0
73
Тип публикации: Публикация
Рубрика: повесть

 

Владимир МЕНЬШИКОВ

 

        ВОЛХОВЧАНИН (ПРОЗА)

 

       Меньшиков Владимир Петрович родился в деревне Кеврола Пинежского района  Архангельской области 8 сентября 1953 года (Дева-Змея) После окончания средней школы в г. Волхове Ленинградской области работал в лесоустроительной экспедиции, служил в СА. Закончил ленинградский пединститут имени А. И. Герцена, факультет истории. Член СП России с 1993 года. Поэт и прозаик. Лауреат общероссийских литературных премий имени Б. Корнилова и А. Прокофьева.

 

Является автором поэтических книг «Оккультная   оккупация», «Звероисповедание», «Гармонь снопа», «Стихотворения», «ГОЭЛРО горла», «Начало тысячелетия», «Простор», «Прорыв», «Приладожье». Печатался в журналах «Наш современник», «Молодая гвардия», «Север», «Аврора», «Московский вестник», в газетах «Завтра», «Литературная Россия», «Литературный Петербург».

 

Поэт, прозаик, критик. Поэтические, прозаические и критические работы имеются на порталах «Яндекс Поэт Владимир Петрович Меньшиков»  «Яндекс Прозаик Владимир Петрович Меньшиков» и «Яндекс Критик Владимир Петрович Меньшиков».

 

        Владимир Меньшиков формировался как поэт и прозаик прежде всего в областном Волхове и только в начале 90-х годов переехал в Петербург, в котором достаточно плодотворно продолжил свою литературную деятельность. Но родной пролетарский городок помнит постоянно, ведь это просто необходимое качество для писателя - не забывать свои истоки, свою реку Волхов, на которой стоят такие индустриальные и культурно-исторические глыбы как Волховская ГЭС или как первая столица России - Старая Ладога.

        Именно с двух историй о неординарном житье-бытье  довольно молодого Владимира Меньшикова в Волхове  и начинается книга «Жизнь моя печальная, шальная…», состоящая из нескольких повестей и рассказов, сюжетно охватывающих большую часть жизни автора, примерно с 1982 по 2017 года. Все эти небольшие произведения написаны на основе действительно происходивших событий, драматических или остроконфликтных, имеющих как личностный, так и общероссийский масштаб. В первой истории, являющейся сокращенным вариантом повести «Политзэк», рассказывается о том, как молодой герой, прочитавший антибрежневские стихи с площадной городской трибуны, оказывается арестованным и этапированным сначала в «Кресты», а  потом в ленинградскую зону «Яблоневка»… По ходу ознакомления с последующими повестями и рассказами читатель узнает о работе автора в районной газете, пролетарием на Кировском заводе, экспедитором-курьером…

 

                            ПРОЗА

                  

                 ВОЛХОВСКИЙ СМУТЬЯН

                        (или полный вариант повести «Политзэк»)

                                                                

                                                           Вступление

 

         Некоторые из черно-белых листов настенного календаря в январе 1983 года получили долгожданную свободу, их оторвали, пустили на комнатный ветер, на бытовое употребление. Или, сразу скомкав, бросили в зеленое мусорное ведро. Я же в это кандально-календарное время пребывал в районной КПЗ, а городок Волхов - один из промцентров Ленобласти - под  местным или домашним арестом, то есть не имел права (вместе со своими легендарной ГЭС, алюминиевым заводом) двинуться хотя бы на километр вправо или влево. Его крепко держали округлые и по-зимнему заиндевевшие оковы железнодорожного и автомобильного мостов, кандалы сверкающих рельсов и черных заасфальтированных дорог, вериги верности…

        Городок находился на открытом воздухе, а я постоянно - под  мощной тюремной крышей и мог только предполагать,  какая погода имеет место быть на воле, в самом зимнем Волхове, то есть за «шубными» и шкурными стенами «предвариловки».

        Скорее всего он был добротно (и по рот) завален снегом. При появлении серебристо-желтого солнца снежинки на пиках сугробов ярко и победительно сверкали, а  множество мелких стекол от разбитых вдребезги бутылок шампанского при пролетарско-буйном праздновании Нового года издевательски отблескивало зеленоватым светом. И все же весь снег, весь город и весь народ были пронизаны не радостью, а тревожными предчувствиями. Даже погодные осадки, как бы низко они не упали, осознавали, что город находится на осадном положении во времена очередного идеологического вторжения, очередной компанейщины. 

       На фоне белого снега душа металлургического гуманистического городка потемнела. Его внутренние органы - заводские и фабричные здания - серели, старели, кренились, крошились. Появлялись промышленные развалины или развилины в никуда. Разило кислым дымом, аммиаком, пивом. От каждой ударно работающей пивточки шел трудовой, даже боевой пар. Естественно, что интенсивно валил дым из краснокирпичных труб приземистой общегородской бани, стоящей недалеко от алюминиевого завода. Но вот какое дело: в огромной многокилометровой ванне снега при крепком морозе стояла хрупкая, но высоченная женщина-индустрия, скрестив свои бледные руки на дохлых грудях, и не решалась ни присесть, ни лечь в «теплую» ванну. Не хватало еще, чтобы индустрия «совсем легла». Городские предприятия держались из последних сил.  Почти на любом здании, на зеленом, синем ли, виднелись ржавые пятна. Работяги ржали над своим   соцстроем и своей же любимой, даже в крепкий мороз,  страной. «Тридцать градусов в бутылке, тридцать градусов в затылке»…

     Даже в трудовой день некоторые несознательные горожане передвигались пьяной кривой походкой. Зато удивительную стойкость проявляли иней и снег-эквилибрист, которые, крошась и дрожа, длительное время пребывали на ужасно узких высотных проводах, на заводских конструкциях и балках, на темно-коричневых тополиных ветках. Твердый снежный наст искрил, словно об него точили топоры местные бунтари. Бухари?.. Тротуары были очищены широкими дворницкими лопатами и засыпаны крупной, скотской, так как предназначалась для корма скоту, антискользкой солью, и к полудню щедро завалены папиросными и сигаретными окурками. Не ощущалось недостатка-дефицита ни в копоти, ни саже…

      Я был посажен.

      Глупо было у моря или у моего «тюремного горя» выпрашивать хорошей теплой погоды. В КПЗ, в многолюдной «резиновой» камере всегда одни и те же удушливые, сумрачные бытовые условия,  одно и тоже атмосферное давление-подавление. Здесь все шло винтом, но никто не чувствовал вины. Пребывали в обстановке спертости, а не «спортости» или спортивности.  

       Парни и мужики, матюжно травя анекдоты и байки, целыми сутками валялись или сидели на черном дощатом топчане. На него еще утром задержанный Швецов швырнул оторвавшийся от ботинка округлый каблук, похожий на игроцкую шайбу. Если бы она являлась баночкой черной икры, то к ней бы бросились с криками, начались бы рубка из-за нее, драка, хоккей.  Но всё прошло «о, кей», спокойно.

        Широколицый, веснушчатый Кабан, чуть ли не хрюкая, мощно уминал белую булку с розовой колбасой. Узколицый Рогов, чьи жидкие и давно немытые волосы, свились в этакий рыжеватый нимб страдальчества, старательно считал на пальцах, сколько же ему предстоит провести в советских застенках тысяч дней мученичества, сравнимого, вероятно, с христосовым. Он замедленно крестился и одновременно тихонечко матерился. У двадцатишестилетнего вора Саньки через весь морщинистый и прыщеватый лоб, как лежневка через кисло-клюквенное болото, проходили черно-коричневые царапины, скулы за ночь обметала грязная и ржавая щетина-проволока. Вид был явно неважнецкий. Сам Санька-бормотун часто переходил то ли на немецкий, то ли на ненецкий, полагая, что ему, если прикинется нацменом, «скосят» или скостят срок. Много тут таких сидело… 

         Из Новой Ладоги, Паши и Бережков,

          Из дальних сел, поселков, деревушек

                                          Везут сюда юнцов и мужиков,

       И думают, что мертвы наши души.

 

         Ладно, живы и целы. И я живой, хотя надо было бы, наверное, мне удавиться на своем сине-красном  шарфе еще  в первую ночь пребывания в многолюдной шумной камере,  - от Стыда Стыдовича Ведь почти все обитатели этого смрадного тюремного помещения по сути являлись моими потенциальными учениками, поскольку еще какой-то год тому назад я был преподавателем истории и обществоведения в районной ШРМ и вдруг сам стал уголовником.

 

1 главка

 

            Это в январе снег тишайше покоится  в пышных сугробах или буйно разлетается по широким городским улицам и дворам, это зимой ветер резко сдувает с крыш длинные и рассыпчатые покрывала, километровые  узорчатые шали, мощно крутит их, а потом яростно бросает на остроконечные ветви тополей, превращая такое белье в белое рванье. Тогда же на перекрестках высоко взмывает поземка, и тоже остервенело старается что-то, например, разноцветные афиши,  порвать и разметать.

         А летом тишь-гладь. И Владимир, двадцативосьмилетний, плотный, довольно симпатичный, невысокий молодой человек, носивший неяркую отечественную одежду, старательно пользовался милостями погоды и природы. За полгода до злополучной «посадки» он трудоустроился в ПНИ, психо-неврологический интернат, в простонародии «Дурдом», из которого в ноябре, поздней темно-фиолетовой осенью и попал в Тюремный дом.

          В этом медспецзаведении числился инструктором по труду. То есть учил «дураков» работать. Но в то время требовалось уже всей стране наглядно показывать, как трудиться.  По отношению к больным предлагаемое обучение оказалось малоэффективным. Владимир, делая ставку на некий жизненный опыт подручных, на их навыки и даже потребности в работе,  дав трудягам посильные и несложные задания, частенько удалялся на лоно природы. Поскольку интернат, а он представлял из себя утопающий в тополино-яблоневой зелени комплекс малоэтажных желтостенных зданий, находился рядом с седым, многоводным Волховом, то инструктор неспешно выходил на высокий зеленый берег не плеваться, а любоваться и красавицей ГЭС, и собственно синей рекой, и стоящими вдоль нее разноцветными домами и зданиями. При этом смотрел как на отдаленные,  так и на близкие обьекты и предметы. Заметил, что бетонный столб на зеленой полянке наклонился так, словно собирал землянику. Здесь же, на берегу, местами разрастался борщевик. Из-за густых зарослей борщевиков-большевиков (в тысяча девятьсот восемьдесят втором году) не то что не было видно Советской власти, но она уже просмат-

ривалась нечетко.

        Широкий Волхов тек торжественно и неторопливо. Возле черемушно-ольхового берега вода обретала непродолжительную веселость,  то есть могла позволить себе степенно поплескаться. Степенно потому, что «пенно» и потому, что в ней в неком сдержанном виде содержалось волховское электричество.  Реку, которая своим прекрасным видом пробуждала приятные чувства, все же нельзя было, хм, назвать сироповой, а в пору буйного и всеобщего цветения - сиреневой. Иногда раздавались сирены со случайных катерков. Постоянно кричали чайки, которые порою очень даже романтично летали над небольшими зеленовато-голубоватыми волнами.

        На противоположном берегу с зажатой горделивостью горбуна привычно высился многотрубный, серебристый алюминиевый завод, а далее утопал и в придорожной тополиной зелени и в золотисто-песочной пыли цыганский окраинный поселок Дубовики, потом начинался неширокий островерхий еловый лес с находящимися внутри него шумным пионерлагерем и цветастым кладбищем, и затем, за деревней Симанково брала начало внушительная пахотная равнина со свекольно-картофельными полями, мощно и нерасслабляюще таранящими приладожский простор и саму линию горизонта.

      Издали раздавались тепловозные гудки, неподалеку, с береговой дороги, доносилось тарахтение грузовиков, а возле самих ушей слышалось характерное пение пчел и оводов. Точно так же жужжал волховский ток. Володя снова любовно посмотрел на легкое и величавое здание ГЭС. Как войти в теплую воду по горло, такую радость он испытывал при виде на это чудесное творение ГОЭЛРО. Как дрожат от страсти и тока, как любят деву, так он обожал красивую и практичную идею электрофикации всей страны.  

       Вдоволь насмотревшись и крепко надышавшись  волховской  индустриально-церковной ширью,  Владимир Петрович возвращался в

интернат. Неподалеку от столовой, находящейся на первом этаже главного административного здания, все оконные рамы которого были

выкрашены в небесно-синий цвет, оживленно и словоохотливо расхаживали обитатели учреждения чрезвычайного предназначения. Хоть сразу интервью бери, хоть рисуй индивидуальные или групповые портреты, хоть кино снимай, если разрешат.

       Вот, вертя маленькой, лысеющей головой, побежал худощавый тридцатилетний Хапалкин. Володя ему возьми и крикни:

       - Юрка, сколько с утра выпил?

- Две бутылки водки.

- Еще бы парочку принял?

- Неплохо бы.

- А что ты не на проходной? Ведь за тобой должна машина приехать и везти тебя на милиционерские курсы.

- Ага. Должна.   

       И, косолапя, востролицый парень побежал к указанному месту.  Юрка каждое утро «выпивал по две бутылки водки», те есть как бы бинокль, чтобы далекое казалось близким, и в эти дни постоянно мельтешил у проходной, ожидая, что за ним приедут и увезут, но не в вытрезвитель, где раздевают, а на примерку милицейской формы.

       Несколько дней назад он подошел к своему начальнику, Володе - инструктору, протягивая синюю авторучку и лист: «Распишись».

- Что? - целая страница была исписана закорючками. - Что это такое?

- Заявление в милицию. Пусть меня выучат, дадут форму, пистолет и свисток. Я буду санитарам помогать. Всех дураков в «темную» пересажаю. И к тебе на работу, кого надо, гнать стану и следить, чтобы хорошо работали.

        Володя размашисто, с серьезным видом подписал очередной закорюкой его заявление, и Юрка потяпал к директору. Голова втянута в плечи, руками размахивает, семенит. Тяп-тяп-тяп…

- Здравствуй, любовник.

- Здравствуй, любовница.

        «Любовница» - это Алла Бозова, двадцатилетняя толстуха, еле передвигавшая ногами - тумбами со свисающими или навсегда приклеенными афишками-цветными юбками. У этой «любовницы» имелась страсть - выносить помои. До пухто она иногда доходила за час, но не из-за болезни ног, а из-за болезни языка - «болтовни». Пройдет несколько метров, поставит зеленое ведро и начинает общаться с кем угодно, даже с сорокой.

- Любовник, когда мы будем целоваться? Ты же обещал.

- В следующий раз, Аллочка.  Как-нибудь соберусь, - прошелестело в полуденном пространстве. Конечно, - никакой любви, никакого вдохновения, никакой патоки, всё на потоке, всё на «автомате».

        Владимир резко повернулся и направился к прокопченному, желто-черному зданию с высокой, малость накрененной трубой, стоящему в дальнем углу интернатовской территории. За котельной догорал ярко-красный костер. Около десяти больных сидели вокруг кочегара по кличке Правитель.

        Инструктор крикнул: «Ты что их вокруг себя, словно кремлевское войско, собрал? Пусть идут работать». В ответ ни «гу-гу».         Володя подошел ближе, смотрит, - Правитель почти всем из собравшихся вокруг него интернатовцев нарисовал на руках солнце с расходящимися лучами и сделал надписи «Север прокурора».  

         Дальше - больше, духовнее и криминальнее. В пятидесяти метрах от главного здания в густых, зеленых кустах мелькнула фигура Харитонова. В его полетели камни, в ответ - тоже камни. Один чуть не угодил в Володю. Пришлось заорать: «Да что я вам Алеша Карамазов? Харитонов-Снегирев, выходи».

- А что они кидаются? - послышалось хныканье из кустов.

- Работать иди! - заорал Володя.

        Подошедший Харитонов имел вид загнанного зверька. Мужику около 40 лет, а он в камни… А еще утром был любезен и ласков до тошноты. Пытался гладить Володе ручку, как льстивый ветер гладит речку. Теперь инструктор саданул ему по пальцам: «Ручка лопаты имеется для этого». Сдал Харитонова двум интернатовцам: «Держите. Сейчас еще кого-нибудь позову. Других до него не допускайте».

       Сам направился к главному желтому корпусу и по пути орал во весь голос: «Дайте человека! Дайте человека!».        

       На предприятиях и по всему Союзу кричали: «Дайте человека! Дайте человека!».

       Вскоре должен был прийти самосвал с асфальтом. Владимир ускорил продвижение, чтобы найти трудоспособных помощников, и опять чуть не попал под град камней, поскольку продолжалось азартное бомбометание в Харитонова. Так же летали шмели и прочие насекомые. По всем фруктовым деревьям и плодово-ягодным кустам ползали светло-зеленые и розоватые древесные червяки. Героические полуденные комары и воспетые в торжественных одах оводы пробовали залететь под гусеницу или под гусениц. Но не под гусеницы танков. Владимир еще как боялся, чтобы его работяги-инвалиды не попали под колеса наконец-то прибывшего самосвала.

       Инструктор все же набрал нужное количество людей, раздал  лопаты и направился с ними разбрасывать асфальт. По аналогии с классическим «конопатить избы блинами и ловить солнце сетями» дурдомовцы должны были бы бросать горячую, твердо-мазутную смесь на солнце, то есть асфальтировать светило, но под мудрым водительством товарища Владимира Петровича старательно благоустраивали площадку возле спального корпуса. Больные боялисьлезть в самое пекло. Там орудовал вместе с рабочим из РСУ Володя. Нещадно жгло через ботинки ноги, но черную массу, будто на черной танцевальной мессе, приходилось вприпрыжку выравнивать деревянной гребенкой перед тем как проедет каток.

       Пример инструктора интернатовцев не зажигал.

       Вскоре появился предмилиционер Хапалкин. Смотрит,  не вся площадка укатана.

- Что горячего не хватило?

Володя догадался, что «горячим» Хапалкин назвал асфальт, и засмеялся: «Юра, это не суп, а скорее черная икра. Не обожрись только».

 

2 главка

 

        Наступил рыжеватый, конопатый август. Завершился очередной  рабочий день. Еще при выходе с интернатовской территории до Владимира донеслось чистоголосое пение птиц. Сердце не обрывалось, и так же не срывались тонкие птичьи голоса, но в преддверии осени обрывались некоторые пожелтевшие листья с высоких веток. В небе плыли красивые, пунцово подкрашенные белые облака. Трава местами обвяла, но душа припевала и пока что пива не желала.

        Около восемнадцати часов инструктор уже находился дома, помылся, поужинал и собрался… лететь в космос. На этот раз на полном серьезе. Освободив стол, накрытый светло-коричневой клеенкой, и положив перед собой кипу белых листов бумаги, начал уверенно…

        «… и вдруг я встречаю Аллу Бозову. Она поставила зеленое ведро с помоями и пытливо спросила:

- Дяденька, а кто сейчас вместо Гагарина в космос летает?

- Я, Алла.

- Как ты? Ведь тебя по телевизору не показывают.

- Покажут еще.

- Дяденька, а ты возьмешь меня с собой на небо?

- А как же. Ведь ты моя любовница.

- А ты-любовник.

- Вечером, когда будешь выносить помои, я буду ждать. Полетим».

         Лететь, ехать в космос со 150 - килограммовой Аллой было бы, наверное, комфортнее, чем ходить по цветущей земле со стройной, требующей на наряд и билетов в престижный ряд, городской симпатюлькой. Красотки считывают информацию и занимаются капризным анализированием. Если парень машинист тепловоза, то такой факт - шик, а если ухажер (ничего себе - уха, жор) зарабатывает мало,  то - пшик. На русской земле теперь тоже  царят цифры.

        Но не затем, чтобы сверху поглазеть на всякую там всеопределяющую цифирь, Владимир вышел на синеватый, изрядно обшарканный балкон. Хотелось посмотреть на небесную ширь, а не на даты и не на округленные числа с процентами выполнения соцплана

на уличном малиновом транспаранте или плакате, прикрепленном  к синеватой витрине соседствующего универмага. Давно уже не наблюдал заход солнца, которое теперешним вечером имело темно-оранжевый, холодноватый вид. От настоящей полуденной жары почти ничего не остались. Облака пребывали в светло-красной подсветке. Кое-где между небесными затемнениями сияла спокойная,  отчужденная голубизна.  Громко чирикали воробьи, многоголосо щебетали городские птицы, спрятавшись в кроны деревьев, вяло и по-вечернему утомленно летели комары и непонятно чем влекомые  различные насекомые.

       Инструктор по труду (и по отдыху тоже) следил не только за слабопламенеющим заходом солнца, но и за вовсе не сонным заходом волховских парней и мужичков в универмаг за выпивкой. С балкона явственно слышалось, как двое крепких ребят обсуждали планируемый рейд к ближайшей и работающей даже в поздний час пивточке. Им нужен был «третий».

