8
168
Тип публикации: Совет

Парк разбили на окраине города, по высокому берегу смирной речушки. Когда-то здесь высились городские стены; смотровые башни нависали над тихой водой, часовые вглядывались в тёмную глубину. Инга слышала жуткие городские байки о том, что некоторые не возвращались. Говорили, что их уносила река, но все говорили по-разному: одни верили в духов, что живут на речном дне; другие – в суровость командующих, жестоко каравших всякого, кто засыпал на посту. Как бы там ни было, старая крепость давно сравнялась с землёй, унеся с собой и древние тайны, и кости защитников. Бабушка говорила, что, когда сажали деревья – рябины, осины, вязы, – редко находили даже небольшие обломки.

В бабушкином фотоальбоме – тяжёлом, в бархатной зелёной обложке – хранились нечёткие чёрно-белые снимки. Бабушка на них не старше сегодняшней Инги. В тёмно-сером пальто (сама утверждает, что в коричневом и что под ним – школьное платье с чёрным фартуком и комсомольский значок) и вязаной шапочке, с саженцем в руке, она смущённо улыбается, глядя в объектив. Фотоаппарат, на который снимают бабушку, всегда представляется Инге громоздким: на трёхногом штативе, с длинным плащом из тёмно-синей ткани. Из него, говорят, вылетит птичка, и все – и бабушка, и её школьная подруга Зинка, письма которой лежат в бабушкиной жестяной коробке с росписью под хохлому, и синеглазый Костя Воробьёв (на фотографии глаза у него серые, но Инга верит бабушке на слово), и другие девчонки и мальчишки, весь бабушкин класс – оборачиваются к фотографу, немного растерянные, немного взъерошенные – подростки в ожидании чуда.

На фотокарточках бабушка тоненькая, как только посаженное деревце, с гладким, точно юные листья, лицом. Кажется, она вот-вот рассмеётся, подхватит Зинку под руку, и они запляшут – когда маленькая Инга капризничала, бабушка кружилась с ней по гостиной, напевая что-то бойкое, с присвистом и улюлюканьем. Иногда Инга задумывается, какой был у бабушки-девочки смех. Наверное, как в старых фильмах: озорной и громкий.

Лето в тот год было тёплое. Бабушка часто гуляла в парке: то с подругой Зинкой, то с Костей Воробьёвым – ведь это наш парк, говорила она, мы над ним шефствуем. Деревья тянулись вверх, посылали приветы спутникам, заполнявшим орбиту. Бабушка надевала платья в горошек и туфли на каблуке. Деревья растили крону, становясь похожими на маленьких львов с пышными гривами, – бабушка заливисто смеялась, встряхивая остриженными под каре волосами. Костя Воробьёв держал её за руку, когда они возвращались с танцев. Когда шли на танцы, тоже держал. И всё смотрел, смотрел: в искристые карие глаза (они не выцвели и к шестидесяти), на вздёрнутый нос, на рассыпавшиеся по плечам веснушки – будто боялся, что бабушка ускользнёт, растает в вечернем тумане, точно речная фея.

В зелёном альбоме живёт бабушкина юность: синеют глаза Кости Воробьёва, белым цветут гвоздики.  Бабушка доставала его с полки, смахивала пыль с обложки, с опаской перелистывала страницы. Руки – морщинистые, узловатые – заметно подрагивали; так бывает, когда касаешься чего-то хрупкого, невосстановимого. Бабушка касалась памяти о том, во что уже с трудом верится.

Кора парковых деревьев напоминает бабушкины руки. Инга прижимается к ним щекой.

Костю Воробьёва река унесла в марте. Тогда они – Костя, бабушка, Зинка – кончали десятый класс, готовились к выпускным экзаменам. На весенние каникулы уходили шумно: последние каникулы в школе, дальше институт, взрослая жизнь – гуляй, пока гуляется. Вернулись притихшие. Когда директриса объявляла, что «ученик 10 «А» класса Воробьёв Константин трагически погиб, провалившись под лёд», десятый «А» уже знал. Стояли, понурившись, не глядя друг на друга, на директрису, на враз угомонившихся восьмиклассников. Смотрели в пол, изредка кося глазами на бабушку. Она одна не опустила головы. Стояла и смотрела поверх голов одноклассников – со стороны казалось, что в пустоту. Инга была уверена: бабушка смотрела в сторону парка.

Инга стоит на высоком берегу реки – там, где раньше чернели зубцы крепостной стены, а теперь шелестят серебристые вязы. Берег напротив – пологий, поросший лесом. Из-за него и построили когда-то высокую стену. Зимой реку можно перейти по льду. Бабушкин отец был охотником, ходил в лес на лыжах. В год, когда он не вернулся, бабушке исполнилось десять. Его тоже забрала река, шепчет Инга, уткнувшись носом в изломанную кору.

