие фееричные приключения, из которых с трудом вышла, вышла – с букетом.

Одарили меня и анютиными глазками – фингалами во весь фейс и калейдоскопной душистостью из безобразных соромных дробянок да букашек-таракашек; рядом с букетами всегда кто-то водится, вот и заскочили ко мне – в голову и в сердце: до сих пор не изгоню никак, никакой психоанализ не помог, никакой, мать его, гештальт.

Мой «сказочный» герой… мой принц…

Он, хоть и значительно отличался от Игорюши (был десятью годами старше и килограммов на двадцать тяжелее), был так же по-своему привлекателен и харизматичен и так же занят в какой-то (сейчас уже не вспомню, в какой именно) чисто мужской профессии, имел свой бизнес. Однако, в самый ответственный момент, в момент, когда стало поздно строить из себя невинность, когда я отважно «заплыла за буйки», принц сделался мне решительно не мил: будто красивый теплый питон сбросил шкурку, а под шкуркою оказался неприглядным – да нет, чего уж там – отталкивающим! скользким слизнем, всем своим неслабым весом наползающим, тошнотворно обволакивающим, удушающим. Преотвратным. Настолько, что в тот самый самый ответственный момент я попыталась отстраниться, сказать ему «Нет!».

Не то чтобы я была ромашкой или одуванчиком, но – вовсе не такой прожжённой и с чуйкой, как некоторые мои сверстницы, к концу одиннадцатого класса разменявшие кто по второму, ну а кто и по третьему десятку партнеров. Словом, мне тогда было невдомёк, что нельзя вот так вот отнекиваться, так злостно динамить предельно разгорячённого – на старте – самца. Нельзя тогда требовать от него понимания: ну, это ведь всё равно, что объяснять волку, что он должен целовать зайца и баюкать его нежно перед сном.

Ежели по чесноку, принц был не один. Принцы ведь не разгуливают без сопровождения. Однако виконта и шевалье я помню крайне смутно: нахлесталась, в аффекте, любимым коктейлем.

Словом, вышла я красивой, вышла я – по-прежнему невестой, ну, не то чтобы мертвой, но переродившейся невозвратно, в худшем смысле слова. С ущербом, раной, травмой, ну, сродни тем, с которыми поступают к нам в отделение продырявленными, кровящими, глубоко инфицированными.

Впрочем, травму свою я со временем полюбила, взлелеяла её, взрастила и вкоренила, и стала она мне даже при живом, достойном во всех отношениях муже ближайшим родственником, двойником. Дороже она мне теперь всех коврижек мира.

Муж, хоть иногда и со скрипом, понимает, ласково обзывает меня: когда – квазипуританкой, а когда – Клеопатрой. И грозится (время от времени вспоминая о моей подростковой драме) – вовсе не ласково, но злобно и ядовито, и буквально стискивая зубы и кулаки, – размозжить тому, моему первому (о втором и третьем я, разумеется, умолчала), бесчестному синегнойному чуваку качан киянкой.

Жили бы мы в древнем Риме – был бы мой муж легионером, центурионом первого копья, и точно так и сделал бы, сто пудов – отыскал бы и бамс-треськ-хрусть-брызьг!.. Теперь же, в нашем толерантном, высоких отношений веке – смирился дорогой; великодушный, мудрый человек!

К слову, маме в тот раз я ничего не рассказала, да и вообще перестала ей исповедоваться, прикусила наконец язык, что её как будто бы вовсе не расстроило, напротив – вроде как даже освободило. Хотя, как я уже говорила, еще много лет после я не могла собраться с духом и разорвать крепко связывающую нас и чрезвычайно тяготящую обеих пуповину.

На том, наверное, и кончу. Не всякая первая любовь разрешается хеппи-эндом, впрочем, моя же – не велика трагедь, куда хуже бывает: у Ромео с Джульеттой, например, или у Тургенева в одноименной повести.

 

2011 год, лето, Санкт-Петербург

Картинка: Vogue Italia September 2011, by Paolo Roversi

Дата публикации: 27 сентября 2018 в 11:40