       Тут же прямо с лету в кадык саданул (то ли внешне летающий, то ли внутренне порхающий) комар алкоголизма. Чтобы его согнать, Володя легонько шлепнул внутренней стороной ладони по своей крепко загоревшей шее, что означало полную готовность к ничего не значащему приему слабоградусного пива или, пусть, к скромной приятельской выпивке, но никак не к буйной и продолжительной наземной пьянке и, наконец, к счастливому, в дымину хмельному улету в межпланетное звездное пространство.

        Владимир отложил «космическую повесть» и поехал в Красный клуб, которым временно заведовал его приятель Светлов. Это коммунистическое культурное учреждение героев-гидростроителей находится на Октябрьской набережной, возле ГЭС и музея  истории Волхова имени Графтио. По пути купил бутылку красного крепленного. Хотелось поговорить о литературе, а уган-клубник являлся в то время ведущим местным поэтом.  Он был так жеполуевреем и имел полуеврейскую внешность, характерные глаза и не менее характерный клювастый нос. В этот раз оказался каким-то вялым и немногословным, почему-то крепко и дешево надушенным, словно после малоприятного секса, прилизанные темные волосы отсвечивали, как мутное бутылочное стекло, на бледно-синих щеках скорбно и мертвенно цвел пьяный румянец. По Игорю было четко видно, что уже залил за галстук или за шиворот минимум полбутылки красного. Но ни галстука, ни пресловутого шиворота на клубном начальничке не замечалось.

        Ха, «освобожденный заведующий» занимался  влажной уборкой вверенного ему барака-учреждения. На нем очень даже симпатично сидели выцветшие красно-коммунистические, пузырящиеся на коленках треники. Голубоватая спортивная майка являла собой коллекцию, похожих на советские ордена, дыр. Снять бы, сорвать бы с Игорька-горбунька такую бельевую вещичку и использовать в том невысоком, но необходимом деле, которым теперь занимался. А он мыл полы в клубе, используя большое зеленое ведро, наполненное грязной водой, и швабру с красной ручкой.

- Игорь, что это? Совсем загоняли поэтов. Я асфальт раскидываю, ты полы моешь. До чего докатились. У нас же высшее образование. Вот что с нами женщины-начальницы сделали.

        Светлов бросил швабру в угол и сказал:

- Точно, ассенизатором стал. 

         Зашли в кабинет. Закурили. Выпили.

- Открыл бы ты здесь Клуб поэтов. Клуб интересных людей.

Игорь, будто находясь под игом, скривил и без того искаженное лицо:

- Где в нашем городке поэты кроме нас? Где занимательные горожане? Эти интересные люди мне еще по работе в музее надоели…  О, ты же в дурдоме работаешь. Имеется у тебя кто-нибудь интересный? С манией величия? Достоевский? Наполеон?

       Мелкие желваки зримо перемещались за его слабыми скулами. Часто моргали ресницы.

       Инструктор ответил: «К сожалению и к стыду нет. Не подготовил, не воспитал. Есть правда, один художник, который о грудь карандаши в порыве самовыпячивания ломает. Но немой. Фамилию Пикассо ему не высказать. А ты читал, как один японский художник расстелил на мостовой холст и прыгнул на него с небоскреба?».

       Сам тут же зажмурил глаза и живо представил некоторых неординарно-выдающихся обитателей ПНИ. Первым делом вспомнил  толстенного геркулеса Саню Мякина,  частенько стоящего в центре интернатовской территории на цветочной клумбе. Скрестив руки на груди, он раскланивался во все стороны и что-то шептал здоровенными красными губами, похожими на два куска мыла. Так бы заученно он делал и на площадях, и на полях, если его туда привести. Жест как бы означал: «Прости, Россия-матушка, нас, дураков и нормальных. Сути не ведаем». За весь народ вымаливал невменяемый геркулес прощение у страны. 

       Володя мысленно продвинулся дальше по дорожкам лечебного учреждения.

- Эй, инструктор! - проорал двухметровый, хриплоголосый Коркин. - Курево мне давай.

               Надо сказать, что пролетарии-инвалиды под руководством  Владимира трудились не за просто так, самые активные из них за уборку территории, за распиловку дров и прочие виды работ получали ежемесячно двадцать рублей и десять пачек сигарет или папирос.

-  Какое тебе курево, ведь никогда не работал.

- Не дашь, одену полковничьи погоны и  пойду к горкому окурки собирать…

       Под выпивку вспомнились и интернатовские женщины из персонала. Например, в медсоставе имелись довольно обаятельные дамочки, но инструктор никак не мог после общения с подопечными перестроиться на нормальные разговоры. 

        Как-то к нему в столовой подошла молодая врач (Володя как раз собирался вылить остатки щей в бак) и сказала: «Владимир Петрович, Скворцова слезно просила, чтобы вы сегодня ее не брали на работу».

       От этого «слезно» инструктор чуть-чуть не блеванул в соблазнительный вырез ее медицинского халата…

        Халат-хлад. Ясно, что при виде хорошенькой медсестры не замерзнешь. Напротив, зажжешься, раскочегаришься и даже захочешь нырнуть в трансе в пространство выреза, словно в треугольную прорубь, вырубленную (мамочки) или выпиленную (папочки) по верху ледового халата-хлада. Прыгнешь, возьмешься руками шаловливыми за спелые, как большие груши, соблазнительные груди, а тебя схватят за ноги и, распевая вместе со сводным хором инвалидов подзабытую «Дубинушку», потащат обратно, чтобы молоденький инструктор по «высоконравственному труду» все же не пропал, не утоп в очередном омуте страсти…

        Сразу же вспомнилась и  приблатненная тощая старушка Нилова.

- Надежда, ты где была? Почему не работаешь?

- Не хочу.

- А что желаешь?

- Хочу с тобой человека из навоза делать…

       Владимир, естественно, хихикнул, но продолжил спрашивать: «Г

де с утра шаталась?».

- Германия (она так себя называла) ходила пиво пить. Там амеркана  встретила. Угостил.

- Иди за кочегарку, там ветки жгут.

- Я с тобой, инструктор, хочу на костер идти.

- Иди, иди, а то на свинарник пошлю…

        Быстро покончив с воспоминаниями, Володя предложил выпить.

Оживший и разговорившийся Светлов шутливо выразил сожаление: «Плохо, конечно, что у тебя никого из сверхвыдающихся нет. Большие

мероприятия срываются».

       Владимир потянулся за красно-коричневой бутылкой:

- Тебя бы за такие мероприятия сразу вытурили отсюда. Да и теперь скажут, сделал свое дело, отремонтировал, полы намыл и сматывайся. Посадят какую-нибудь наглую бабу-страшилу…

       У Игоря в запасе имелась еще бутылка водки. Дружки через час пошли в разнос, словно недоведенная до ума отечественная бытовая техника. Володя нырнул то ли в волнистый бархатный занавес, то ли в какую-то черную затхлую яму-могилу. Хмель, как кровожадный железный шмель, выедал глаза, инструктор (по безопасному приему спиртного) перестал что-либо видеть в клубной культпросветовской темноте. Шатаясь, брел, словно слепой, натыкаясь в коридоре на углы мебели и прочие острые предметы. Заворачивал в какие-то закутки-тупики, спотыкался об ящики, картонные коробки и даже красные знамена, стоящие вдоль проходов. Никак не мог выйти на восток, где находилась дверь на выход из клуба и сразу же на вход в тот самый космокорабль «Восток» или в его макет…

       Только утром по телефону узнал, что Светлов ближе к полночи пошел на темно-синюю реку: не смотря на свой тщедушный вид, он был выносливым пловцом. А Владимир все же улетел в космос. Подлец, не взял с собой Аллу. Она с помойным ведром так и простояла у проходной до рассвета.

 

3 главка

 

         На следующий день Владимир работу игнорировал. Проснулся в восемь часов и, собираясь якобы на производство, судорожно искал  лопатник, в котором могли бы остаться деньги на лечебный опохмел. Августовский городок был так же перелопачен. Происходила затянувшаяся реконструкция улиц вокруг центральной площади, везде лежали массивные водопроводные трубы, красные целые и колотые кирпичи и толстые белесые доски. Вдоль темно-серых поребриков и около мутно-зеленых, наполовину высохших луж прохаживались грязные голуби и, естественно, тут же хищнически пластались или высоко выскакивали кроваво оскалившиеся кошки. Довольно яркое небесное светило поставило теневую, округлую печать качества внизу этой ахово-ремонтной  классической картины.

        Владимир, изредка охая и осторожно хватаясь за больную голову, пряча распухшее лицо от прокурорских взглядов прохожих, торопливо

направлялся к пивточке. Было не то что физически невозможно, а просто стыдно посмотреть в глаза ярко-желтому солнцу. Навстречу попадались в основном хмурые люди. Таким являлся привычный утренний уличный коллаж, мало совместимый с ложью официальной пропаганды. Ничего не попишешь: последние августовские денечки, закат лета, застойный период эпохи социализма.

        Если и происходили изменения, то непринципиальные: на крошащейся, давно уже отштукатуренной желтой стене сталинского дома прохудившийся и выцветший  партийный транспарант меняли на новый, глянцевый. Словно старые пивные кружки - на новые.  

        Выпив белопенного свеженького пойла, инструктор (по беспохмельной выпивке) тут же вдохновился, вспыхнул и, вспрыгнув, словно из-под желтых полуботинок воробей, зачирикал, зачиркал спичками и сладко затянулся горьким сигаретным дымом. Пошурупив или «пошурублив», то есть заняв возле пивточки у знакомца Лешки Логинова рубль, направился в неофициальную разливуху возле  поликлиники и принял стаканчик лечебно-убойной водочки.

        Внезапно, такое бывает во время запоев и прогулов, начал понимать, что являются обреченными и город, и он самолично. Тяжело такое чувствовать… Выйдя на центральную улицу, нырнул в подошедший  зелено-синий автобус, номер и маршрут которого знал наизусть. Проехал три остановки и сошел неподалеку от дома, в котором благополучно проживала одна из его близких подружек и к которому спешно, но пошатываясь, направился по проходу между стандартными пятиэтажками, утопающими в желтеющей и краснеющей  зелени близко стоящих друг от друга тополей.

       Вдруг резко столкнулся с плечистым и высоким беловолосым сверстником в черном костюме, при галстуке. Это был Щетинин Евгений, инструктор горкома партии. 

       Владимир тут же взревел: «Ты, что в меня звезданулся?.. Хорошо, что пока не Брежнев, а то бы от столкновения героические звездочки с груди посыпались…».

       То ли вчерашнее вино, то ли кровь  зазвенели в его венах, глухо забилось в груди сердце. А угловатый Женя жестко ответил:

-  Пить меньше надо. Совсем поле не видишь.

- Я-то вижу и совхозные поля, и заводы. Это вы…

- Что вы? Идешь на «вы» что ли? Да идешь ты… - он как бы сплюнул окурок, хотя никогда как правильный человек не дымил.

        Вован ощущал нервный зуд. Чесались пальцы и готовы были сжаться в бойцовские кулаки. Но решил отделаться даже не черным, а черствым бюрократическим юмором:

 - Ты - инструктор, я - инструктор, я по труду, а ты под ду-ду. Ты

Евгений, я не гений. Так вот скажу тебе как инструктор инструктору, что работать надо и бдительно смотреть на коммунистическую дорогу, чтобы кого-нибудь не столкнуть сослепу в кювет капитализма.

        Евгений хмыкнул: «Да ты на глазах трезвеешь! Прогресс. Думаю, что уже в драку не полезешь».

- А если полезу?

       Молодой горкомовец, видимо, очень спешивший на партийную работу, вдруг небрежно оттолкнул Владимира в сторону и пошел своей светлой дорогой. Пьяненький парень матюжно прокричал вслед, а потом, натужно посопев, замолк. Наконец-то до него дошло, что  чуть ли не докатился до чрезвычайно опасной криминальной черты, чуть не подрался, чуть не набросился с кулаками не на какого-то чинушу, а на работника КПСС, на представителя партийной власти.

        Разом протрезвел, резво побежал в ближайший магазин, купил московской жевательной резинки и поехал на работу, хотя времени было около одиннадцати часов то ли утра, то ли уже дня. Ничего, могло как-нибудь  обойтись, инструктор знал точно, что директор с замом уехали на совещание в Ленинград.

        Когда появился на территории ПНИ, услышал знакомое  мощное        «Э-э-э». Значит, кто-то опять наступил на ногу Мише Исаеву, самому безобидному интернатовцу. Опять обидели Медведя русских берложьих дурдомов. Миша был как бы треугольный, шеи у него не существовало (словно его, глыбастого, вставили в масонский треугольник). Даже когда его тиранили, он, таран, смотрел по-ангельски кротко. Володя иногда называл инвалида  ангелом, но чаще «шестикрылым серафимом», так как у Миши на правой руке имелось шесть пальцев. С такой комплекцией он, конечно, взлететь не мог, но зато здорово плясал. Стоило кому-нибудь несколько раз ударить в ладоши, как на его лице появлялась улыбка, он тоже начинал хлопать и неуклюже приплясывать. Слухом он обладал, этому медведю пианино при передвижении не наехало на лопухи ушей, то есть никто на них не наступал, а вот на ноги - кто угодно. Продолжают у нас еще плакаться, что почти забыта народная пляска. Брехня. Есть кто за всех отплясывает, есть такие, которые за всех раскланиваются, а есть такие, которые за всех расхлебывают.

       В этот теплый день ветер не хотел отдуваться за всех, поэтому и не вылезал из густых и разросшихся кустов смородины и крыжовника. Да    и колючки таких непроходимых растений цепко держали его около себя. Шершавые зеленые листья крыжовника близ земли покрылись испариной, словно куст обильно потел. Наверное, прилагал некоторые

усилия, чтобы удерживать верткого вестника непогоды и стихии. Но в

определенное время крепко укоренившийся куст, который потел за каждого, выпустит ветер на волю, и пусть тот отдувается, и за некоторых граждан в том числе.

- Владимир Петрович, где пропадаете? Почему ко мне раньше не подошли? - громогласно окликнула инструктора завхоз Татьяна, полная пятидесятилетняя женщина. Руки она держала в карманах синего рабочего халата, смотрела властно.

- Дела имелись. В жилконторе за справкой стоял.

- Хм, надо меня в известность ставить… Идите к своим людям.

        Володя немо огрызнулся: «А вы идите к своим». Завхоза он ненавидел за ее вьедливость и лживость. Как-то, разоравшись на весь интернат, она сообщила, что Володя проник в ее кабинет, забрал топор и рубанок для своего яблоне-овощного сада. Такая заведомая ложь наговаривалась (вернее, выкрикивалась) для того, чтобы в конец испортить отношения. Оправдывайся, не оправдывайся, а место свое знай - больше  не располагайся в кабинете завхоза и обедай в столовой не с руководящим составом, а с работягами. Все было проделано просто и быстро, в лучших традициях обнаглевших хозяйственников. И здесь Володя не прижился, и здесь его не допустили к пирогу «со слонами» (для дураков - имеется ввиду раздача слонов), хотя к этому не стремился. Надо показать начальству хотя бы   видимость заинтересованности, но он проигнорировал все условности. Поэтому его смешали с работягами и подсобными рабочими, как с грязью. Приятного для человека с высшим образованием мало. Что ведь высшее образование без высшего знания жизни?

        Бегай, работай. Чем не сладкая жизнь - грузить вместе с интернатовцами доски, словно палки для гигантского эскимо. Пилить 

с ними на дрова округлые бревна, похожие на длиннющие трубки для сверхкоктейля. Показывай пример. Выручала еще относительная молодость - 28 лет. Но молодым-то Володя только сам себя считал, а другие хорошо видели некоторую надломленность или глыбастость-гробастость его натуры. Его выкрики и скандальность подлыми людьми всерьез не воспринимались, поскольку он не был мстительным. Да и сам всерьез не относился к своей персоне. Другой человек на такой должности мог бы ходить в костюмчике, а Володя бегал в синей спецодежде.   

       С медиками тоже не сошелся. С одной молоденькой грудастенькой, но глупенькой медсестрой провел ночь, тошно стало, и с другой, Розой, только неделю «поматрозил». Не свой он был в интернате, чужой.

        На место работы в этот раз прибыл почти к обеду. Работники потянулись к столовой, Владимир - за ними. В синем вестибюле перед входом в столовую собралось народу, как водочных бутылок в бетонном ящике. От нечего делать больные подбирались к внезапно обьявившемуся «трудовику» и осведомлялись, какая работа предстоит после обеда. В основном спрашивали те, кто с Владимиром никогда и не работал. Один подойдет, спросит «Что делать?», другой спросит «Что делать?». Инструктору надоело и он предложил, чтобы бледные интернатовцы начали сообща выкрикивать общерусский, завсегдашний вопрос. На весь интернат, а, может, и на всю страну разнеслось мощное «Что делать? Что делать?».  Больные громко орали, а Володя кисло думал:  «Как будто в стране все дела переделаны. Столько рабочих рук освободилось. Пусть покричат».

       Вскоре коричневые двери в столовую открылись. Народ повалил к  желтым столам.

       Через два часа после обеда инструктор забрался в зеленую беседку, находившуюся на территории интернатовского сада. Положил бумаги на стол, закурил.

- Я вас везде разыскиваю. Почему не с людьми? - вдруг и опять он услышал грубый окрик завхоза Татьяны.

- Все поставлены на свои места. Асфальта сегодня не будет. Я здесь табель за неделю составляю… Отовсюду выжили. Что из беседки выгнать желаете?

         Завхоз зло посмотрела на инструктора, крикнула:

- Вставайте, директор вчера говорила о новой акции. Отлавливайте со своей бригадой на территории кошек и относите в кочегарку.

- Ты что…

- Приказ директора. Она сказала, пусть кто-нибудь из мужчин. Потому что женщины более мягкие.

         Володя даже поперхнулся:

- Более мягкие? Слушайте, уходите отсюда и приходите завтра вместе с директором. Мне становится не по себе, за себя после таких приказов не отвечаю. А суд может оправдать.     

       Завхоз удалилась. Инструктор продолжал составлять табель. Запишет фамилию и представит человека, носителя такой фамилии. Получалась галерея прекрасных лиц типа «Капричос» Гойи. Но если бы сам стал рисовать офорты, то первым делом изобразил бы во всей красе завхоза Татьяну.

 

4 главка

 

       Владимир, в очередной раз покинув во время рабочего дня территорию ПНИ, стоял на берегу Волхова и смотрел в сторону

города. Завод прямо-таки тонул в сером тумане. Словно в срединной части высоченной трубы электролизного цеха  возникла   вертикальная трещина или брешь (так брешет фантазия?), через которую замедленно выползал или вытекал густой дым. Почему-то именно с того берега летели заполошные птицы, будто гонимые жутким предзнаменованием неизбежной беды или катастрофы. Владимир испугался, что  оттуда тотчас же явится невидимая злая сила и представлял ее в виде гигантского петродворцового Самсона, только не золотистого, а землистого, который мощными шагами подойдя к реке Волхов, поднимет ее, извилистую, над землей и, вертя и ослабляя, удавит, словно длиннющую и серебристую змею.

       Расправившись и лишив реку жизни, а так же  внутри  воды - жизней множества разнокалиберных и разноцветных рыб и других подводных существ, начнет корежить и потрошить берег, выдирать из него тополя, ольху, ивы вместе с дерном (как дернет!), ломать каменные низкие здания, деревянные дома, бараки. Но Володя не дождался ни фиолетово-багрового урагана, ни беспощадного камнелёта, ни лесоповала, ни падения телеграфных столбов, похожих на высокие поклонные кресты. Наоборот, густой дым над заводскими цехами скоро рассеялся, Волхов, как и десять минут назад, тихо и достойно тек к Ладоге, в нем блескуче и певуче плескалась вода, а камыши, стоящие близ берега при возникшем полном безветрии и не собирались сгибаться и ломаться пополам, как холопы.

       Крупноглазая и полнотелая завхоз Татьяна по-настоящему разозлила молодого инструктора своими бабско-административными придирками да расспросами: «Где был? Что они делают? Почему  не с работниками?». Фыркнув про себя и хитро скривившись,  решил устроить чуть ли не уставное построение (в две шеренги) своих «трудбойцов», провести чуть ли не воинский парад с прохождением и с пусть корявенькой, но искренней (аж искры из-под каблуков) маршировкой интернатовской, интернационалистической рабочей партии ремесленников и крестьян.