В декабре они приходили в парк считать снегирей. Костя Воробьёв говорил, так можно предсказывать грядущий год: чётное число – к добру, нечётное – к худу. Бабушка не помнит, сколько снегирей они насчитали в ту зиму. Бабушка пишет выпускное сочинение, сдаёт экзамены, уезжает из города – прочь от чёрной реки, парка-недоросля, солёных кошмаров. Бабушка заканчивает институт. Выходит замуж. Возвращается в город. Потому что бабушкиной маме тяжело одной. Ей чудится скрип лыж за окнами и голос мужа, но, когда она обувает калоши и выходит за порог, во дворе пусто; только деревянная калитка скрипит, раскачиваясь на ветру, и метель выводит тоскливую песню.

Инга никогда не видела живых снегирей. Красногрудые птицы давно перестали летать в город. Может быть, они прячутся в лесу, но в лес, через реку, не ходит никто из её семьи. Инга не верит в приметы и ненавидит считать. В аттестате об основном общем образовании у неё тройка по алгебре, потому что в девятом классе все вокруг что-то считали. Сколько послать телеграмм, сколько заплатить батюшке, сколько человек пригласить на поминки... А считать нужно было, сжимает зубы Инга, совсем другое. Сколько бабушка жила без Кости Воробьёва. Сколько Инге предстоит жить без бабушки.

Бабушка умерла в октябре. Торжественно-тихо – так в безветренную погоду с деревьев облетает листва. Два раза в год – в октябре и в апреле – Инга приносит на кладбище  белую гвоздику. Опускает её на ещё не осевший холмик и долго стоит, опершись на ограду. Смотрит на фотографию – цветную, особенно яркую на сером граните. Вспоминает, как бабушка улыбалась – одним уголком рта, – как недоверчиво щурилась при виде всего нового: телефона, цифрового фотоаппарата, mp3-плеера. Плеер старенький. Его подарили Инге, когда она шла в пятый класс. Сейчас такими никто не пользуется, поэтому на Ингу смотрят с недоумением. Инга носит плеер вместо креста, потому что в его памяти хранится бабушкин голос – почти живой, только очень далёкий. Инга боится, что однажды плеер выйдет из строя.

Инга достаёт из рюкзака жестяную коробку с письмами. Под цветастой крышкой – стопка листов, исписанных некрупным каллиграфическим почерком. Бабушкина подруга Зинка в школе была отличницей, любила чистописание, шефствовала над малышами. Инга смотрит на тёмную воду, не отражающую её лица; что толку, если бы отражала? опавшие листья устилают реку сплошным ковром, только посередине тянется узкая водная колея. Если река питается чужими жизнями, думает Инга, на тебе, получай! Зинкины письма трепещут на ветру, рвутся из девичьих рук. Инга бросает их в воду пачками: они уже никому не нужны, ни бабушке, ни самой Зинке – та ненадолго пережила подругу. Зато, смотри-ка, целая жизнь на линованных страницах, синие чёрточки, фиолетовые чернила, да и, поди, не одна – не об одной себе рассказывала Зинка в письмах. Ешь, ешь, давись! Инга переворачивает коробку вверх дном, ветер подхватывает листы и несёт их к реке.

Теперь отражение покрывают ещё и письма. Инга глубоко вдыхает, но вместо крика всё равно выходит шёпот. Верни Костю Воробьёва, шепчет Инга. Верни бабушкиного отца. Река вздувается капюшоном кобры. Инга уходит с берега, не оглядываясь.

Дома Инга достаёт бабушкин альбом, водит пальцами по снимкам, что-то бормочет. На последних страницах, которые помнит пустыми, находит цветные фото. Не верит. Листает, почти не рассматривая, потому что слишком хорошо помнит. Сама снимала, классе в восьмом, на «мыльницу».

На фотографиях – выросший, вошедший в силу парк, и бабушка, которая его сажала. Бабушка улыбается из-за осиновых ветвей. Бабушка с гроздью рябины на ладони. Бабушка обнимает Ингу, Инга, взъерошенная, глядит в объектив, растерянно улыбаясь, – подросток в ожидании чуда.

В декабре в город возвращаются снегири. Инга замечает их не сразу: она ходит ссутулившись, не глядя по сторонам. Но однажды кто-то тихо говорит другому: «Смотри, снегири». Инга поднимает голову. Снегири скачут по веткам рябины. Их алые грудки сливаются с кистями ягод.

Река вскрывается в марте – неожиданно бурная, шумная, она затапливает пологий склон, подбираясь к лесу, отступая от города. Газеты обещают фонари и скамейки в парке. Для этого, возможно, придётся вырубить часть деревьев. Инга хмурится, прячет лицо в воротник. Скоро выпускные экзамены. Все каникулы она, как на иголках. В этот год река не уносит никого.

Когда в апреле Инга приходит на кладбище, из-под сошедшего снега белеют две гвоздики. Инга кладёт между ними третью. Смотрит на фотографию. В кладбищенской часовне запевают колокола. 

Дата публикации: 11 октября 2018 в 12:54