       Язвил: «Пусть видят и директор, и Татьяна, что я постоянно с людьми, в одном, так сказать, строю или как командир впереди строя. Громко отдам команды, четко проведу инструктажи, трудовой  и политический. Ведь я по должности инструктор, а  он и должен проводить сборы-построения и зачитывать указы-постановления».

        Так и сделал. За полчаса до обеда собрал примерно в шестидесяти метрах от столовой, находящейся в главкорпусе, своих подопечных и помощников. Долго ставил в одну линию, потом дал общую команду: «Смирно! Равнение на грудь левого человека!.. Вольно!».         

       Прохаживаясь или фланируя вдоль инвалидного стройчика, четко сообщил: «Будем учиться становиться в две шеренги, маршировать, разучивать песню «Не плачь девчонка»… Выполнять команду «Лопаты и пилы на плечо!»… Деревянные винтовки тоже».

       Так что тут же превысил свои должностные полномочия, обозначив, даже назначив себя не только инструктором по труду, но и

по обороне. «Знак ГТО на груди у него, больше не знают о нем ничего». Скромняга, ничего не скажешь. На новоиспеченную инвалидную роту, на местных патриотов-повстанцев или на воинско-трудовое подразделение сразу обратили свое далеко не рассеянное внимание собравшиеся возле столовой интернатовцы.

       Из здания чуть ли не выпрыгнул (чуть ли не вынырнул) заместитель директора сорокаоднолетний Семен Кошкин и громко позвал к себе инструктора. Негодуя, подтянул к раздутым ноздрям большие бледные губы.  Внешне  напоминал Раймонда Паулса или просто рыбу палтус, всем и всегда предьявляя узкое, но скуластое лицо, огромные выпученные глаза. Кожа на лбу и щеках блестела, словно он был перемазан или слюной, или спермой, или рыбьей слизью. Чуть ли не задел пятерней - острым плавником - володину не очень-то уж и крепкую спецуху. Стал по-рыбьи немо (для всех остальных) отчитывать: «Что за дурдом здесь устраиваешь? Уже директору доложили, и ей, знаешь ли, твое командование и построение не понравилось. Сейчас у меня направо, налево станешь крутиться, и на 180 градусов…».

       Короче, крепко и гуманно проинструктировал инструктора и приказал, чтобы так вызывающе никогда и нигде никого не строил.

       А после обеда на территории ПНИ состоялось другое построение-представление. Возле проходной в ожидании автобуса собралась группа интернатовцев, все в одинаковых советских джинсовых дебильных костюмчиках и в плетенках. Женщины - в однотипных красных платьях. Позже за такое уравнительное ура-одеяние директор получила втык от инструктора горкома партии.

        Наибольший смех у Володи вызвали наряды агитбригадовцев из медперсонала - голубые атласные платья до пят. Жертвы массовой культуры направлялись с концертом в соседний племсовхоз. Володя спросил у директора:

- Что мои работники трудовой самодеятельности занимаются еще и художественной самодеятельностью? Но ведь ни разу на репетиции не отпрашивались.

          Директор, до этого мрачно и злюще отчитавшая Владимира за внеуставное, самодурное построение, соизволила обьясниться:

- Постоят в составе хора. Главное, массовость.

- Но, Мария Витальевна. Так же запросто можно меня  назначить Онегиным, а завхоза Татьяной Лариной. На меня напялить фрак и цилиндр, а на нее бальное платье и - на скотный двор. Желаю удачи. Может и воодушевите доярок и быков на новые трудовые успехи.

         Людмила грозно посмотрела на инструктора. Большинство работающих интернатовцев уезжало, мог отпроситься домой, но дерзкое фантазирование и язык подвели. Пришлось отдать оставшиеся три рабочих часа остановившемуся производству. Шатался из угла в угол, заставил за собой ходить метрового Сашку, который подтянув грязные розовые шаровары до подбородка, декламировал: «У кого гармонь порвата? У кого гармонь порвата?».

       Схлестнулся со стариками-инвалидами. Один из них мечтательно произнес: «Была бы у нашего интерната дача на юге».

- Чай не правительство. А вот решаете государственные дела…И так, как в масле, катаетесь. Столько денег на интернаты страна тратит.  

        Этот, один из последних дней августа, выдался жарким, особенно во второй своей половине. Людей гнуло и прямо-таки стремилось придавить к земле солнце, а Владимир, хм, устроил предобеденное (хорошо, что не послеобеденное) построение. Вялые рыжие кошки лежали на желтеющей траве. Из разогретых крапивы и кустов вылетали блестящие стрекозы и другие насекомые и занимались неспешным вычерчиванием округлых геометрических фигур. Продолжали чарующе пахнуть обобранные кусты смородины и крыжовника. Почему-то в этот период думал не о воздухе и небе, а мистически о земле, о могилах, о смерти… Всё это от безделья?

       Инструктор и вправду не знал чем заняться. Попробовал сочинять. Не сочинялось. Проходя мимо гробовой мастерской, подумал отнести гроб к реке, лечь в него и плыть, плыть, плыть…

   

Я - Володя Меньшиков,

  Меньшиков Володечка.

Я сегодня сменщиком

 На харонской лодочке.

 

        Вскоре на территории полуопустевшего интерната дал концерт Правитель. Он, пьяный, выскочил из гробовой мастерской и заорал: «Убью падлу. Убью директора!».

         Инструктор, находившийся неподалеку, подскочил к тщедушному человечку, схватил поперек туловища. Гробовая доска выпала из его рук…

 - Что орешь? Директор уехала. Все у вас не ко времени и ни к месту.

         Правитель вырывался, вопил:

- Здесь она, я с утра ее видел. Убью, увольнять ни за что собирается.

- Заткнись. Заложат. Пошли в мастерскую.

        Правитель не унимался:

- И тебя сейчас шлепну.

        Володя скрутил ему руку, Правитель заойкал, согласился идти. В мастерской сели на гробы. Правитель курил и матюгался:

- Устал я от этих гробов. А она заставляет по три штуки в день делать впрок. Довела, они мне уже ночами снятся.

- Поплачь, поплачь. Мало ты сидел. Сам хвастался - с малолетки. Дурак, схватился за доску. Опять в лагерь захотел.

- Убью я ее.

- Не убьешь. Если бы даже не уехала, если бы даже с доской к ней подскочил. Промазал бы, упал бы вместе с доской, и в слезы или в мат. Так всегда у русского мужика бывает. Схватит оглоблю, подбежит к врагу, но промажет. Лежит потом на земле, воет от бессилия. Я знаю, Мария на тебя из-за дураков взьелась. Они же все время вокруг твоей мастерской толкаются. Правитель и правительственные войска…

        Мужик продолжал негодовать:

- Надоели они все. Еще придумали рядом с гробовой мастерской свиней забивать. Поросят режут, кишки, кровь, и тут же гробы. По ночам снится. Скоро поросенка в гроб положат.

        Володя усмехнулся:

- Ты сколько сидел. Что крови не видел?

        Правитель вскричал: «Устал я от крови. Хотел мирно плотничать. Так они суют в кровь, в грязь».

- Меня тоже. Но так не дури. Уйди спокойно…

       Володя, советуя Правителю идти домой (в коммуналку, в Кремль), проводил его до лазейки в заборе. Сам продолжал шляться по интернату.

        В дальнем углу территории увидел инвалидный заветный декаденско-диссидентский уголок. Прямо на подвядшей крапиве и на широких и зеленых листьях развесистых лопухов (удобно сидеть), словно скатерть-самобранка, лежала скопированная большая карта староладожской версии «из варяг в греки». Если интернатовцы ее не сожрали, предварительно порвав на более менее равные куски, то, видимо, они еще надеялись осуществить побег из дремучего, но могучего советского Поволховья. Рядом, возле высокой и толстой березы, на полуистлевших досках старой постройки серебрилась, а местами золотилась паутина. Инструктор тут же увидел россыпь или заплесневелую свалку полуразбитых дефективных бутылок, которые бесполезно было нести в пункт приема. Впрочем, возле валялись и свеже-опорожненные «фугасы».  Недавно здесь загульники устраивали свое счастливое инвалидное веселье, возможно, даже с танцульками и сексом. Теперь тут ненадолго воцарилось затишье и безлюдье.

       Периодически из-за желтых зданий, из-за зеленых кустов выползали синерожие деклассированные Квазимоды, Гавроши, Наполеоны. Люмпен-пролетариат представлялся во всей своей красе.

- Инструктор, - обратилась к нему опять разбитная бабенка Хоняк. - Пойдем из навоза человека лепить.

      Через минуту столкнулся с двухметровым, хриплым Коркиным.

- Дашь курева? - спросил он у Владимира. - Иначе одену полковничьи погоны и к горкому…

- Пора бы генеральские надеть, власовские…

         Главной ошибкой Володи было то, что он много общался с «дураками». Это его огорчало и смешило. Ну, разве не пристебно собрать их вокруг себя, а интернатовцы были изо всех районов Ленобласти, и расспрашивать, какие дороги во Всеволожском, Тихвинском, «Тошненском» районах, каковы пути к солнцу, к Мавзолею?.. Ответят, что плохие. Но разве можно было в дурдоме найти ответы на все русские вопросы?  Глупо было попасть сюда, даже по работе, но Володя и не отличался большим умом.      

        Вообше-то, он понимал, что по интернатовцам нельзя судить о всем русском народе. Эти люди были брошенные родственниками, подобранные государством. Также имелось множество сознательных граждан, которые не сдали своих больных близких в интернаты, можно бы на их примере писать о состоянии русского самосознания, но что толку писать, когда все доброе забывается, забивается и засоряется, как металлические буковки на пишущих машинках…

 

5 главка

 

        Двадцатипятилетняя Катя Ершова, молодая, приезжая девонька, новый корреспондент местной газеты «Волховские огни» была хоть куда. Рослая, грудастая, умная.

        Владимир с ней познакомился поэтической весной при посещении городского литобьединения (ЛИТО), шумные и дискуссионные  занятия которого проводились в двухэтажном оранжево-казенном  кирпичном здании на Октябрьской набережной, в помещение, принадлежащем редакции «Огней». Катины заметки и репортажи публиковались часто, девушка медленно и верно завоевывала популярность у местного населения.  Ее  ромашковый романчик со стихотворцем и инструктором Владимиром оказался каким-то непонятным, дерганным, надолго прерывающимся. Проведут вместе пару ночей и разбегутся напрочь на две недели, ничего не скажешь, - творческие личности. Некоторые, но не на страницах малотиражки, заявляли, что Катерина жаркая, как огонь, и холодная, как вода. Светлая, фигуристая и неприступная, словно Волховская ГЭС. Она и проживала около гидростанции, в служебной квартирке двухэтажного деревянного дома, и окна ее кухни выходили прямо на плотину.

       Такое соседство придавало Кате как своеобразному «лучу журналистского света», а применительно к названию газеты - «отблеску волховских огней» - некоторый вес и крен одновременно. Ведь в деревянном доме-бараке всё наклонилось, покосилось, да и сама корреспондент постоянно косила то под пламенную коммунистку, то под свободолюбивую демократку. 

        1 сентября Катерина считала днем знаний и ночью сексуальных поз-наний, поэтому и ненавязчиво но твердо пригласила Владимира к себе в гости. Он и явился в потьмах, как броненосец «Потемкин» - к светлой ГЭС. Еще через автобусное стекло увидел и удивился, что перед входом в дом горела лампочка, патриотически работающая на местной энергии. Вскоре он вступил на шаткое крыльцо и по ломанной, загогулистой, а также музыкально-скрипучей лестнице, чуть ли не касаясь левым плечом железной ванночки и связки банных веников, висящих на гвоздиках, поднялся на второй этаж. Так называемый «лестничный проем» пропах сигаретным и папиросным дымом, он, видимо, уже не поддавался проветриванию, воздух постоянно был кислым, спертым (это уже от спиртных паров).

        Непосредственно в квартирке Кати имелось две комнаты, обе запущенные, то есть давно не ремонтируемые. Темно-синие, даже фиолетовые обои ободрались, и прорехи на них в некоторых местах прикрывали плакатные портреты вождей - от Ленина до Лени Брежнева,  - бумажные и вытянутые длани которых и держали на весу бревна барака, а не то они бы разьехались, раскатились. В незаклеенных местах дегтево-коричневых стен бревна можно было пересчитать, как ребра социализма. Дебильно жужжала дебелая лампа дневного света, выдавая полусекретную информацию, что жизнь в таком убогом помещение  чревата помешательством.

        После того как неприхотливый и ко всему привыкший инструктор выставил на сине-красную клеенку стола две бутылки «Три семерки» и выложил пачку сигарет «Ту-104» и коробок спичек «Ил-18», он как бы улетно поспешил к окну, чтобы полюбоваться воздушной ГЭС. Непосредственно плотина, ее скат напоминали большую букву «Л», что ассоциировалось с Большой любовью народа и к народу. Но начиналось время Больших глупых игр, на западе появились так называемые экстремалы, которые, возможно, не побоялись бы сумасшедше скатиться по бурлящей воде с плотины на своих тоненьких, но невероятно вертких досках. Позднее инструктор специально для журналистки Катерины - светлого луча, однако понимающей черный юмор, отметил, что по водному потоку, обрушивающемуся с плотины, сложно писать вилами, но можно водить или возюкать «милами девушками», бр-р, утопленницами.

       Вскоре Катя выставила на клееночную скатерть светло-зеленые тарелочки, розоватые стаканчики, недурственную закуску. Владимир сел на коричневый продавленный диван, хозяйка на желтый стул, и - всё заскрипело, зазвякало и запело.

       Молодая и азартная женщина предложила выпить за День знания и за  Ночь дальнейшего узнавания. А потом прозвучал тост за милых и нежных дам, в том числе и за железно-бетонную ГЭС.

       Были салат, сервелат, мясо поросят. Через полчаса на столе появилась оранжевая пепельница, молодые закурили и начали обсуждать газетно-журналистское дело. Обоим хватало критичности, но корреспондент являлась более горячей и словоохотливой:       

    - О чем мы пишем? Передовая статья или колонка редактора призывает, не взирая на лица, обличать, проявлять инициативу и по-коммунистически смело вскрывать имеющиеся недостатки. Все восхищаются грандиозной Продовольственной программой страны. Мы должны оптимистически сообщать, сколько произведено, отгружено, короче, грузим не таких уж простодушных граждан по полной программе.  Информируем сколько посажено, но не количество заключенных, сколько дошло до дошлого населения, сколько пристроено, сколько построено, на сколько улучшено, на сколько увеличено, на сколько проворовано… Хоп, стоп.

- Ага, как кто-то пошутил, обязательно выполнить план будущей пятилетки к нынешнему 60-летию образования СССР.

       Выпитая бутылка оказалась птицей низкого полета, поскольку «улетела» под стол, где от толчка мужской ноги опрокинулась и укатилась к порогу по накрененному грязно-коричневому полу. Через какое-то время Володя и Катя обмякли. Инструктор (по соблазну) откинулся на спинку дивана и подмигнул подружке-кружке.

- Может быть, потанцуем? - спросила, улыбаясь, Катя.

- Давай… наливай, - донеслось в ответ.

       Хозяйка отпила из стакашика водки, поморщилась, закусывать не стала, удлиненными журналистскими пальцами достала сигарету из «флотской» пачки и закурила, невозмутимо пуская дым в и без того прокопченный потолок. Владимир тоже вместо того, чтобы кружиться под музыку, поменял на «Ту» возможность станцевать с хорошенькой женщиной. Пусть не с дымопусканием, но с выпивкой надо было завершать, поскольку назавтра будут болеть головы. А чтобы они во время рабочего дня не трещали по швам, как тряпичные, потребуется занять трешку и поправиться «трошки».

       Все же мобилизовали внутренние и внешние резервы и вышли станцевать «медляк» под транзисторный блюз. Еле-еле двигающийся инструктор (по танцам) тем не менее активно сработал руками, обхватил Катю и с хмельной настойчивостью стал расстегивать пуговицы на ее вишневой блузке. Подружке не упорствовала. Вскоре он, изловчившись, вытянул розовый лифчик и откинул его на диван. Обнажились плечи, груди, живот.

 

6 главка

 

        Прошла неделя, другая, наступил день-пень. Владимир наступил на пенёк, похожий на кнопочный звонок. Раздался сигнал, и пожилой вахтер пропустил инструктора на территорию интерната.

        Возле главных ворот ПНИ какой-то тележник в голубом спортивном костюме предупреждал «Па-берегись!», голосом выделяя составляющую «берег», словно к тому, пусть и не имеющему речного вокзала подойдет большой сине-белый теплоход или мощный транспорт с крупным грузом.

        События действительно развивались возле многоводного  Волхова. Позднесентябрьская погода оказалась на удивление теплой. Кроме незванного тележника, с котором разбирался могучий и бородатый вахтер-сторож Матвеев, около ворот стояла зелено-красная интернатовская  продовольственная машина, в которой помимо шофера Семена находилась заведующая столовой Ирина, улыбчиво протянувшая инструктору мороженное и тонюсенькую палочку.  Наверху вафельного желтоватого стаканчика находился шоколадный пломбирный шарик, напоминающий земшарик. Владимир начал поедать деликатесный продукт. Палочкой-минилопаткой как бы откапывал мертвецов. Сжирал. Было почему-то сладко.

       Пристально осмотрел округу. На ближайших огородах и полях докапывали картошку. Она была посажена не пожизненно.

       Направляясь к спальному корпусу, решил сразу по приходу  провести с работниками-больными инструктаж. Собрался записать их замечания и просьбы. Авторучка – женщина-боец, потратившая все красные чернила-кровь в борьбе за счастье Союза. Шел медленно, как похоронная процессия…

        Через полчаса уселся на скамейку возле той же проходной с двумя работниками и погрузился в табачно-дымовые волны  тоскливого ожидания. Асфальт привозили безобразно, с недельными перерывами, напрочь игнорируя свои же обещания. Отпустишь людей по белым палатам или желтым скверам, и самосвал появится. Опять дери глотку. Так что приходилось ждать прямо на вьезде и прямо с утра. Рядом толкался Сашка с задранными до подбородка штанами и постоянно долдонил: «Нашла мясо?  Нашла мясо?»

         Инструктор думал: «О ком это он? О собаке? Домохозяйке или стране, в которой уже давно нехватка мяса? Разбери их, философов».

         Перед обедом появился Харитонов. Подсел к Володе, заговорил и снова попробовал погладить руку. Инструктор, тяжело вздохнув, спросил: «Тебя где этому учили?».

- В спецшколе.

- А разве есть такая спецшкола?

А, может, и существовала в СССР такая подпольно-диверсионная школка по подготовке «голубых», «розовых» и прочих цветных.

        После обеда подошел Вася Мухин, маленький, кряжистый старичок: « Инструктор, ты мне это … найди работенку. Я к кочегарке приписан, а Правитель пьет».

- Гуляй, Вася. Сегодня День инвалида. Нет работы. Праздник. Не станешь же ты, однорукий, асфальт раскидывать.

- Я к кочегарке приписан.

- Давай только без «приписан» Тоже мне крепостной. Все мы к чему-то приписаны. Сами подписались. Иди к завхозу. А ко мне завтра с утра подваливай…

         Опять долго тянулось время. Надоело собирать интернатовский фольклор. Хотелось самому что-нибудь придумать, но не получалось. Вскоре к проходной подошел Миша-плясун, «Серафим шестипалый». В руке держал коричневый лист бумаги. И вдруг стал поспешно прятать лист в карман пижамы. С Мишей говорить было бесполезно, а

Володя смекнул: «А вдруг лист со своими стихами прячет? Но у него не мания величия, а меличия. Не хочет, чтобы о его стихах знали… Прикинулся больным. Попал в  интернат. Угол есть, кормят. Может, мне закосить и - в палату. Вот попишу всласть. Ох, да у меня и теперь времени в избытке».

         Попробовал продумывать повесть о космосе. Но кто только не летал к звездам? Любое проникновение в небо - примитив. А ведь     когда-то звал оттуда гигантов. Эти гиганты своими головами весь космос избороздили.  Но если их головы-планеты, то они от кружения истерлись в твердых слоях атмосферы.  Но ежели остались, то они облачные, ватные с присохшими красными мозгами внутри… Не хотелось Володе в космос лететь, чтобы там в куклы играть. Может, тогда с неба кто прилетит? Если инопланетянка, то снова примитив, кукла? Что с ней в интернатовской палате любовью заниматься? Да лучше купить спиртяшки «Сясьстрой» и в палату с медсестрой. Черный космос... Черный асфальт, который не привозят, но в который обязательно, пусть символически, но ткнут мордой.

         Володино ворчание приобрело хоть и не космические, но всесоюзные масштабы: «Наша бесхозяйственность. Территорию интерната не заасфальтировать, как же они смогут разбитые дороги страны привести в порядок? Хм, как тут сошлось: дураки и дороги!».

        Возникла идея анархо-организационного порядка: «Зачем мне ориентировка на тряпичных гигантов? Надо интернатовцев использовать, создав из них отряд бунтарей. Проводить, как хотел, ежедневные построения в лесочке, награждение папиросами.  Отряд! А то раньше в одиночку выступал. Да еще с дружком Васькой. Интернатовцам все равно ничего не сделают. Будут выскакивать толпой к горкому или исполкому и скандировать: «Наведите порядок! Наведите порядок!». Терять-то им нечего, за папиросы прокричат что угодно, но ведь сразу, уже за пачку ментовских сигарет, и расколются, что это их инструктор на кричалки подбил. Дураков - в «темную» на день, а меня за политинструктаж - в тюрягу лет этак на десять».   

        Презабавной, щекотливой оказалась идейка, но привиделись представители карательных органов, и мыслишка поблекла, рифмованно расцветив такие определения, как «излишка», «вышка». Да тут еще Хапалкин, который так и не дождался,  когда его увезут на милицейские курсы, взбунтовался на весь белый свет и его требовалось утихомирить. Юрка бежал навстречу инструктору и орал:

- Обманщики все. Убегу, утоплюсь в болоте.

         Володя спросил: «Зачем в болоте? Река рядом».

- Во Мгу убегу. Матери морду набью.

- А там танки.

- Воевать буду.

        Инструктор хотел попридержать разбушевавшегося, пригласить в «отряд», но Юрки уже и след простыл. «Зачем я ему сказал, что река рядом? Еще бросится в нее. Получится, что надоумил…».

        Мыслишка об отряде оказалась зажигающей, захватывающей.Потом попробовал на ходу порассуждать сам на сам по теме бунт и смирение, но поскольку идея показалась неохватно-неразрешаемой, он гнал ее прочь. Пытался чем-то другим заполнить буйную головушку.

        Подошло время обеда, и он поплелся в синестенную столовую. В вестибюле стояло много народу, шумели. И вдруг Володю прошибло: «Так ведь перед церковью ждут, перед началом службы. Старухи богомольные, инвалиды на колясках, калики. Им не инструктор по труду и политсражениям нужен, а священник. Им ведь не перед кем высказаться. Директор иногда полюбезничает, но только для вида. Я же реагирую на крики лишь таких шизиков, как Хапалкин. Хм, вот и новый парадокс: темная тема вооруженного отрядика и светлая тема больных-прихожан, паствы.

        И, правда, сколько здесь инвалидов и просто престарелых людей, которые молчат, а в душах у них - клад. Что же я с ними-то не разговариваю? Тут и про революцию, и про гражданскую, про все этапы  порасскажут. Очевидцы ведь. А я пролетаю мимо них, шизикам внимаю, сам, как шизик, ору. Надо быть поласковей. Интернат  - это же  хранилище боли и счастья».

        Такая мысль подействовала на Володю совершенно болезненно. Получив в тот же день получку, он решил хорошенько расслабиться.

 

7 главка

 

        Приближался октябрь. Погода стояла теплая. Вечерний пролетарский город урчал, шипел, сопел. Слышались уханья, металлическое лязганье. Едко и по-своему метко дымили прокопченные трубы над алюминиевым производством. Уже успела втянуться в работу вторая смена. Отклеился и трепыхался угол недавно повешенной зелено-красной афиши новой советской кинокомедии. Улица уходила на задворки, на самую окраину города к разновеликим мостам через реку Волхов. Подавали резкие гудки тепловозы. Под колесами гулко загремел железнодорожный мост. Попыхивая сизыми дымками, с автомоста на Октябрьскую набережную неспешно проследовало два желтых пассажирских автобуса, в одном из которых, под № 3, ехал Владимир.

        Договорился с Катериной встретиться в ранневечерний, светлый час  возле ее бардачного дома. Со стороны ГЭС дул несильный синеватый ветер, шелестели высокие тополя, стоящие вокруг двухэтажного барака, довольно активно осыпалась рыжая и багряная листва. Внизу, по периметру здания вяло пошевеливалисьпожелтевшие, продырявленные лопухи. Вскоре на крыльце появилась Катя в джинсах и в красной замызганно-дефицитной куртке. Первым проявил свое остроумие инструктор (по смеху): «Барак - это бар и рак по отдельности, а в целом пивбар «Рок» или «Рак», которого или которых можно наловить, если, закатав штаны, хорошенько побродить вблизи нашей ГЭС… Как тараканы на стену, так, наверное, раки лезут на плотину».

        Катя тут же оживленно пустилась рассказывать про свеженький, еще горячий случай из журналистской жизни. На скучной планерке в прохладном утреннем помещении она неудачно дернула застежку молнии на курточке. Не сработал замочек. Редактора озарило: «Долой старые форматы! Будем выпускать газету-листовку «Молния» или возрожденную, ленинско-большевистскую «Искру».

       Через пять минут уже инструктировала инструктора:

- Сначала, Володя, Вовик, нам надо лучше узнать друг друга.

- Уже узнали, - заявил дружок, не моргнув.

       Протестно шевельнулись алые губы девушки: «Встречаемся не только для этого, ведь не примитивные позвоночные».

        Владимир как бы непонимающе повел черными густыми бровями: «А для чего такого? Не надо недомолвок».

- Мы с тобой, может, пока что просто-напросто дружим.

- Это как? - любовник притворно пожал плечами.

- Продолжаем встречаться, обмениваться мнениями, книгами…

- …полами, - добавил Володя.

- Вечно все опошлишь… Ладно, не обижайся.

 - Я что мне обижаться, когда даешь обжиматься .

        По ходу дальнейшего полусерьезного разговора выяснилось серьезное: у Кати закончились деньги.

- Не представляю, как доживу до получки. Неделя осталась.

       Она виновато отвела глаза, подведенные синей тушью.

       Владимир начал оптимистически, с жаром: «Ничего, как-нибудь проживем, я тоже на мели».

       Окончание сказанного оказалось вялым, смазанным.

- Ну тогда займи у кого-нибудь, многих ведь в Волхове знаешь.

- Не у кого…

- А у своих родителей? - глаза у подружки сделались печальными, светло-влажными от беспомощности.

        Владимир все же ударно завершил грустный финансово-банковский диалог: «Сегодня и так еле мать на пятерку раскрутил… Да упокойся. Завтра же найду… Про пикник совсем забыли».

       А ведь о проведении питейно-природного мероприятия договорились пусть и не «железно», но достоверно в полдень по телефонам. И пребывали в готовности. Инструктор купил по бутылке водки и вина, Катя,  как всегда, отвечала головой или «голой натурой» за приемлемую закуску. Все продукты и выпивка размещались в цветастых полиэтиленовых пакетах, находящихся в надежных комсомольских руках.

       Быстрехонько и весело подгребли чуть ли не по реке и на веслах, малость выше ГЭС, к деревянной зеленой остановке и проехали на автобусе №3 с километр и, пройдя еще минут десять, нашли на берегу Волхова подходящее местечко для пикника-пивняка.

       Темнело. Речная вода текла и вела себя спокойно, можно сказать, пристойно, как пока что сами молодые. Зато из ивняка слишком уж шумно вылетали большие, тяжелокрылые птицы. Над далекой линией горизонта загорелась первая звезда. С близкой дороги доносилось рычание двигателей.

       Влюбленная парочка пребывала в приподнятом (не завалились же сразу на травку) настроении. Хотя Катя недавно и обьявила о нехватке денег, но на закуску растратилась славненько. На малиновую узорчатую клеенку выложила бутерброды со свежей ветчиной и с копченой колбасой. Еще не научилась экономить на еде. Появились даже коричневые котлеты. Не забыла нож и стаканы.

       Инструктор со своей стороны выставил спиртное, а так же вынул из кармана желтой куртенки очередную пачку «Ту», которая сделав кульбит или немудреную фигуру в воздухе, приземлилась на аэродроме скользкой клеенки.

       Выпили. Стало теплее, но еще темнее. Внушительные изогнутые ивы, наклонившиеся близко-близко к реке, любовно поглаживали ветками серебристую воду. В небе наметилось появление изогнутого яркого месяца. Повеяло свежестью. Пряно пахла пожухшая трава.

        Владимир рассказывал о дурдоме, Катерина - о журдоме.

- Мы, журналисты, предельно безответственны даже к самим себе.  Слово народу даем, а не выполняем. Как мы часто слышим, честное пионерское, честное комсомольское, честно партийное… честно спортивное, честно дебильное. Ничего не держим.  Это фирменно-державное, знак эпохи…

- Эх, эпохи, дела наши плохи, - подпел Вольдемар. - Эх, итоги, дураки и дороги. А у нас в интернате так называемые дураки асфальтируют, то есть ремонтируют дороги, а дороги в свою очередь ремонтируют, рехтуют и переделывают дураков в умников. Так что только у меня решается вековая русская проблема «дураки и дороги». Лишь у меня они, взаимно дефективные, сжирают друг друга, дорога дураков, а   дураки дорогу. Даже горд, что инструктирую, осуществляю, провожу в

жизнь такой процесс. И за что мне стыдно непомерно… Но везде такое

пожирание в гораздо больших масштабах происходит. И все же за меня надо бухнуть. Я один такой.

      Володя, хихикнув над собой, налил.

      Выпили, закурили.

      Продолжало темнеть, а местами мощно краснеть.  Алый закат напоминал раздавленное карающей рукой Бога (в войне между Тьмой и Светом)  миллиардноголовое комариное полчище. Над городом преобладал багрово-тусклый свет. Запад был весь в красном. Можно было говорить о кровавом затмении. Казалось, что густо и широко разлит сладковатый сироп коммунистических проб.

        Почти напротив Владимира и Катерины на противоположном берегу по-белому (на пурпурном фоне) дымила одна из труб ВАЗа.

        Парень, лукаво улыбнувшись, спросил:

- Скажи, Катя, под какую трубу закатится, зайдет солнце социализма? Под левую? Под правую?.. А, может, обнаружится под центральной? Как ни гадай, все равно идеологи-наперсточники обманут.

        Вскоре заговорили о поэзии. Катин пусть и хмельной, но зато правдивый отзыв о стихах Владимира оказался нелицеприятным: «Надо писать, как Маяковский! Чтобы произведения звучали, как «Пощечина общественному вкусу»… А у тебя глухой хлопок, и будь спок».

         Правдивая красотка получила причитающуюся оценку в виде надсадной жесткой пощечины. Катерина катнулась на траве. Затем вскочила и громко от злости и слабости закричала. Владимир очухавшись от внезапного помутнения, бросился ее целовать, извиняться, стараясь обуздать, утихомирить. Все же вырвалась из рук и, схватив розоватую сумочку, побежала к дороге.

        Инструктор (по успокоению) долго и нервно курил, затем поставил  в пакет бутылку с недопитой водкой, угрюмо потащился непосредственно в город. В тот вечер и в ту ночь он нажрался, как сволочь. На следующий день, выпрашивая прощение, стучал себя телефонной трубкой по голове или, наоборот, головою бился об эту «нуты-гнуты» пластмассовую штуковину.

       Катерина обиженно заявила, что ее никто и никогда не бил (быть того не могло),  что давно уже собирается покинуть жестокий Волхов и уезжает в город Ломоносов, ближе к Ленинграду.

        А Владимиру хотелось убраться в дремучую Архангельскую область, откуда родом Ломоносов и он сам.

 

8 главка

     

       «Ах, инструктор! Сволочь! Гад! Почему не ходил на работу? Почему нас бросил? Почему не закрыл нам наряды? Где наши денежки? На! На!».

        Тихонов бьет Володю колом по голове.

        Набежавший Данилов ударяет сапогом в грудь.

- Где наши «пятерки», «червонцы» вшивые? На! На!

         Бьют ногами Зойка и Алла.

          На всю территорию интерната орет завхоз Танька: «Так его, так. А остальные, что стоите? Пока он отсутствовал, вам папиросы не выдавались. Деньги не получили. Бейте, не жалейте его!». На инструктора налетает множество больных, колотят его колами, колют

лопатами. Обхаживают грязными сапогами. Подьехал Ефимов на инвалидной красной коляске и хрипит: «Дайте ударю я!»…

         Такую картину представил инструктор, направляясь после недельного запоя на работу. Причин для избиения имелось немало.

        «Куда иду? Все там против меня. Уничтожат. Будет бунт и самосуд больных. Бунт против бунтаря! Хотел еще из них отряд мятежников-боевиков создать. Теперь этот отряд меня растерзает…».

         Он миновал зеленокрашенную проходную. Направлялся к конторе, сузив глаза и сжав кулаки. Угроз и криков не раздавалось. Но слышалось милое щебетание.

- О, мой любовник.

- Нашла мясо? Нашла мясо?

- Привет, Володя. Где пропадал?

         Никто не нападал.

«Кто же, если не такие, станут бунтовать? Их бы никто не привлек, если бы меня ликвидировали».

        Директор для острастки пригрозила ему переводом в санитары, но оставила на прежней должности и хмуро послала к прежнему контингенту. Кровопролитным бунтом  не пахло. Деньги (правда, всем только по «пятерке») работникам и без него выдали. Те, кто работал, и в отсутствии Володи получали папиросы.

         С пьянкой на неопределенное время покончил. Порубил «зеленого змея», а так же связи с друзьями и с доступными женщинами. Перестал ходить в ресторанчик «Стаканчик»… Вновь став домашним человеком, решил написать повесть о рабочем классе. Понял, что производственную тему можно дать через дурдом. У него ведь имелись работники, прямо помешанные на работе, которые могли трудиться без розовых и разовых лозунгов или ворчания  буквально от зари до зари. Некоторые, как Витя Степанов, перед инструктором снимали головные уборы, будто бы перед барином. Это, как раньше в крепостных деревнях, считали, что разделение на бедных и богатых, на работающих и начальников - естественно…

        А что творилось на госпредприятиях, где трудятся нормальные рабочие? Кто там начальник? Такой же человек, как работяга, даже менее привилегированный. Володя мог привести множество примеров,

даже такой, что рабочие города выжили среднее начальство да инженеров из местных ресторанов. То есть наперекор партийному учению государство диктатуры пролетариата у нас сформировалось лишь в 70-е годы, его все сразу убоялись, в то числе сами рабочие, и тут же начали строительство опять-таки бесклассового,  но явно кассового, хозрасчетного общества с перекосом в сторону личной собственности...

        Желтой осенью, в октябре,  интернатовцев во главе с Володей стали вывозить в совхоз на уборку картофеля и моркови. Это оказалась

лучшая полеводческая бригада в СССР! Работали без перекуров,  отлучек и случек. Государственными людьми почувствовали себя володины работники.  Как они накинулись на мужика, который хотел взять несколько морковин. Чуть не растерзали «несуна». Тот заорал:

- Тогда всех в стране надо расстреливать, и только вас, дураков, на развод оставить. Останови их, бригадир!

- А, может, все же стоит над тобой показательный самосуд устроить? Хоть один в стране?

          Володя подумал: «А я ведь такой же самосуд заслуживал, когда возвращался из запоя».

         Директор совхоза то ли в шутку, то ли всерьез предлагал бригаде навсегда остаться:

 - Выделил бы две квартиры. Жили бы коммуной.

          Инструктор по соцтруду разговорился с директором, тот, тяжело вздохнув, сказал, что измельчал народ в стране. Тогда Володя «нарисовал» над полем гигантского пахаря, а над фермой - гигантскую доярку, но тут же выяснилось, что гигантский пахарь гигантским плугом запорол бы все поля, а  гигантской доярке для нормальной работы вместо лап-лопат требовалось приживить десятки обыкновенных рук. Это ли не инвалидность?

          Простые интернатовцы с их пороками и увечьями порой казались Володе Гигантами.

          Как-то в работе произошел сбой. Все уселись на обрезку ботвы. А пунцовую морковь подносить было некому.

- Что Пушкин нам накопает? - громко сказала Зина Малкова. - А, может еще Ленина на подмогу вызвать? Сталина?

           Слова «на подмогу» прозвучали очень сильно. Володя сразу представил Пушкина, который в черных фраке и цилиндре подкапывает вилами морковь, а затем подносит ее работникам. Ленин сидел в кругу интернатовцев, как среди интернационалистов, обрывал зеленую ботву и рассказывал что-то веселое. Сталин, не выпуская изо рта трубку, восседал на ящике в отдалении ото всех и сосредоточенно, без суеты сортировал корне (контра)плоды. Мелкие и корявые - в один

ящик, а крупные - в другой. Так он всех «красных» рассортировал по «почтовым ящикам» и тюрягам.

        Недолго Владимир проторжествовал на поле. Уборка моркови и свеклы закончилась, поездки в совхоз прекратились. В начале багряно-черного ноября он с группой интернатовцев работал в помещении нового свинарника. Убирали пестрый, тупой и острый, строительный хлам. Инструктор нагружал мусор на носилки, впрягался в их. Одет был по погоде: сапоги, синяя фуфайка, коричневая кепка.

         А директор с замом явились во всем новом, будто с бала в свинарник. Оба в хромовых плащах, в модной обуви. Директору - 46 лет, хорошо сохранившаяся шатенка. Зам Кошкин - вылитый Раймонд

Паулс. Иногда он был прямо-таки Рай-мандом, но чаще всего Ад-мандом, даже Ад-мандой. Если же снова вернуться к Раймонду, то являлся Рай-мордой (районной протокольной мордой). Он - на полголовы ниже директора. Пришли под ручку, глаза масляные. Видно, приезжал проверяющий, выпили коньячку, полюбезничали, расшаркались в благодарностях… Директору и заму захотелось проветриться. Она перебиралась с кирпичика на кирпичик, с дощечки на дощечку. Зам помогал ей удерживать равновесие.

         Подойдя к тому месту, где инструктор и работники убирали мусор, директор заулыбалась и залепетала:

- Ой, вы, наверное, устали. Труженики. Лапушки. Как хорошо вы помогаете.

         Интернатовцы любили ласковые слова. Тоже заулыбались.

         А Володю появление величественных директора и зама взбесило:

«Пришли погарцевать…королева с карликом…С народом пообщаться захотелось».

         Стало больно за себя. За свое одеяние, за свое положение. Почему он с самого начала не пошел на поводу директора, ведь она бы из него сформировала «настоящего мужчину». Современных деловых мужчин придумали деловые женщины. Такая начальница, воспитав путевого мужика, сама отходит от дела, но зорко контролирует его. Кем раньше был зам? Простым шофером. Директор обнаружила в нем практицизм, приблизила к себе, довела до кондиции, оформила Кошкина на заочное отделение техникума, и так созрел еще один деловой мужчина. Вел образцово хозяйство. Когда надо, бегал по территории.

         Но гораздо меньше, чем инструктор. Зам научился вести себя солидно, а Володя орал, доказывал… Такова иерархия.

         Директор, полюбезничав с работниками, спросила инструктора:

- Ну, как дела, Владимир Петрович?

- Что как? Видите, что в сапогах, в фуфайке… А вы в шикарных плащах. Ясно, какие дела.

- Я о другом. Когда здесь приберетесь?

         Володя завелся: «Вы сюда такие разнаряженные пришли, как будто личный особняк или дворец принимаете. У вас знатная пара. Если бы зам не был таким коротышкой, вы бы не смотрелись так величественно. В уродливости таких пар - историческая гармония. Вы пришли погарцевать перед идиотами и не видите, что сами идиоты».

         Зам Кошкин попытался резко пресечь слишком осведомленного подчиненного: «Заткнись!».

         А тот продолжал как ни в чем не бывало: «Вы знали, куда шли… Красавицы-дворянки со своими любовниками-уродцами любили заявиться в свои отдаленные деревушки, как вы теперь в свинарник. В подпитии, под ручку. Шли на поля, заигрывали с крестьянами… Марина Витальевна, обьявите, что на сегодня работы закончены. Интернатовцы перед вами шапки снимут. Ой, какие добрые баре».

        Володя вдруг осознал, что перешел все пределы, что всё - надо искать другую работу. Такие речи не прощаются.

        Зам понял быстрее директора, в какую ситуацию они влипли, заявил: «Все! После работы придешь к нам!».

-За трудовой книжкой? -  спокойно спросил Володя.

- Скорее всего - рявкнул зам, - Мария, пойдем. Ему лечиться надо.

         Директор заулыбалась и обратилась к работникам: «Я, пожалуй, так и сделаю. Отпускаю всех сейчас на отдых. Идите, дорогие, идите ».

         Интернатовцы благодарили директора.

- Шапки-то снимите, - сказал им горько Володя.

- Никаких шапок! - крикнул зам. - Идите, уходите.

         Работники удалились

- А мне снять шапку? - спросил инструктор. Говорил в шутку, а самому начинало становиться страшно. – Ну вот я перед вами в кабинете-свинарнике. На ковре. Лихо начальство низы на посредников натравляет.

- Надо держать язык за зубами, - гневно сказала директор. 

 - А я не собираюсь, - в свою очередь зарычал Володя. - Вы сюда посмеяться надо мной пришли. Да, я в сапогах, в фуфайке. Я  мерзок, но и ваша пара отвратительна. Правильно говорят, что любая власть уродлива.

      Володя пошел вразнос. Начал крыть правду на каждом шагу. Не прошло и месяца, как он попал в тюрьму.

 

9 главка

 

       Был самый конец ноября. Волховская земля затвердела, готовился выпасть снег. С Ладоги и с Балтики дули сильные ветра. Ночные и даже дневные тени с большими крыльями мощно  и почти незримо носились по улицам, задевая жилые и производственные здания. Тревожно трепыхались транспаранты и разноцветные афиши соцгородка. Часть горожан, не смотря на неблагоприятную погоду, все же прогуливалась, другие толкались и ворчали в небольших хрущевских квартирах, некоторые отлеживали бока и наминали щеки на кроватях и диванах, четвертые напивались и нажирались до отвала, но все было мало, пятые прилежненько прелюбодействовали, но по большому счету всем было до фонаря (до ленинской лампочки, до волховской ГЭС), что в дальнейшем произойдет с молодым парнем, который в этот злополучный час громко и антибрежневски произнес пьяную протестную речь с пафосно-партийной, продольно вытянутой красной трибуны на главной городской площади возле внушительного Дома культуры волховского алюминиевого завода.

        Владимира, двадцати девятилетнего, среднерослого парня приятной и отталкивающей, если напьется, внешности, одетого совершенно обыденно, в коричневые расклешенные брюки и черную куртку, быстренько скрутили и, молодцово спустив с пунцовой трибуны, затолкали в синий милицейский «воронок», с ветерком отвезли в вытрезвитель.  Только утром доставили  в недавно выстроенное здание райотдела милиции и уже там перепроводили в закрытое безоконное помещение. Клиент понял, что это не келья затворничества, а застенки, куда попал за творчество. Но еще не камера, а подобие кабинетика, где своя, жестокая эстетика.

        Восьмизвезднутый коп (капитан) по фамилии Копейкин, сделав знаки, чтобы сержанты освободили от наручников и перестали наигранно ухмыляться, подойдя к Владимиру, гаркнул:

- Обнаглели, прямо на площади выступают!

         У разжиревшего офицера лоснилось и лысина, и широкое лицо, одновременно нервное и невозмутимое:

- Садись…   нехороший ты наш… политкаторжанин, - хрипя и малость запинаясь, выдавил кэп из себя.

       Володя вдруг понял, что они все его ненавидят и не желают видеть. Даже сержанты, одетые в толстые синие шинели, защищающие сердца от всяких треволнений, казалось, желают только одного: чтобы это все поскорее закончилось, даже методом крутого физического воздействия.

        Капитан заметно беспокоился, наверное, появление такого специфического задержанного, каким-то способом влияло на получение премий, и у него во время самого предварительного допроса  что-то все время происходило с дикцией, словно находился на грани нервного срыва.

        Самым страшным и непостижимым в заданное время  и в данном месте, то есть в ментовском кабинете, являлся деревянный, краснокоричневый, надмогильный крест, стоявший в ближнем углу. Задержанный пытался осмыслить: «Зачем здесь крест, для чего? Может, его концы обозначают лопасти великого и беспощадного колеса истории, которое всё и всех поломает, перемелет в фарш?  Что всё происходящее здесь фарс?». На черной тумбочке лежало несколько продолговатых, школьных белых мелков. Парень предположил: «Какой урок возле доски мне собрались преподать?.. Неужели всё закончится пустой мелодрамой?».

         Владимир старался скорее прийти в себя. Вполне и без всякой лирики осознал, что случилось не то что неприятное, но непоправимое. Ощущения оказались настолько гнетущими, что парень даже издал стон от беспомощности повлиять на происходящее. Сидя, ухватился перепачканными руками за стол, наклонил над ним головушку окаянную и ударил ею, её толоконным лбом об покрытую черным дерматином крышку. Когда потирал ладонью ушибленное место, вновь вспомнил недавние события…

        Где-то дней через пятнадцать после смерти Брежнева инструктор сочинил то ли «Реквием», то ли «Прощальный концерт». Такая вот поэмка получилась:


ТРАУР ( 11. 11.  11 )

1

Десятого, в день милиции,

Во все уголки страны

Транслировать по традиции

Хороший концерт должны.

 

Кордебалет-девица

Ногами разгонит сон.

Отчаянная певица

Потребует микрофон.

 

Но, не назвав причину,

Концерт отменили вдруг.

Предположить причину

Пытался семейный круг.

 

А утром, в часы работы,

Когда эта весть внеслась,

Подумалось, что мент-роты

В свой праздник

             забрали власть.

Все были бы только рады

Услышать другой концерт!

  И Щелоков гнал наряды

На Кремль и на телецентр?

 

Но как дирижер он слабый,

Скорее конферансье.

Захочет еще, осклабясь,

Чтоб рукоплескали все.

Милиции полновластье

Единственный выход что ль

К порядку в стране и счастью,

О чем измечталась голь?

 

Споет еще Пугачева.

Устроят такой концерт!

Оглохнет страна от рева

Ни в чем не повинных жертв.

В «одиннадцать» сообщили,

Что Брежнев скончался сам,

Что за ноги не стащили

К полковничьим сапогам.

 

Идею «руки жестокой»

С милицией прокрутил.

Сержантик надменноокий

Ночь с рацией прокутил.

Но уши вождю не режет

Ментовский махровый мат.

Посмертно докажет Брежнев,

Что он-то был Демократ.

Сержанты Россию кроют,

Неверье в любом словце…

Милиции дал, устроил

Прощальный, лихой концерт.

 

2

Крамольная стрижка

                    «под польку»,

Идейней куда - «под бритву».

Ищите, полковники, Тольку,

Сбежал из дурдома в Москву.

 

На нем кочегара фуфайка,

И вписана в траурный цвет

Торчащая красная майка -

Как он благоверно одет!

Подлунно проник в гробовую,

Там в гроб положил папирос,

 Батонов, рыбешку пивную ,-

Взвалил на хребет и понес.

 

Дорогой к далекой столице

Слезами утраты истек.

Сквозь щели голодные птицы

Склевали дорожный паек.

Ну ладно, глаза у рыбешек,

Но чайкам зачем «Беломор»?

При виде оставшихся крошек

Идеей наполнился взор.

Склевали б глаза через щели,

Когда бы в гробу нес вождя…

А вдруг

    пред могилой б прозрели?-

Закрыли бы пальцы дождя.

 

Явившись в столицу, не вяло

Отметил для тысяч умов,

Что Брежнев построил немало

В правленье свое дурдомов!

 

Вещал благородный и слезный

От имени всех дураков,

Но слышал

               народ невозможный

Издевку и звоны оков.

Прощался не по бумажке,

Поскольку читать не умел.

И вышла совсем не промашка,

Сочли гениальным пробел.

И люди его захотели

За устную русскую речь,

За мученический нательник

Вождем над собой привлечь!

 

3

Красная площадь. Народу!

Негде упасть звезде.

- Вон, показались вроде.

- Голову ниже, дед.

 

Снял бы Блаженный шапку,

Чтобы, как все, скорбеть,

Взял бы ее в охапку

Не под рубли и медь.

 

Но у собора главки:

Что ли снимать главу? -

Это ж толчок для давки

С кровью в реку Москву.

Иконопись соборов,

Чуда не предскажи.

Минин, кончай поборы.

Умер, так пусть лежит.

 

Нет, не славянский почерк

В том, как венки несут,

Словно плывет лесочек,

Глазки зырк-зырк в лесу.

Будто бы ждут французский

С модным тряпьем обоз.

Умер генсек  русский,

Так что побольше слез.

Вслед за леском венковым

Шел генералитет,

Нес ордена знакомо.

Только каких и нет.

Вот бы еще и Звезды

С башен Кремля несли.

В спертый российский воздух

Надо разрядку «Пли!».

 

 

Дым испуская трупный,

Шел бронетранспортер.

Кашлял - распеться трудно -

Башен кремлевских хор.

Гроб на простом лафете,

Следом  - с поддержкой - род.

Что им теперь засветит?

Многих опала ждет.

Далее, как по «взлетке» -

Видные старики.

 

 Марш замыкали четко

Черные моряки.

Гроб перед мавзолеем.

Митинг под вздох открыт.

Слушает площадь Ленин

Через святой гранит.

 

4

Я в телевизор впился,

Сидя среди больных.

Шизиком всполошился,

В кровь деспотий - бултых.

Мысли в башку лезли

С каждой минутой злей:

Если сейчас, если

Выкрикнут - «В мавзолей!»?

 

Вспомнился рев «Осанна!»,

Что перешел в «Распни!».

Будет Варрава с нами!

Ленин как там? Не сник?

Вспомнилась и Ходынка,

Рвущаяся толпа,

Кровь на моих ботинках,

Дальше - я сам упал…

Вспомнился беглый Толька

И Николай Второй.

Не в Мавзолей только, -

Маялся я мурой.

 

Тут показали Кастро

И Ярузельского.

Страсти в момент угасли.

С ними свяжись. Ого!

Но «В Мавзолей!» не взвыли.

И у большой стены

Лихо его зарыли

Лучших кладбищ  сыны.

 

        «Траур». Траулер. Владимира чуть ли не на тросе оттрелевали с  площади в камеру. Кончились его «трали-вали»…

       Шероховатые стены камеры были прокопчены, в некоторых местах (ближе к зарешеченному окошку)  покрылись изморозью. Тусклый свет. У желтой лампочки своя камера - над зеленой дверью. Лампочка тоже за решеткой, и она - зэк. На низком топчане    умудрилось разместиться девять человек. Не повернуться, не разбежаться, чтобы удариться головой о «шубу», не закричать…

       

        Из Новой Ладоги, Паши и Бережков,

          Из дальних сел, поселков, деревушек

                                             Везут сюда юнцов и мужиков,

   И думают, что мертвы наши души.

 

                                                      Какая чушь! Когда на топчанах

                Лежим при освещенье дохлом, тусклом,

                                              Нам грезятся луга и стаи птах,

   И синяя река с широким руслом.

   

     Здесь, в КПЗ, средь дыма, тесноты

      При запахах «толчка» или параши,

       И распускаются, как чудные цветы,

(Или зачуханные) души наши.

 

        Все! Влипли! За решеткой - природа, девушки. Все лучшее, чем не дорожили - уже там, за стенами. А здесь - узилище.

        В КПЗ инструктор был доставлен в траурном одеянии: черная куртка, темные брюки, черная шапка. Лицо тоже черное - с перепоя. Зэки освободили краешек топчана, подсел, стал докладывать:

- На площади выступал. С трибуны речь толкнул. Политика.

- Пьяный что ли был?

- А как  будто трезвый. Сейчас такой отходняк…

        Рассказал, посмеялись. Отрубился. А, пробудившись, вспомнил главные события последнего полугодия и особенно последних трех дней. Проведя в марте три дня в наркологическом отделении,  почти не  пил три месяца. Будучи трезвым после работы  приходил домой и сразу садился писать большую повесть под  названием «Дом». Исписал около ста листов. Извел себя предельно. Стал снова попивать... 27 ноября отец с матерью уехали в Ленинград к младшим сыновьям. Те обзавелись семьями, жили основательно. У Владимира  накопилось денежек, и он позволил себе расслабиться. Позвонил школьному другу Фуфанову, направились в гастроном. Одну бутылку раздавили прямо у магазина. Владимир воспарил!.. По пьянке реализовал идею: купил в синем киоске три вафельных стаканчика с мороженным и поставил их, как толстые и короткие свечи под иконой, под огромным портретом Ленина, прикрепленного к стене Дома культуры. Чтобы народ понял смысл метафоры, он чиркал спички, подносил огоньки к свечам-мороженному, чтобы они, сладкие, в знак горькой памяти загорелись и расплавились, чтобы учение Ленина славилось… Утром проснулся в квартире - всё перевернуто, разбиты стекла книжного шкафа (вот какой была раньше тяга к чтению), а у самого - синяк под правым глазом. Срочно вызвал Фуфана. Сначала пили пиво, в 11 часов купили вина. В полдень Фуфа куда-то исчез из квартиры. Вован остался сидеть у разбитого корыта-книжного шкафа. Плохо ему сделалось: «Гад, всего неделю сумел продержаться. Дома погром учинил, синяк откуда-то. Значит, опять извиняться перед родителями и  начальством. Довольно. Сколько можно».

         Оделся, засунул в карман листы с  рукописью «Траура» и пошел на площадь. Решение было твердым: завести народ, разнести вдребезги брежневскую политику, читая поэмку. Ориентир был взят четкий - красная трибуна. Кто-то окликнул по дороге, Володя  не отозвался, шел прямо, уверенно. От квартиры до трибуны было метров триста. Мысли клокотали в осмелевшем от вина мозгу: «Хватит! Не увидите меня больше в униженном состоянии. Я выше вас, выше. И сейчас докажу. Разве из вас может кто подняться на трибуну в центре города и сказать всю правду!».

         Был выходной: суббота. Народа на площади разгуливало немало. Не доставало только талантливого организатора, этакого пургообразователя, который умел бы гнать, нести пургу, этакого человека-инструктора из парткома-пургкома…

          Владимир поднялся на трибуну и обрушился на горожан и на вождей с бранью. Не помнил, что говорил, но то, что матюгался - помнил. Люди подходили ближе, слушали. Затем читал «Траур».

          Не ведал, сколько прошло времени с начала выступления, но вдруг к трибуне со стороны завода подьехала милицейская машина. Володя  увидел, что какой-то высокий  пожилой  мужчина в синем показывал на него пальцем. Вдруг рядом появился Фуфанов, просил  у  милиционеров, чтобы дружка не забирали. Но задержали обоих. Руки не крутили, дали спокойно самим залезть в фургон. На прощание Владимир помахал народу рукой. Отвезли в медвытрезвитель. При входе в это заведение он выхватил из кармана измятую рукопись «Траура» и стал ее рвать. Хотел порвать на клочки, но вмешались, и сумел изодрать только на куски. Уже вечером разбудили, подвели к зеленому столу, на котором из кусков было собрано подобие рукописи. Пожилой капитан спросил:

- Ну-ка рассказывай, что ты тут про милицию настрочил?

- Что здесь не ясно? Умер он в День милиции. Испортил вам праздник. Не погуляли вы, не попили.

- Что тут  за шесть единиц? 111111

- Тоже все просто. Сообщили об его смерти в 11 часов, 11 числа, 11 месяца. Много каких-то знаков, сочетаний. Так и поэма написалась.

Не было бы Дня милиции, вернее, не на это бы число он попадал, не было бы и поэмы. Так что и вы виноваты… Бейте скорее. Я спать хочу.

       Бить не били, спать позволили. Следующим утром из медвытрезвителя отвезли в КПЗ. Зэки в «предвариловке» над ним посмеивались, но как-то сдержанно.

- А где подельник?

- Выпустили. А, может, под трибуну загнали? Посадят  меня под нее на год, буду там выть.

        Про поэму «Траур» Володя им, конечно, не говорил. Рассказал, что работал в психоневрологическом интернате мастером.

- Там свихнулся и выступил. Когда следак вызовет, на это и напирай.

        В соседней камере как раз в это время дурковал инженер из Новой Ладоги. Он был замешан в каких-то делишках с золотишком. Прикидывался политзаключенным, читал крамольные стихи, орал, что сидел вместе с Сахаровым на архипелаге Гулаг. Доорался до того, что сокамерники начали его бить. Кому нужен такой заполошный сосед.

        Владимир работал в интернате, знал, как ведут себя умопомешанные, почти досконально помнил их жестикуляцию. Мог бы неплохо притвориться, но такая мыслишка сразу была отвергнута. Не хватило бы революционной воли.

 

10

 

        Начались допросы. Следователь Петров, одетый в серый костюм, при синем галстуке, при звании майор, узколицый, рослый пробовал выяснить причины происшедшего, впрочем, его интересовала и поминутная хронология, как он безоговорочно и громко заявил,  неполитического преступления. Тогда Владимир  в несколько измененной интерпретации по сравнению со сказанным кэпу Копейкину поведал, что в тот неправедный день погода выдалась сумрачная, хотя по утру и пробовало выглянуть солнце, чтобы на людей посмотреть и себя показать, да получило округлой хлопушкой темной тучи по темени и по желтому лбу, мол, не высовывайся. Так что вместо солнца высунулся сам Володя. Вскоре неожиданно задул северный ветер. Он то ослабевал, то усиливался и при этом, набрав обороты,  мог даже сбросить с небес немножко позднеосеннего снега. Ветвистые  обезлиственные тополя  то раскачивались и скорбно скрипели, то замирали, словно исполняли команды, отданные неким заоблачным хореографом  или гореографом. На некоторых полумертвых,  полутраурных  раннесоветских зданиях рассохшаяся штукатурка, уподобясь уже успевшей отлететь желтой листве, местами опадала, крошилась. Ни о каком предзимнем великолепии города и природы речи не велось.

        Но и о каком-то личном бедствии, несчастном случае  относительно Владимира  каких-либо предупреждений со стороны природы или народа не было.  Возможно, имелись, да он пребывал в алкогольном состоянии. Впрочем, острые предчувствия то ли веселья, то ли трагедии всегда являлись его спутниками в последние годы. Все ожидалось, все неслучайно и закономерно выплескивалось.

        В то утро у Володи предметы в руках не держались: разбил фужер, стекло и еще что-то, опрокинул на себя стакан с пивом, ударился об угол комода. А по другому, наверное, и произойти не могло, поскольку накануне вечером перепил, а утром чувствовал жуткое похмелье. То есть с самого начало день не задался, оказался нефартовым. Скверное настроение, зависящее от личной неустроенности с каждым часом усиливалось, нагнеталось. Давно уже предполагал, что проклят сам, а так же и вся страна, Москва, Ленинград, Волхов, что всё и все обречены, что окончательно пропадает сам, погрязнув в наивном стихотворчестве, в обманно веселящей пьянке.

        А теперь Владимир и не думал протестовать и возмущаться действиями милиции. Сразу сдался, обмяк, перед ним не требовалось размахивать дубинкой, лупить, душить, класть под колеса ментмашины, поднимать и привязывать за яйца к божественному облаку, медленно и верно плывущему к Кремлю.

       Короче, Володя быстро раскололся и через день после задержания, в понедельник, довольно подробно, но с утайкой и с искажениями, как он тогда посчитал, выгодными для себя, дал признательные показания.  Отпустили, то есть отвели в камеру. А в ней чудовищное веселье и горькое чувство отчаяния почти у всех сидельцев. Но разве об этом в открытую выскажешься, выплачешься? Забудь про травы, трави анекдоты, играй в кубик или в  «дубик»,  дай дуба… перекрикивайся с обитателями других камер.

- Ноль четыре, я - ноль шесть. Подгоните курить.

- Ноль шесть, я  - ноль четыре. Упади в кашу,  в парашу.

- За Родину нашу!..

     Районная КПЗ - детский сад.

     В районной КПЗ - демократия. Передачи от родственников делятся в камерах поровну между всеми независимо от количества ходок.

       Районная КПЗ - юридическая консультация. Тут же просветят по всем статьям УК, поведают про все «режимы». Здесь дадут установку - кажись  крутым, тертым, «своим».  А то могут сожрать.

         Двое крупных ладожских парней поедали круто сваренные желтоватые яйца, периодически макая их в темную соль. Скорлупу аккуратно складывали в целлофановый пакетик. При этом чавкали, как бегемоты. Или богометы, то есть метатели богов или промотавшие свои идеалы. Но КПЗ или следственная тюрьма это еще не «осужденка», не зона, здесь еще можно до отвала нажраться и до опухоли лица и мозга отоспаться. Придурок-«урок» из Быльчино чиркал спичками. Такие чирканья выблядка напоминали выблески молний во время летних очистительных гроз. Можно было представить, что в камере вот-вот запахнет озоном, свежайшим воздухом (не хотелось только, чтобы начался проливной дождь, после которого будет долго не просохнуть). Можно было ожидать и ударов грома. Ага, пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Это уж точно, это про нас. А вообще-то в камере всегда присутствовала испарина или истпарт-ина, история партии, или даже сама истинная партия большевиков. Порой воняло перегнившей травой и навозом, словно здесь содержались скоты, быки и козлы. Не так что ли? Можно было с большой уверенностью заявить, что в камере, словно в глухом вольере, живет слон, поскольку широкая струя дыма поднималась вверх, будто хобот. Не оттоптал бы ноги. Сам не вымер бы, как мамонт. Но Володя здесь был еще за юненького, за новенького…     

       Он лежал на топчане с полузакрытыми глазами и видел, как волны времени идут на город, как народ направляется по грязным мостовым к площади. Должно было произойти столпотворение с возможной трансформацией в митинг или в столкновения. Улицы, прилегающие к ДК, были забиты волховчанами, хватавшими друг друга за руки, за шеи. Тут же возникло предположение, что толпа развернется и  с грозными криками  ринется в заречную часть города через автомобильный мост и через парк «Ильинка» - к зданию районного отдела милиции.

      Опрокинуть мощную стену КПЗ - это ПЗц, это не оппа, а жопа для простого народа.

11

 

       Если хмурые следователи хотели, чтобы Владимир побыстрее признался в содеянном, то явно преуспели. Наверное, посмеивались, что парень струхнул, быстрехонько согласился с обвинениями, что тут же сломался, словно соломенный сноп-сноб, но был ли сермяжный смысл в том, чтобы предельно упираться?  Ведь не зомби, не апологет гетто, не фанатик, не бомбист, и к тому же согласившись 

с определением своих недавних действий как хулиганских, не  признал же их антипартийными, хотя в этом почему-то и не требовали сознаться. Но о моральном поражении, о внутренней капитуляции речи не шло.

        Конечно, страх был, и к тому же нешуточный, большущий, но кто в Союзе не пугался мощных силовых структур и особенно органов госбезопасности. Никаких недоразумений не произошло, изначально все, в том числе и Владимир, знали, что загребли не по нелепой оплошности, что имелись определенные пунктики в биографии,  подозрительные аналогии, но все эти совпадения и странности-склонности все же не позволяли смутьяна обвинить по-крупному: антисоветизма в его действиях нет и не было, хотя в его стихах имелось множественное число критических выпадов.

 

  Печален волховский народ,

Плотина хлюпает  устало,

                                                    Не попадает людям в рот

      Что с проводов-усов стекало.

 

       На третий день повезли в наркологический кабинет. При выходе из машины увидел мать. Бедная, бедная, плачущая, крестящаяся…  Нарколог «пришила» Владимиру 62 статью -  лечение от алкоголизма. Значит, к годичному заключению (по крайней мере) он уже был приговорен до суда и даже до следствия.

        Когда привезли от врачей, хотел завалиться спать. Но поспать не дали. Коридорные начали осматривать камеру. Заявили, что скоро введут жесткие ограничения на теплые вещи, на еду и на курево. Как же, милиция вошла в силу. К власти пришел Андропов, бывший шеф КГБ. Зеки в знак протеста отказались от желтенького ресторанного бульона и от ресторанного кипятка. Но тут же пошли на попятную. Володя понял, что  настоящей солидарности у зэков нет. Все зависит от слов вожака. А Владимир таковым не являлся. Ему было не до драк за лидерство и верховодство, да и физической силушки и вождистских качеств не имелось. Не умел по-настоящему психовать и наезжать. Но мог создавать всякие зрительные образы и метафоры. Например, вкручивал себе в мозг или просто думал про камерную электролампочку, представляя ее как ольховую почку, которая может резко лопнуть, из нее появится длинный липкий листочек, росточек, но он превратится в трехметровый тонкий член с лампочкой на конце, чтобы, вертко изгибаясь, лихо перетрахать всех обезбашенных обитателей камеры.

       Все же  Владимир старался думать не об ежедневных узко-келейных внутрикамерных разборках, а о своем глобальном, верховно-трибунном выступлении. Конечно, считал себя правым.Вывел для себя и причины стихийного бунта.  Во-первых, это постоянная  боль за Россию. Во-вторых, ему не хотелось больше унижаться. А унижаться приходилось часто. Владимир сменил уже несколько работ: побывал учителем, инструктором. Все эти работы были не по душе. Они  изматывали. Володя хотел писать и только писать. Сочиняя, надеялся на немедленный успех (уж следующая-то вещь будет непременно гениальной), но ожидало очередное разочарование. Все не нравилось, и он никому не нравился. Отсюда скандалы на работе, выговоры. Нельзя сказать, что всюду волынил. Старался, но без души. Она пребывала далеко, витала над широким письменным столом.

        И теперь  вместо немедленного успеха Владимира ждала немедленная изоляция от людей и от литературы. Но он уже давно являлся отстраненным. Разве работа в психинтернате не изоляция?..     

        Есть такая  категория «бунтарей-потребителей». Как не крути, но он  имел отношение к этой группе. Студенческие выступления были хоть и частыми, но большей частью шутейскими. А когда втемяшилась мысль разбрасывать листовки, то торопил себя - скорей, скорей брось их и обретешь так необходимое для себя спокойствие.

        Теперь, попав в КПЗ, он по-настоящему затрясся за свою бесценную жизнь. Владимира никак не прельщало общение с уголовничками, холод и потенциальный голод (если бы не полузапрещенные дачки от родственников).  Он сразу понял, что в роли Бунтаря ему в одиночку не продержаться. Надо было спасать шкуру и проделать это как-то покрасивее. Как Бунтарь сокамерниками не воспринимался. На трибуне находился  пьяным, сквернословил. Обычный вопль пьяного русского мужика. Так-то это так, Володе это все и вдалбливали, но его-то вопль с трибуны раздался. И был он подготовленным. Сколько «за» и «против»! В камере глупо что-то доказывать. Парни сами понимали, что володин площадный крик значительно превышал обыденный пьяный бред, что ему могут намотать приличный срок, но все равно такое выступление серьезным не считалось.

         На него могли здесь рыкнуть и цыкнуть. У машиниста поезда Ромы рот при ругани и при поедании пищи, лязгал, как тамбур - ам-бур. Рядом с тамбуром в вагоне находится туалет. И часто изо рта Ромки несло говнецом. Кстати, именно от этого тепловозника он  впервые услышал слово «ебловоз», то есть локомотив, спереди которого закрепляли портреты того или иного вождя.

        Приходилось размышлять, как вести себя с сокамерниками, Как специально с топчана встал мужичок в зелено-малиновых лохмотьях, приблизился к нему, вихляя телом, и произнес: «А вот сейчас оторву шнягу, откушу ухо. Жутко стало?». Зубы у него были желтые, большие. Хихикнул и полез в дальний угол, где, трясясь, пребывал пожилой желтолицый мужик, похожий на одного из володиных работников интерната, у него так же все время из под черного свитера торчал низ серой рубахи с казенным штемпелем. Зубастик стал оттачивать и на нем свое незаурядное мастерство обзывания и передразнивания человека: «Фуфло, срань неумытая, дерьмоед»…

        Но значительно больше Владимир думал, как вести себя в разговорах со следователем. В тот же день состоялся еще один разговор-допрос. Коридорный вывел площадного агитатора из камеры и доставил в маленькую синюю комнатенку, находившуюся рядом с КПЗ. Следователь первым делом иронически спросил:

- Это не вы сегодня в камере призывали к голодовке?

- Да что вы. Мне ли здесь верховодить.

       По поводу выступления-преступления вкратце объяснился так:

- Два месяца не выпивал, а тут сорвался. После первого стакана так

красиво развезло, что я  даже почувствовал себя парящим над землей.            

На самом деле такую необыкновенную легкость ощутил… На следующий день вышел на городскую площадь. И вдруг все с площади пропало. Исчезли  люди, деревья, памятник Ленину. Осталась одна трибуна. Золотилась, сияла она…

         Свой  нимб, свое «сияние» отдал  трибуне. Врал.

         Следователь без всяких ухмылок записывал показания.

- Сопротивлялись милиции?

- Нет. Они мне дали спокойно сойти. Мне даже самому захотелось скорее попасть в машину. Она тоже вдруг засияла.

- У вас обнаружили поэму.

        Владимир что-то промямлил, и к его удивлению следователь больше про поэмку не спрашивал. Затем Петров зачитал показания Фуфанова. Фуфа неуверенно сообщал, что Владимир выкрикивал с трибуны красно-пролетарские лозунги. Мог бы об этом и умолчать. А впрочем… он молодец. Хоть один, но поднялся на помост в защиту Володи. Тоже адреналинщик, по которому плачет дрын успокоения. Дальше шли многочисленные свидетельские показания. Доброхотом по этому делу мог стать любой  житель города. Особенно старались второстепенные партдеятели. По их свидетельствам  выходило, что они после первых трибунных выкриков стройными рядами устремились не к Владимиру, а в Дом Культуры к телефону и там чуть не устроили драку за первенство позвонить в милицию.

       Характеристика с работы была отрицательной. Все же сказался тот факт, что Володя по осени разругался с директором и замом в свинарнике. Из откровений матери вытекало, что он с детства являлся психически неуравновешенным. Мать поведала, что часто говорил о самоубийстве. Сын догадывался, что такое она писала со слов некого опытного доброжелателя.

       Итог допроса: отправить на судебно-медицинскую экспертизу в Ленинград...

 

12 главка

 

        Владимир знал для чего его повезут к ленинградским судебным медэкспертам.  Ясно, что станут выкручивать извилины и руки. Постарается какой-либо капитан Выкрутас - вне сообщений ТАСС. Хотя настроение у Владимира было явно не лирическое и уж, конечно, не веселое, но само это слово заиграло и запрыгало на языке и на развлекательной площадке его воображения: выкрутас - вы крут, ас, - икру в таз… Явно постараются оказать мощное психологическое давление, чтобы он сломался внутренне. Будут по-совдеповски долго совестить и внушать, что  своим раскаянием в зале суда он безусловно

пресечет попытки других возможных одиночных и массовых выступлений, что надо быть здравомыслящим и терпеливым, соглашаясь со сроком назначенного судом заключения, что при Сталине за такие действа…    

       Владимир уже начал терпеть и жертвовать, хотя бы общением с природой, от которой, как и от народа, его отрезали запросто.

       А в камере серо, сыро, едко, гадко. 

Глядя на густой и белесый табачный дым, широко нависший над задержанными и топчаном, можно было подумать, что здесь развесисто цветут сирень или черемуха. Но это только цветочки. Кто задержится на продолжительный срок, увидят и ягодки такой черемухи, обдерут их, обгрызут, а косточками уж непонятно через какие трубочки станут стрелять друг в друга. Чем бы дитя не тешилось. Такие придурки могут и в цириков, и в дубаков выхаркнуть. А высокопоставленные мент-министерские дурни посчитают дудочки оружием и добавят за них значительно к сроку заключения. А вот спички не считались за огнестрельное оружие, хотя ими, горящими, можно еще как бросаться. Недавно Колька Быстров выложил из них железнодорожные рельсы. Коробок-поезд. Оставалось только забить себя в этот сине-коричневый коробок и уехать. Тю-тю, на Воркуту? Нет, домой, в волховскую квартиру.

       Теперь находясь в зловонной камере, не  мог ничего видеть из внешнего мира. Но ему грозил и вскоре приказал быть стодвадцати

километровый железнодорожный путь-этап из Волховстроя в Ленинград, во время которого, при пробежке от автозэка до столыпинского вагона, он мог кое-что узреть. В запасе имелась всего лишь несколько секунд, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на жизнь, реальность, природу. К тому же по прибытию в питерский тупик яростно лаяли  крупные конвойные овчарки, от чего было страшновато оглядываться, а тем более поднимать голову. И все же Владимир успел увидеть небесную синь, снег на проводах и сугроб, высящийся на крыше бурого близстоящего станционного здания. Возникло ощущение, что восстановилась связь с внешним миром. С животным миром тоже, поскольку рядом с еще большей злостью и громкостью залаяла очередная собака. Ее зубы хищно лязгнули, словно затвор автомата, находящегося в руках молодюханного охранника-ввэшника.

        На экспертизу погнали через следственную тюрьму «Кресты», камеры-кельи которой были переполнены. Владимир там пробыл около двух недель. Днем спал, а ночью читал и считал - сколько лет  дадут? Рассказали про случай, что в дни траура по Брежневу какой-то

пьяный мужик в Ленинграде выкрикивал «Хальт Гитлер!». Крикуна осудили тут же. Дали 5 лет. Володя понял, что и ему грозит «пятилетка». Всем в камере сообщил, что посажен за драку. Не хотелось лишних разговоров. Дискуссии о политике не заводил. Слышал, что с приходом Андропова в магазинах появились и колбаса, и масло, а на предприятиях резко укрепилась дисциплина. Такого  генсека Андропова сразу же зауважал. Конечно же, про себя.

         Ночью в камере храпели, по галерке летали и чирикали воробьи. Визжали охранники-«циркачи» - «цирики» и «цирички». Чем уж они там занимались, не ведал, но их смех звучал издевательски, как понятие «эра эротизма». В ночи раздавались крики: «Тюрьма, дай мне имя!» Хотелось сделаться  мальчиком - с - пальчик и убежать. А вдруг

раздавят? Пришлепнут и останется от него только ошметок хлеба, которого, пусть 2-ой выпечки, черного и вонючего, в «Крестах» давали

с избытком. Зэки лепили из него мальчиков-с-пальчик, пепельницы и другие поделки. Если бы сделался крохой, то Владимира-Вову склевали бы жирные тюремные воробьи. Хотелось стать чуть ли ни куском дерьма, чтобы хоть через унитаз вынырнуть на волю:

       

       Нева, когда ты протекаешь пред «Крестами»,

  Слова какие шепчешь волнами - устами?..

    Мы,  Ленинграда псевдожертвы и отбросы,

  В канализацию о «послабленьях» просим.

 

          Обшесоюзная амнистия догнала Володю уже на улице Лебедева, как «пуля» - лебедя, где в одном из зданий размещалась судебно-медицинская экспертиза. Здесь зэки были одеты в больничные пижамы, находились в камерах-палатах под наблюдением врачей и милиционеров. 

        Из восьми человек, с которыми он пребывал в одном помещении, пятеро являлись убийцами. Некоторые притворялись сумасшедшими, чтобы избежать страшной участи, но не выдерживали, раскалывались.

        Во всяком случае Владимир не видел, чтобы кто-то запихивал себе в рот красное дерьмо или рвал на голове черные волосы.

        Его больше ни к каким врачам не вызывали. И в «Кресты» долго не возвращали. А время шло, а время входило в «срок». Других водили на тестирование. Предлагали изобразить рисунком, что такое любовь. Многие рисовали алые и немалые члены. На Новый Год была курица с лапшой. И мандаринина. Вот им, зэкам, здесь было кисло!

       После Нового Года его привели к психологу - эксперту. Это был лоснящийся, розовощекий мужчина. Сразу чувствовалось, что профессионал.

- Ну, как дела, Владимир Петрович?

- Ничего

       Эксперт усмехнулся:

- А я думал, что вы воспротивитесь против «Владимир Петрович». Заявите, что вы Кропоткин или Солженицын, или князь Меньшиков.

- Зачем же?

- У нас всякие водятся. Бывает, что убийцы прикидываются политическими. Орут, что СССР - концлагерь…  Как здоровье?

- Сойдет.

        Эксперт опять усмехнулся:

- Что вы все односложными предложениями. А еще поэт.

        Начал опрашивать по делу. Владимир по-прежнему утверждал, что с площади все исчезло, а трибуна засияла. Он записал. Потом удивил знанием биографии волховского смутьяна. Знал, что до армии тот работал некоторое время в экспедиции, хотя такой записи в его трудовой книжке не имелось. Зачитал характеристику из института.

        Володя только рот открыл. Выдал даже такую тираду:

- В 19 веке, побунтовав в молодости, люди уходили в народ, кто направлялся учительствовать в деревенские школы, кто в участковые - «квартальные», другие шли работать «инструкторами» в богадельни. Три пути - просвещение, жандармерия, религия.

         Эксперт был, по - видимому, доволен, что узник с широким спектром знаний перешел с простых предложений на длинные фразы.

- А какие чувства вы испытывали, когда выступали с трибуны?

 - Не помню.

         На самом деле Владимир все хорошо помнил. Эти чувства - на всю жизнь. Он наслаждался, он торжествовал. Испытывал «кайф».

Ведь Владимир давно не учительствовал. И тут давал урок стране. Он гордился тем, что такого в Волхове еще не было. Он говорил правду

десяткам, а, может, даже сотням людей, Не все же городскому начальству с нее выступать… О!

- А я попадаю под амнистию?

     Эксперт пожал плечами и сказал:

- Черт его знает. Но твои дела не так уж и плохи. Брежнев даже судебным работникам надоел. К власти пришел Андропов, у него другая политика. Надейся…    

    

13 главка

 

      В «Крестах» во время прохождения в тюремную душевую Владимир увидел в группе заключенных, идущих навстречу, парня, очень похожего на  дружбана по учебной студенческой скамье, а не по скамье подсудимых, - одногодка Ваську Степанова. Окликнул, да куда там… Начал вспоминать:

+      +      +

 

     Ленинградский пединститут. 3 курс истфака. Декабрьские лекции…

- Вэл, что мы тут киснем? - начал приставать Васька на перемене после второй пары. - Все равно ничего не записываем. Пошли в школу к детям, нас же звали…

- Ну, а что там делать? С чем идти?

- Радость надо нести. Песенки с ними петь станем, хоровод водить.

- Ты хоть и песенный мальчик, но ведь кроме, как «с голубого ручейка» ничегошеньки не знаешь.  «Рок» будешь орать?

- Сочиним там песенник. Главное, прийти.

       Володя начал прикидывать, что на самом деле мог рассказать детям. Решил, что ничего. Про себя изрек: «Пусть к школьникам ходит старая, но не левая гвардия».

       Тут осенило Ваську:

-  Идея! Взять хлеба, накрошить возле школы. Столько птиц слетится! Вот детки возрадуются.

       Хорошо, что Васька не предложил порвать в кусочки библию на паперти или учебник по истории СССР. Такие маленькие любят покушаться на Большое, на Великое. Владимир хмыкнул и представил своего дружка стоящим на зимней улице: низкий, щупленький, серенькое пальтишко-поддергайка. Лицо иссиня бледное, в морщинах, в прыщах. И короткая коричневая шапка!…у которой уши опущены и завязаны, как у ребенка или как у канцелярско-писательской папки, набитой до округлости всякими деловыми и фантастическими бумагами. Васькой можно было кого угодно напугать, а он - к детям. Но дети таких любят. Такие и взрослых прохожих умиляют. Даже на морозе. Васька и Володю мог растрогать. Но, вообще-то, обьединяло их то, что оба родом из Архангельской области.  

         Поскольку Владимир на своей родине давно не был, то питал болезненное подобострастие к землякам. Искал в них что-то от «таинственного архангельского мужика». Нашел тайну только в Ваське, но соломбальский юнец работал на западный берег. Так и ходили вместе по Ленинграду, Васька - Малый Земляк, а Володя - Большой Земляк. Большой только потому, что превышал ростом. Тем не менее от Маленького Земляка на Большого падала тень и как бы заслоняла его. Иногда, это по пьянке, такую тень приходилось поднимать с земли, взваливать на плечо…

         Короче, от песенного похода в школу Вован отказался. А Васька пошел. Беспокоиться за него особых причин не имелось, все же к деткам направился, а не в два притопа до ближайшего винного шопа.

        Лекция, на которой присутствовал Владимир, была по истории нового времени. Это, конечно, более светлое время, чем жуткое средневековье с его до изуверства запутанными земельными отношениями, феодами, майоратами, рентами. Но даже французский вольнодумный сапог не смел выбить из-под Нового времени реальную почву. На истфаке главенствовал девиз «Земля превыше всего!». О земельных отношениях, о формах собственности на землю говорилось так много, так умно и выверено, что  казалось, что земля и на самом деле выше всех, и особенно студентов, сидящих в аудитории, как бы теперь заживо погребенных. Их тоже требовалось ОСВОБОЖДАТЬ. Чего проще, взять лопату и откопать.

 

+      +      +

 

        Володя подрабатывал дворником в студенческом общежитии Что-что, а уборка у него получалась. Здесь уже можно было говорить о призвании.  Подметая мусор вокруг серой девятиэтажки на Новоизмайловском проспекте, он стал очевидцем возвращения Васьки. Того изрядно пошатывало, словно он после тяжелого боя вылез из Зеленого танка и никак не мог обрести  равновесие. Не беда, что он был не в воинской форме, а в  бордовых, чрезмерно расклешенных брюках и в видневшейся из-за расстегнутого черного пальто… школьной курточке (в штатской одежде и при длинных волосах воюет вся Латинская Америка). Бедой, но какой там бедой, являлось то, что студент находился в порядочном подпитии.

- Вэл, вот и я.

- Где так набрался?

       А набрался Васька, как презерватив, и был гож только на выброс.

-  Ах, да. Не вижу что ли? Если в куртке, значит, в школе.

-  Ага. Попел там.

- А они тебе за это курточку подогнали. Свитерок твой грязный прикрыли. Кольчужку твою…Спаивают русских богатырей-спасителей. Но кто и как напоил?

        Васька поднял большой палец вверх: «Десятый «В» или ВО! Я иду, а они стоят в подворотне. Узнали по прошлому году… Не мог отказаться. Я же нищий студент. Принял один стакан, другой.

Так железнодорожный вокзал принимает вагоны.

- Хоть пьяный-то в школу не завалился?

- Ни, ни... Я за школой и в пивбаре пил… Вот протрезвею и завтра поведу малышей в Зимний Сад кормить лебедей. Вэл, дай - подметать буду. На хлеб заработаю. Дай, земляк.

-  Да ты сейчас рухнешь вместе с метлой. Не заработать тебе денежек. Придется завтра с малышней идти не в Зимний Сад, а снова в кабак. Соберешь с деток деньги, что им матери на обеды дают, и станешь в кабаке поить «лебедей». Совсем малышей испортишь.

 

+      +      +

 

       На первом курсе лекции еще кое-как записывали, а на втором завели каждый по тетради «для всех предметов». Портфели, как буржуйский пережиток, игнорировали.  Свои единственные - красные тетради - носили за пазухой так, что их углы торчали по-левацки из-за лацканов пиджаков и пальто, чтобы своей политической заостренностью хулигански пропарывать, словно одежду, оболочку массового сознания.

       Володя и сам часто был исправным исполнителем у своего вдохновения, но чаще, как по контракту, выступал портовый, фартовый Васька.

        Их акции на втором курсе:

        Ноябрь. Владимир помог Ваське забраться на пивточку, подал оратору кружку с желтоватым пивом. Аудитория, как у любой пивнухи,  являлась многочисленной. Слушателям больше всего понравилось то, что после каждой пламенной революционной фразы Васька делал большой глоток из посудины. Ему многие предлагали пивка, протягивали, как золотистому солнцу, наполненные кружки. Позднее от такой формы противления отказались, в ней было что-то от выступлений нацистов пивной Баварии. А, может, - от выступлений дворецких лакеев в людских комнатах, когда пена во время мятежной речи налипала на лицо оратора-провокатора, словно белые

бакенбарды

          Декабрь. Владимир подсобил дружку-подшлепку забраться на коня к Медному всаднику. Оттуда Васька провозгласил новый этап в освободительном движении России.

         Как-то учебная группа, в которой учились дворники-бомбисты, направилась в подшефную школу. Для Васьки подшефная - это школа,

которая всегда под шафе. Он незаметно смылся с методического показательного урока. Володя вызвался его разыскивать…Васька стоял в одном из соседних классов в окружении малышни (третьеклассники из группы продленного дня) и пел не любимый «рок», а…держа на руках котенка, выдавал «Колыбельную»:

 

Спят котята и мышата,

                                                                           спят.

Та-та-та-та-та-та-та-та

                                                                             с пят

         Студент-волосатик осторожно  подал котенка красивой девчонке и проповеднически обратился к деткам: «Представьте, что эта девочка с рыжим котенком идет по планете Земля. А за ней шествует колонна сказочников. Андерсен. Перро. Ребята, называйте сказочников».

         Дети вразнобой, но громко и заинтересованно назвали еще нескольких популярных авторов.

         Васька воодушевлено продолжил:

- Идет девочка, а за ней много-много сказочников. Заходят в Африку, в Китай, Куда еще зайдут? Какие еще страны знаете?

         Дети назвали много-много стран.

- По всему миру движется девочка с котенком. Приходят в какую-нибудь страну, встречаются с детьми. Одни дети играют с котиком, другие рассаживаются вокруг сказочников. И всем хорошо. Пойдем, дети, с котенком по планете?

- Пойдем! - хором закричали малыши.

         Владимир хмыкнул про себя: «Вот он сеанс массового гипноза.  Передвижничество по всему миру. Миссионеры крошечные. Но ведь были детские крестовые походы. Впрочем, все это перманентной гуманистической революцией попахивает. А Васька-то и методист великий, и вождь неслабый».    

        А тот экзальтированно продолжал: «Мы пойдем к голодным и раненным детям и будем их там СПАСАТЬ, СПАСАТЬ, СПАСАТЬ!».

       Васька чуть не захлебнулся от восторга.

       Владимир открыл полностью белую дверь, вошел в класс, зааплодировал: «Вася, не бойся. Ты на самом деле молодец. У тебя талант проповедника. И сказка хорошая».

        Дружок опустил глаза: «Я сам ее сочинил»

- Вот видишь, у тебя светлое удается, а у меня нет. Пойду, а ты тут священнодействуй. Вечером поговорим. Запомни, я не обижаюсь.

            Владимир вышел. Обиделся ли он на Ваську? Еще как!

«Я в политику полез. В омут! Листовочки, выступления… А он -  в добрые сказочки.  Мне, значит, черная работа дворника и чернуха, от которых он отлынивает. Втянул меня, а сам - ренегат. Ах, у него душа светлая. Зрячая... Видит нашу глупость. Но ведь не с автоматами двигаются дети по белому свету…».                                                                

       Через несколько дней опять направились в школу. Третьеклассники, которым Васька дал представление, оказались малоимущими. Мелкого студента даже не накормили. Что было делать? Умирать с голода? И Васька выкинул номер, как черная машина свою белую номерную табличку при столкновении. На следующий день после занятий увязался за Большим Земляком. Шел в нескольких метрах от него. Не стонал, не окликал. Затем резко обогнал Сергея и …выкинул «хет трик» - трюк со своей коричневой кожаной шляпой. Подскочил к идущим навстречу двум солидным мужчинам, снял перед ними облезлую шляпу, раскланялся и громко, чтобы слышал Володя, прочел:                                                                       

                                                        Люди, я вас понимал,

    Можно сказать, любил,

           Шляпу пред вами снимал…

 

       Здесь Васька-длинноволосик резво выпрямился, замахнулся шляпой:                                                                         

                                                          И шляпой по лицам бил.

 

Незамедлительно стал хлестать «солидных» по лицам. Орал, повторял:

- Любил - бил, бил-любил.

Это были строки опять-таки Володи. Требовалось спасать исполнителя. Заорал: «Не трожь Ваську».

      Отбил. Убежали.

      Хулиганство! По другому такую акцию назвать было нельзя. Васька оправдывался скорее всего перед собой:  «Видел, какие у них жирные ряшки?    Сам говорил, что для нас не существуют личности, а есть только толпа, погрязшая в мещанстве. Сытые, а я день ничего не ел». Признался тоскливо, словно черный космос, который за сутки не проглотил ни одной планеты с ее плантациями, скотом, продуктовой промышленностью.

- Выпад против одного, как против всех, - процитировал Васька Владимира.

        Тот на него даже кулаком замахнулся: «Опять на меня да на еду стрелки переводишь?».

        У тощего Васьки серебристые часовые стрелки, действительно, ассоциировались с ложками, еще бы концы у стрелок посильнее расплющить…

- Так в тюрьму можно угодить! - вскричал старший.

- И угодим, - хмыкнул Васька.  - Там хоть хряпу дают.

        Володя накормил младшего. Как никак тот еще одну его мысль воплотил, инсценировал. Но чувствовалось, что скоро сами могут оказаться под милицейской шляпой-фуражкой.

        P.S. Кем тогда были они, Вован и Васята, как их можно было назвать?  Экстремисты? Студенты-революционеры? Гопота? Лепота?

И еще этот стишок «Люди, я вас любил…». А как тогда они могли воспользоваться пушкинским произведением, посвященным Анне Керн? Начать декламировать: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты» - и шляпой ей по морде? Или керном - по милому личику? Придурки, ну у них и шуточки были…

 

14 главка

 

         В зарешеченной тюремной больничке на улице  Лебедева (а не в «Белом лебеде»)  Владимира попробовали попытать по теме заговора. Но из высших и низших милицейских источников выяснили, что никакого тайного сообщества в легендарном соцгородке не существовало, поэтому такой вопрос сняли с повестки (виселицы) дней.  Арестанта для простоты и для государственного удобства посчитали идиотом-одиночкой и водворили в камеру-палату. 

         Это только кажется, что простолюдины-смутьяны ни в чем толком не разбираются и не способны охватить свои же замыслы целиком. На воле верх брало мнение про умеренное в агрессивности бунтарство с призывами об улучшении краснозвездного общества, а не о смене политического строя. Мол, страна распустилась, развинтилась, и ей требуется политический ремонт. О   возвращение Сталина такие вольнопёры как Владимир не фантазировали, но о реставрации сталинизма в СССР люди говорили горячо. Владимир и другие зэка боялись, что как практический отклик на критику  ужесточится тюремный режим. Но, наоборот, к 60-летию образования великого и ужасного Союза была явлена «волюшка сторублевая».

       Зэки называли амнистию «Скачком». Владимир ждал великого экономического прыжка в стране.

       С «Лебедева» вскоре перевезли в «Кресты». Там пробыл с неделю. Потом на автозэке доставили на Московский вокзал, чтобы в «столыпинском» подкинуть до Волхова.

 

     Ах, пирожки Московского вокзала!

                                             Горячие, хрустящие чуть-чуть.

    Как только электричка прибывала,

                   К лоткам вершил  коронный  быстрый путь.

 

  А так же из студенческой общаги

Частенько приезжали вечерком.

       Запомнились начинки: творог, саго,-

    Но лучшая, конечно же, с мяском.

 

  Сегодня автозэк в ночи доставил

Голодных на пирующий вокзал.

     «Столыпин» ожидать себя заставил,

   И в это время каждый зэк мечтал:

 

Одни о девах пьяного вокзала…

                                             Моя мечта особенной тоски:

     Хотелось, чтобы нам толпа бросала

                                            Любимые так мною пирожки.       

     

         Я все забыл, что ложно, что не ложно.

                                            Толпа бы конвоирам  отдала

              Вкуснятину, чтоб дальше, как возможно,

                                            Упрятали за грешные дела.

 

 Ах, Ленинграда жуткие виденья!

                                              Забудь о пирожках и о толпе...

  Но все ж не вызывают  умиленья

          Селедка ржавая с буханкой - на купе.

 

        А в действительности на этот раз увезли аж в тихвинскую следственную тюрьму. И только потом доставили снова в волховскую КПЗ. Уже на суд! Камера почти не отапливалась, еда плохая. Психовали, дурили. Во весь рост, как гигантские столпы, вставали категории добра и зла. Тюрьма-тьма. Ни телевизора, ни кино не надо. При желании события, лица, пейзажи можно отмотать обратно. Быстренько помчались назад мирные улицы Волхова, ДК, ГЭС. Промелькнули ларьки, магазины, гостиница, детская карусель. Кару сей!

        А Димка Стрелков сидел в своей коричневой куртке на темном топчане и ничего не видящим взором уперся в серую щербатую стену. Что там все же узрел: как ползут таракан, танк или вообще таратанк? Владимир медленно, снизу вверх поводил перед его глазами ладонью, пусть думает лучше не о танках, а о Таньках, хотя от размышлений о девках мозг еще сильнее разжижается и сплошной чернухой разживается.

       Парни в камере хорошо дурковали, гнали пургу, травили байки. С придурошным завыванием вещали о болотных и балетных собаках, мол, одна такая выскочила на сцену во время спектакля «Лебединое озеро», и с прихлопыванием рассказывали о клопах размером с черные электронасосы, пьющими красную кровь из последних крестьян. Ходили потерявшие начальную свежесть и градусы и ставшие позднее «сухими» анекдоты о вытекающих из квартирных кранов вермуте и портвейне. Страна пребывала в трансе. Говорили, что зло распространяют НЛО. Производились розыскные мероприятия, и были задержаны - щелк! - подельники Щелокова…

       Владимир оживленно болтал с пэтушником Серегой, который совсем недавно убил с дружками пацана в общежитии. Раз ударил, тот и умер. Розовые пузыри пустил. Они дурачились и, между тем, оба знали, что на следующий день Серегу повезут к прокурору, а убиенного - на белое от снега кладбище. А Серега Володе понравился,

умен был и начитан. Вот и пойми психологию простого сидельца и психологию убийцы.

       Случайных убийц на этапах он видел много, отмечал, как они маются. Но в тюрьме никто никого не жалеет. Все думают только о себе.

        Недавно радовался, что дадут не больше года, но через несколько дней ему и такой срок показался большим.

        Каждый в камере сходил с ума по-своему. И у Владимира имелись свои тараканы (метафорические). Как-то пролитую на топчан водичку посчитал за мини-озеро, за прудик. А уж вообразить или соорудить из крошек белого хлеба чаек и лодочки казалось делом плевым. Но все равно кто-нибудь да осмеял бы, очернил такое романтическое занятие, якобы не достойное уважаемого зэка. Мало ли ведь что можно нафантазировать: золотую рыбку, рыбалку на закате. Летучие, как комары, взгляды проносились по камере, касались артистических лиц арестантов, кусались. Нервозность, мнительность, возможность гибели ощущались здесь во всем! Иногда доносилось поскрипывание, можно было предположить, что потрескивает огонь под топчаном. Сгорят? Тут уже водичкой из мини-озера не потушить. Хватай манатки и ломись из камеры!..

        Володе становилось порой страшно, к тому же сам первым и согласился с непреложным фактом, что он не какой-то герой-бунтарь, который смел и всемогущ, а просто человек с множеством комплексов. Он боялся физической боли, пыток, но вскоре понял, что тюремного срока ему не избежать, ведь тех, кого арестовывают до суда, оправдывают чрезвычайно редко, что изоляция от общества неизбежна. Было, конечно, обидно из-за того, что СССР скатывается в нечто зловешее и не в столь отдаленное, а ему 30-летнему парню приходится из-за критики  соскальзывать по зимним этапам, по тюремному льду в исправительно-трудовую колонию или в зону, чт

обы отбывать срок наказания.

       Страна дурнела на глазах, очень даже характерные аморальные, антисоциалистические  черты и настроения проявились у множества   людей. Они в определенной степени обнаружились и у Владимира, но к счастью настоящей тяги к криминальному образу жизни и к антисоветизму  в нем не имелось, так, предпосылки, накипь. На допросах особо не упирался. Считал, что  имеет право на быстрое саморазо-бла-бла-чение, поскольку по этому «трибунному делу», но не по делам же трибунала, проходил в одиночку.  

       СИЗО -  следственный изолятор мучился и развлекался как мог. Кого-то заставляли, чтобы от зубов отскакивало, заучивать молитву «Отче наш», кого-то на всю тюрягу вопить «Человек - звучит - морда».

Под пафосное суфлирование сладко-горьковского афоризма «Рожденный ползать летать не может» обучали пилотированию с верхних шконок. Володя, словно Змея, прошел здесь тюремные курсы  или спецобуч по заползанию и хитроумному выползанию  из любых ситуаций.

       Шутников хватало. Как-то, еще в «Крестах», питеряк Бык передал через цириков начальству план по  осуществлению инсценировки «Ленин на Финбане». А для спектакля требовался броневик. Чтобы нормально отрепетировать, чтобы всё смотрелось натурально, без фальши  выпрашивалось разрешение направить группу-труппу зэков  на соседский - в двухста метрах от «Крестов» - Финляндский вокзал.

        В той же атмосфере, при той же публике при помощи волевых и силовых методов ради черного юмора разыгрывались те или иные версии судебных заседаний (с зачиткой приговоров) конкретных сокамерников. Как Володя не хотел, чтобы своеобразная очередь (очевидный зэковский беспредел) дошла до него самого.

        Он серьезно настраивался на предстоящий над ним суд и думал, как себя на нем вести. Варианты суда: суд на площади, суд в психоинтернате, суд в нарсуде. «Может, соберется множество народа. Неужто буду мямлить, раскаиваться? Да в чем? Я же говорил правду».

        Политзэк решил суд над собой превратить в суд над брежневской политикой. Сказать, что в экономике провал, что все заворовались… Он надеялся, что у людей с приходом к власти Андропова проснулась гражданская совесть, и его простят,  «скостят». А почему бы не простить, ведь Володю уже хорошенько попрессовали, припугнули, могли (бывают же в коммунистическом, а не в капиталистическом обществе чудеса!) и домой отпустить, взяв расписку о неразглашении, помочь человеку устроиться на работу, ну если уж не инструктором, то инс«трух»тором.

         И все же Владимир подготовил не покаянную, а обличительную речь. Постоянно, днем и ночью, репетировал ее, но только не перед настенными зеркалами, которых в камерах не имелось в целях  личной, а, может, и государственной безопасности.

 

15 главка

 

        17 февраля выдался ясный день. В здание суда Володю почему-то везли не в автозэке, а под охраной в нормальном желто-коричневом автобусе, поэтому он хорошо видел, что творилось на волховской волюшке: заваленные синеватым снегом улицы, далее - завод и другие прокопченные промздания, пребывающие в серых грандиозных коробках без крышек, приплюснутые разномастные овощные и пивные ларьки, горожане двигающиеся или нервно переминающиеся с ноги на ногу на автобусных остановках. Все (не очень настойчиво и не очень озабоченно) жаждали и страждали. Было заметно, что крепчающий мороз пощипывает уши волховчан. Тем не менее заключенный так и рвался из добросовестно натопленного желто-красного салона автобуса хотя бы для того, чтобы с радостным криком соскочить на зимнюю заснеженную землю и нырнуть молодым, бледным лицом в сиреневый сугроб.

        Город казался знакомым и незнакомым. Прохожие   воспринимались с трудом. Перед зданием суда ожидал увидеть толпу народа, все же рассматриваемое дело необычное. Но у двери стояли только два родных брата, Гена и Сергей. Братья были настроены доброжелательно. Конвойные провели в зал. Владимир оглядел помещеньице и не поверил глазам: всего 5 человек! Отец, мать, братья и Фуфанов. Больше никого: ни из публики, ни из свидетелей. Какая уж тут обличительная речь! Спектакль! Не я, а мне спектакль дали. Примерно так же, как Брежнев в День милиции устроил милиционерам «праздник». Нет свидетелей, но имелся адвокат, который по 1 части ст.206-ой просто ни к чему.

         Фуфанов сказал пару предложений, его попросили сесть. Выступила судья Уланова: «Пацаны вы, пацаны, напьетесь и лезете, куда не надо».

         Если бы она эти слова сказала при большом количестве народа, Владимир возмутился бы или попробовал бы возмутиться. Он смотрел с черно-бурой замызганной скамьи подсудимых через не зашторенное, но зарешеченное окно на забеленную улицу. Слабогреющее солнце висело над землей, можно сказать, на соплях, на одном луче… как последняя пуговица на тонюсенькой ниточке.

Упади это солнце-пуговица, и с неба свалятся штаны. За такое хулиганство с особым цинизмом - его под суд, на одну скамью со мной… Деревья парка и даже сравнительно тонкий электрический столб терпеливо держали на своих ветвях и проводах немалую массу снега. Впереди, за парковой аллеей и площадкой, находилась водная станция (может, обледеневшая, как река), ее ограждение с красными кирпичными столбиками в белых рыхлых шапках, узорчатая,   заиндевевшая решетка, промерзшие перила на забеленной и скрипучей деревянной лестнице. Как Володя представил, на противоположном, приземистом, утопающем в сугробах  берегу темнели дома, дощатые бараки, склады. И все-таки не скукой и запустением веяло от них, а полнотой жизни.

        Адвокат Федотова запросила у суда «химию».

        Владимир промямлил (!) последнее слово.

Суд удалился для обсуждения приговора. К Володе подсели родственники. Подбодрили, сказали, чтобы не зарывался. Он спросил:

- Сколько вы за такую тишь да гладь заплатили?

- Нисколько, нисколько, Вова, - скороговоркой сказала мать. - Мы и сами удивлены. Откуда у нас деньги.   

         Мать подала желто-красную литровую трофейную кружку с котлетами. Удивительно, но есть не мог.

         После перерыва судья зачитала приговор. На ней, нахмуренной и пышнотелой, только что не трещала форменная одежда (мантия,  мат и я), толстые пальцы в золотых кольцах, державшие папку с бумагами, вздрагивали. Даже издали было видно, как на шее пульсировала вена. Темные плоские брови собирались куда-то ехать, лететь. На свободу что ли?

         Широко зевнув, заявила, что 62 статью отмели из-за того, что Владимир некогда переболел желтухой. При таких болезнях лечить от алкоголизма да еще тюремными способами не рекомендуется.

         Дали 6 месяцев общего режима. Детский лепет.

         Радостный Владимир распрощался с родителями. Веселенький и окрыленный влетел в камеру.

         Спрашивали: сколько? На пальцах показал -  «шесть».

         Конечно, кто-то купился, переспросил, -  «шесть лет?»

- Шесть месяцев.

         Про него говорили: «Что ему 3 месяца. На одной ноге отстоит».

         Только реалист Клык сьязвил:

- И за два месяца зона может показаться. Запросто, если надо, инвалидом сделают… Вернется снова в свой дурдом, только уже чокнутым.

        Так-то Клык и вся тюремно-исправительная система показала

Володе зубы. Но он ни чуть не оробел. Даже почувствовал, как в нем

забурлила кровь, как она мощно наполнила молодое сердце, как налились силой мышцы, а бледное от пребывания в неволе лицо расплылось в умиротворяющей улыбке. Владимир понял, что пришло спасение, что самые плохие предчувствия не материализовались, что на зоне перетопчется, что еще поживет…

        Отвезли в «Яблоневку» - питерскую, воровскую, беспредельную зону №7. Перед отъездом в нее офицер спрашивал: «Есть ли такие, кто служил МВД или ВВ? Есть ли враги на зоне?». 

        В зоне надо молчать, никуда не соваться и надеяться на «планиду». Если есть «судьба», то и зона не страшна.

        Выдали «фуфаны», кирзачи, спецуху и ватно-тряпичные шапки. Мог устроиться писарем (высшее образование), но уж больно маленький срок. Поэтому и отвели  кандидатуру. При большом сроке его в писари взяли бы и, наверное, имел бы время на творчество. Писарь и писатель…

        Теперь-то Владимир каждый день мог видеть небо (желательно синее) и снег (желательно белый). Изредка появляющееся питерское оранжевое солнце создавало ощущение миража. Зимняя природа,

пусть даже городская, казалась ему восхитительной. Глубоко дышалось. Впрочем, вскоре все сантименты исчезли. Место, где находится зона, называется Яблоновка, дача Долгорукова. Ничего себе дача. Паши по десять часов в день, подчиняйся ворам и не вздумай им дать сдачи. Тоскливо жди дачку-передачку от родителей, которые навалили бы в нее всего, как снега с неба. Да, теперь Владимир каждый день видел снег, иногда красный от пролитой крови во время разборок. Всего насмотрелся, поэтому надолго расхотелось заниматься воспоминаниями…     

         Распределили в 12 отряд, в 127 бригаду. Это была бригада дворников. Владимир всю жизнь был по существу или дворником, или чистильщиком. Такая работа получалась.

         Все отряды помещались в пятиэтажной казарме.

Все было банально: промзона, жилзона, воры, пидоры, локалки, хавка…голодуха…

         На зоне провел 72 дня. Столько же дней продержалась Парижская коммуна. СССР продержался 72 года…

 

 

СТИХИ О ВОЛХОВЕ (в редакции 90-х годов)

 

 

Переезд в Волхов (1965 г.)

 

Не проклиная северные дни

И глушь медвежью матами не кроя,

Направились семьею на огни

Овеянного славой Волховстроя.

 

Накинули мне сразу на лицо

Намордник ли, широкий респиратор.

Еще сильней, чем красное винцо,

Вонял завод-химический новатор.

 

В меня ввалили, проявив «любовь»,

Почти с плотину всяческих таблеток.

О, если бы тотчас взбурлила кровь

В режиме грандиозных пятилеток.

 

Отец решил подзарядить сынков

Энергией истории советской,

Стояли трое грустных сопляков

Перед плотиною

                  с турбиной шведской.

 

Похлопывал по плечикам отец,

Твердя слова

             «Солнцеализм», «Эпоха».

- Меня тряхнуло, папа, наконец.

Я ослабел. Я падаю. Мне плохо.

 

И все ж турбиной всенародной ГЭС

Я был раскручен (подтвердит зевака)

До высоты велесовых небес

И до звериных знаков Зодиака.

 

 

Волховская ГЭС

 

Эта первая ГЭС

Для домов и для домен,

Политический вес

У нее преогромен.

 

Пусть его умалить

Не пытаются ныне

В ходе долгих молитв

Об Израильском  сыне.

 

Если церковь стыда

Как Невеста, то что ли

Звать плотину тогда

Падшей бабой из голи?

 

Да, находится в зе-

леном русле, тоскуя.

Обнаружь КПЗ,

Чтоб вместила такую?

 

Но всему вопреки

Хочет втиснуть блюститель

ГЭС великой реки

В мед-полит-вытрезвитель.

 

Можно все уценить

И масштабно опошлить.

Не спешите цедить

Как сквозь зубы о прошлом.

 

А плотина сама,

Сжав бетонные зубы,

Ждет, чтоб Новая Тьма

Шла скорее на убыль.

 

Не скажу, что на рот

Налагается тряпка.

ГЭС построил народ

Волевого порядка.

 

Подвозили бетон

На огромнейших тачках,

А к открытью - бутон

С карамельками в пачках.

 

Не затем карамель,

Чтобы зубы бетона

Искрошились, измель-

чали к боли до стона.

 

Шла обмывка турбин

По наркомовской норме.

Если Господь тут был,

То одетым по форме.

 

За плотиной – мосты,

Церкви, волости, веси…

Полевые цветы

ГЭС легко перевесят?

 

Слыша пенье небес,

Заповедуй, кто молод:

Принижающий ГЭС

Принижает наш город

 

Возле Волховской ГЭС имени В.И.Ленина

 

Есть у души величественной - дно

И даже плавники - не только крылья,

А нам нести  по жизни все одно:

Что крест Христа, что свастику бессилья?

 

Но выручает ленинский прогресс!

Ведь город Волхов не на промотшибе:

Рождаясь, вырастали возле ГЭС

На алюминиевой ценной рыбе.

 

Потенциал Союза не иссяк.

По берегам не только балаганы.

Пусть нынче не рабочий, а босяк,

Но в воды не швыряю булыганы.

 

А в Мавзолее в яркий саркофаг

Бросали посетители каменья,

Но не пишу про этот громкий факт,

Как некий антикоммунист комедь, я.

 

Пытался замахнуться стулом жлоб,

Но охватил озноб

                 с расстройством «стула».

Однажды посетительница в гроб

Стеклянный из ракетницы пальнула.

 

Им, преступившим красную черту,

Возненавидевшим вождя Союза,

Ровняя глубину и высоту,

Висеть на стенке волховского шлюза?

 

И все же надобно метать икру

И пошвырять камения в плот тины,

Чтоб выбить ильичевскую искру

Из волховской смирившейся плотины!

 

 

Алюминиевые змеи

 1

Я - змея, а есть еще Георгий -

Воин православного копья.

Тычет оным, как во время оргий,

Славу в женском обществе копя.

 

Им удобственно в дыру копилки

Денежки проталкивать, вгонять…

Загасили ГЭС и при коптилке,

Словно в голове вода-опилки,

Библию штудируют опять.

 

Графики покрыл морозный иней,

Сбой в цехах, а выступить не смей.

Но похож струистый алюминий

На ползучих серебристых змей.

 

Их используют в различном виде, 

Оснащая новый самолет,

Что к христовой праведной обиде

Верх над поднебесием берет.

 

Металлурги, выплавляйте, лейте!

И хотя технарь-авиаспец

У ангаров не играл на флейте,

Все же заклинатель да игрец.

 

Это поглобальнее, чем в штате

Индии с названием Пенджаб,

Если запускают лихо - нате! -

Алюминиевых змей и жаб.

 

2

Чтобы не было побед над небом

Волховской Языческой земли,

Покомандовал Георгий с гневом

Сам собой: «Втыкай, вонзай, коли!».

 

В жарких «алюминиевых войнах»,

Как черемуха, замерзла ГЭС.

Выясняют отношенья в бойнях

Орден Суши с Орденом Небес…

 

 Волховская любовь

 

1

Словно бы социализма книги,

Так в клочки изодран Высший  Дух…

Но уже прикрытием интриги

Не кружится тополиный пух.

 

Бомж двумя руками вертит урну,

Как настройку летнего ТВ,

Чтобы город показать по утру

В прежней славе, в чудной синеве?..

 

А пока что ясноглазый вечер

Без бельма цветущих тополей

Волховчан выводит, как диспетчер,

На асфальт проспектов и аллей.

 

Встретились Цветкова, Веселкова,

И поэта наставляют вновь:

«Напиши, Володя, васильково

Про завод, плотину и… любовь!».

 

Получив от мэрии заказик,

Разведу побольше соцчернил.

Ведь желательно хотя бы разик

О любви хорошей сочинить!

 

2

Есть на небесах такая бочка,

Что, ее немного наклонив,

Выплеснет на площадь городочка

Чувства и ласкающий мотив.

 

В глубине любовных половодий

Все-таки  -  пугливость, холодок.

Помнит время вальсовых мелодий

Волхов-пролетарский городок.

 

Помнит провожания в обнимку

Девушки фабричным пареньком.

Вслед фотографическому снимку,

Улыбнешься и вздохнешь тайком.

 

На жлобизм буржуйской желтой нови

Жалостно взрвлаю в стиле ив,

Но юнецкой волхоамкой любови

И теперь на площади разлив.

 

Юность знает и не знает меру,

Ей присущи скромность и эффект.

Вспомним наши клятвы, дружбу, веру,

Свадьбы комсомольские в кафе.

 

Но куда отраднее картины,

Как за ручку с девушкой своей

Направлялся на огни плотины

И к гирлянде ВАЗовских огней…

 

 После Павлова

 

Любит средний обыватель,

Не показывая прыть,

Как задрипанный мечтатель

По округе побродить.

 

Не трусит, но от собаки

Отхватил охочих свойств.

Звякнут крышками сов.баки,

Как в литавры: «Свой он, свой! ».

 

На ногах немытых тропок

Размышляет о стране.

Как плотина, русский ропот

Возводился на слюне.

 

С тополиного обрыва

Видит Волховскую ГЭС

Продвижения-прорыва

В исторический прогресс.

 

Не на подиум во время

Мировых показов мод…

Получил не слабо в темя

Партучебником народ.

 

Вбито столько матерьяла

В эту стройку на века.

ГЭС, как юбку, примеряла

В мыслях всякая река.

 

А вода с мужским названьем

Представляла как штаны.

Слиты с обмундированьем

Производственной страны.

 

Любим тряпочки да сласти

И спешим из-за кулис

О советской доброй власти,

Как собаки, заскулить.

 

Микрофоны и копирки

Для иных, а нам суют

АкаДЕМики пробирки

Под обильную слюну.

 

Выжимал посредством клизмы

Павлов соки кобелей,

Но «инстинкт патриотизма»

Не открыл стране полей.

 

Олух сельщины не промах

Утащить кусман с торгов…

Холодна слюна черемух

На губах у берегов.

 

 Энергояз

 

Когда Москва расширила для нас

Буржуйские прозападные рамки,

Я бросился не в хороводный пляс,

А в поиск Сил для Высшей Перебранки.

 

Как будто под Генштаб арендовал

Окраинный сарай военкомата,

Откуда в ярый Полк, а не на бал

Призвал зверей от змея до примата.

 

Труба завода, словно бы ружье

С подпоркой треугольною-прикладом:

Под стометровое ружье мое

Пришел Сварог с мистическим отрядом.

 

Лес ветви-руки поднял до небес

При обыске, а я, как будто в блице,

Неоднократно побывал на ГЭС

И в Ладоге-языческой столице.

 

Легко «женил», за блеском не гонясь,

Сварога с ГЭС в поэзии наивной,

Стремясь скорей создать «Энергояз»

И «Технояз» свой тракторно-змеиный.

 

Не в склад глухой, не в пункт приема

                                                        втор-

сырья старался превратить стишата,

Но всё: пропеллер, винт, стартер, мотор,

Змея с Медведем - для Победы взято.

 

 Кислятина

 

Вновь ветерок березу треплет,

Скосились школа и сарай.

Скажи, когда, когда окрепнет

Приладожский озерный край?

 

Хоть ветерок развеял дымку,

Не разглядеть другую масть.

Когда опять пойдут в обнимку

Народ и правильная власть?

 

В глобальной нынешней рекламе

Лишь пиво «правильным» зовут,

Чтобы залить в крестьянской драме

Его за ворот, за хомут.

 

Соединенье пива с потом,

Как химреакция, шипит.

Не варят батракам-банкротам

Ни Общий мозг, ни Общепит.

 

На Волхове отключен тумблер

«Туберкулезной» старой ГЭС.

Капитализм в повторе, дубле

Рукой-шарниром сделал «ес!».

 

Чего в ответ, в отмщенье нам-то

Не вздрючить западный народ?

А некто размечтался в авто:

«ГЭС перестрою в пивзавод!».

 

Сдвигая кепи на затылок,

Продолжил планы развивать:

«Не хватит емкостей, бутылок,

Так в церкви стану разливать».

 

Вообще-то церковь «складом крови»

Считают чтящие Талмуд,

И храм безумцу русской нови

Под склад пивной не отдадут.

 

Как выражаются, - не кисло

Буржуйских планов громадьё…

Унынья облако нависло,

Вжимая в грунт село мое.

 

Дуй, ветерок. Пусть стонет ива

Еще печальней и грустней,

Ведь здесь разит не только с пива

Балтийско-разливанных дней.

 

А после первых снегопадов

Повеет, смрад бы не возник,

От гастербайтерских отрядов

И от училок привозных.

 

 

Волховский радист

 

С пресс-центрами особыми

Языческий агент

Связался за сугробами

Морзянкою в момент.

 

Радировал по рации

Кодированно «СОС!

Процессом генерации

Командует Христос!».

 

Связист-радист-механик я

Из пламенных ВС,

А мне в ответ - мигания

Магических небес.

 

Пищит в догадках рация…

Выстукивай, агент,

Что Электрофикация -

Небес Эксперимент!

 

В полях, снежком прибеленных,

Антенна, как росток.

Единыжды - при Ленине -

Прибрали водный ток.

 

Церковное Крещение

Теперь и в давний год

Для многих посвящение

В Оккультный Орден Вод.

 

Упали крупно снеги... и

Был загнан в реки Род.

Вода макроэнергии

Из русичей берет.

 

Из нас изьятье ширится

Энергии и сил,

И я в показе Силищи

Исподнее смочил...

 

Зима змеи

 

Змеиный путь не усыпайте розами,

А то змея защитно зашипит

И обогнет жарою и морозами

Цветы, чтоб не цепляться за шипы.

 

Я тоже самое зимою делаю,

Мне страшен зашипованный цветок,

Оброненный в снега девицей квелою,

Ведь, наступая, попаду под ток.

 

Замучен всевозможными уколами

Советских и теперешних годов,

Допросами, битьем и протоколами

Да мягкими решеньями судов.

 

Процессы были краткие и долгие,

Брюнеточка, водившая пером, -

За это  нареченная «Георгием»,

Задела подсудимого бедром.

 

Не повели меня на электрический -

Весь в розах - роковой, разящий стул,

И без него в сезон катастрофический

Истрясся весь под многоваттый гул.

 

Ходил в диэлектрическом жилете я,

Но в нашем Волхов-ГЭСвском краю

Энергию провел в тысячелетия

Через себя и страшную змею.

 

Чубайсу с пересмешниками рыжими

Условия поставлены опять:

Ни розами в шипах, ни пассатижами

Змеиные пути не усыпать.

 

Великий Город

 

1

Звучно в Званке, звонко, без раскачки

Взялась за великое страна!

Не сползал бетон с небесной тачки,

Где бы за колесико - луна.

 

Вредная она - извечно против

Русофилов-огненных сынов.

Солнцебоязливо, слепо крот ив

Подрывал слезами крепь основ.

 

Но трудились с ярым фанатизмом

Сотни волховчанок, волховчан.

Забеременел социализмом

Даже белый званковской кочан.

 

А лопата, тонка, плоскогруда,

Посекундно, не треща о том,

Доблестно раскидывая груды,

Вновь обзаводилась животом…

 

Вместо разведения плотвичек

Замелькали тысячи лопат,

Кирок и рабочих рукавичек,

Что по форме с рыбами впопад.

 

Показавшие плотине дулю,

А лопату – в воду, чтоб плыла,

Сеткою морщин ловили пулю

Из глубин ружейного ствола?

 

Возле стройки с удами винтовок

Расставлялись парни из ЧК

К страху тех, кто время подготовок

Тратил, чтобы Маркса изчихать…

 

2

Привлекались ближние соборы:

Лишь «зареченский» крестом златым

Стал мешать цементные растворы,

А другим, вредительским,  – сык-тым.

 

Азиатчина. (Чего тут скажешь?)

И масонство, и еще кой-что:

Самолетами снималась тяжесть

Плит небесных этак лет на сто.

 

Городок, где стали алюминий

Выплавлять с подключкой к близкой ГЭС,

Оказался электронной миной

Для церквей страны и для небес.

 

Это самый анти-анти…- город.

Он античен сущностью своей.

Здесь преодолели стужу, голод

И отсталость первых двух «Россей».

 

Вместо ангелков былого века,

Возводя заводы и мосты,

Строили еще и Человека

Умственно-телесной красоты.

 

Здесь бурлили воды соцкультуры,

И у волховчанина в пример

Виделось в буграх мускулатуры

Мощное названье «СССР».

 

3

Покупались в славе, словно в «байне»,

Так пометил баню говорок.

Даже от Мироновича в тайне

Строился Оккультный городок.

 

Вблизости с языческой столицей -

Ладогой  - и градом на Неве,

Спроектированный за границей,

Дым подал на завтрак синеве.

 

 

Не шустрил слугой-официантом,

Не сбивался с ног -высоких труб-

Наш завод, считавшийся гигантом,

Нрав которого гудошно-груб.

 

Но, конечно, для богов-проглотов

Стол небесный и округлый стал

Накрывать из сотен самолетов,

У которых волховский металл.

 

С пищею идейной вышла лишка,

Но валить не станем на еду…

Этот Город - кнопка, тумблер, фишка -

Был вкрапленным в свастику, в звезду.

 

Словно Троцкий в Мексике, где местью

Найден средь языческих скульптур,

Этот городок явился вестью

Главных исторических культур.

 

Если помнишь перед Званкой сопку,

То через нее линейно шли,

Будто бы через распред.коробку,

Силы Поднебесья, Вод, Земли.

 

Виртуальный столп в ночной подсветке -

Не знаменье бога, а Рычаг,

Но не в силах мне-мальчонке, детке

Сдвинуть было, хоть налег, «наляг».

 

Это центр энергий и религий,

И скажу, что неслучайно тут

«Засветился», может, не великий,

Но приметный инженер Талмуд.

 

Этот город обошли фашисты

Стороной, не смея разрушать?

Все здесь: металлурги, журналисты, -

Под присмотром Берий и Рушайл…

 

4

Не Четвертый Рим, но, может, Римик…

Но превыше корпусов и труб

Появился стометровый Химик -

Призрак временной без глаз и губ.

 

Помним комиссара с револьвером.

Этот с колбой вышел на простор,

Чтобы над заводом, ГЭС и сквером

Расплескать забвения раствор.

 

На Доске завода список плотный

Авангарда пролетарских сил.

Не в 70-х ль дождь кислотный

Многие фамилии стравил?

 

Стройки дались нам через мозоли.

Полночь голосила, как главбух.

Появились вдруг аэрозоли

Нейтрализовать Рабочий Дух.

 

Нахимичил средство против Пота,

Дурь добавил в Красное вино.

Свертывалась славная работа

Лентой хроникального кино.

 

Появились жидкости и гели

Разьедающе-идейных свойств,

Что блестяще вычистить сумели

Имена и номера  промвойск.

 

Как бутыль, где моющее средство,

Засверкала церковка в краю,

Чтоб забыл скорее школу, детство,

Юность комсомольскую свою.

 

Замуровывали списки в нишу,

Но когда от «Високосной» пьян,

Чудится: по Волховстрою пишут

Имена древнейших египтян.

 

Устье Волхова и устье Нила.

Пирамиды, ГЭС, курганы, сфинкс…

Нами правит дьявольская сила.

Снова наступило время Икс.

 

5

Волхов скоро вдарит юбилеем

И вином банкетным по мозгам.

За столом Историю «заклеим»

И устроим скандалистский гам?

 

Я в цилиндр буржуйский, словно в рупор,

Проломив изящнее дыру,

Вспоминая пролетарский юмор,

Многое правдиво проору.

 

Местным торгашам и камарилье

С их вонючей рыбьею икрой

Стану долго повторять фамильи

Тех, кто потрудился как герой.

 

Под звучание речей да вальса,

Что кругами вынес из невзгод,

Все же вспомним: тяжело давалось

Возводить плотину и завод.

 

 

 

Дата публикации: 10 октября 2018 в 23:14