47
503
Тип публикации: Совет
Рубрика: сказки

 

Жила-была Амёбушка. Жила, как многие: засыпала, просыпалась, ходила в магазин и на работу. Была, тоже как многие: уставшей и рассеянной. До работы - поменьше уставшей, а после – побольше. Она не раз собиралась на пенсию, чтобы отдохнуть, но всегда передумывала: «Ах, нет! Они не смогут без меня».

Работала Амёбушка в библиотеке смотрителем поэтов. Там она была Еленой Виленовной. И в других местах тоже. Амёбушкой же её называли только два человека – Мамусик и сама Амёбушка. Первая – из вредности, вторая – из-за Мамусика.

- Посмотри, ну посмотри на себя, - скрипела Мамусик из глубин любимого кресла. - Разве я придумываю? Амёбушка ты и есть, самая настоящая! Только усиков не хватает. Или жгутиков, уж не знаю, что растёт у этих одноклеточных.

Амёбушка не спорила. Что поделать, если действительно похожа на картинку из учебника биологии? Фигура её, например, от гладко причёсанной головы плавно расширялась к бёдрам, а от бёдер опять сужалась к стоптанным коричневым туфлям. Очень симметрично и по-своему мило, но совершенно амёбно. И вся Амёбушка была мягкая, колыхастая, как желе в формочке. Бледная и почти бесцветная – что глаза, что губы, что волосы – вроде есть, а сразу не разглядеть. От этого знакомые иногда забывали с ней здороваться, а мужчины не уступали место в трамвае.

Зато поэты с работы щедро воспевали Амёбушкину невзрачность. Чтобы сделать ей приятное. Ведь она подклеивала их переплёты и аккуратненько затирала пятна на страничках шершавым ластиком. Больше всех старался Александр Сергеевич. Это после того, как Фёдор Иванович Тютчев дразнилку про него сочинил: «Вышел Пушкин на опушку, на Дантеса поднял пушку, раз-два-три-четыре-пять, некому стишки писать». Михаил Юрьевич Лермонтов так хохотал, что с обложки его подарочного издания осыпалась позолота. Наверное, радовался, что это не про него написали.
Амёбушка тогда Фёдора Ивановича сильно стыдила, потому что обижать товарища – недостойно великого русского поэта. Правда, Александр Сергеевич тоже в долгу не остался и сразу придумал ответную дразнилку, но после этих Амёбушкиных слов в ход её пускать не стал. Потому что – Великий и Достойный.

- Дурында! Сколько можно носиться с этими капризными виршеплётами?! – недоумевала Мамусик. – Что они тебе, дети малые? Или родственники?
- Дети, - застенчиво улыбалась Амёбушка. – И родственники.
- Я твой родственник! Я! – раздражалась Мамусик и начинала нервно кружить по комнате.

Мамусик хоть и старенькая, но крепкая и грозная, только ноги у неё совсем обленились. Пришлось завести специальное кресло на колёсах. Теперь, когда она прибывала в сварливом настроении, Амёбушке приходилось туго. Кому понравится то на диван запрыгивать, то на стул или тумбочку, чтобы не быть задавленной. Или бегать за Мамусиком и подхватывать летящие с полок цветочные горшки, вазочки и разномастных фарфоровых котиков. А потом всё равно куда-нибудь запрыгивать.

В тёплое время года было полегче: Мамусик целыми днями торчала на балконе и приносила людям пользу. Например, щедро и громко делилась способами наладить отличное пищеварение, отмотать назад показатели электрического счётчика или засунуть в мусоропровод старую новогоднюю ёлку. Мамусик помогала соседям искренне и бескорыстно. А им почему-то не хотелось беседовать. Они почему-то пугались, сутулились и торопились домой. Мамусик кричала вслед, но напрасно. Из-за этого Мамусик расстраивалась.

- Нет вокруг благодарности и добродетели, - жаловалась она случайно залетевшему на балкон воробью и переставала творить добро. То есть творила, конечно, но по-другому. Для этого Мамусик держала под рукой рогатку и увесистый том басен поэта Крылова.
- А что делать? Мир полон страдания, - вздыхала Мамусик.
Она вырывала страницу, одну из тех, на которых у поэта Крылова была мораль, задумчиво её жевала, а потом отправляла твёрдый катышек в беззащитный затылок какого-нибудь соседа. Или соседки. Хорошее дело рогатка – раз, и спрятала, будто и не было. А сама сидишь себе, ручкой машешь: «Здра-а-авствуйте! Как поживаете?» И все сразу вежливые, заинтересованные. Великая сила печатного слова, как говорит Амёбушка.

Когда Амёбушка увидела изрядно похудевший басенный томик, то даже всплакнула:
- Мамусик, я же Ивана Андреевича тебе почитать принесла, а ты что сделала? Бедный, бедный мой, совсем отощал!
- Чего бедный-то? – отмахнулась Мамусик. – Лишний вес никого не красит. Пусть спасибо скажет.
Амёбушка прижала книгу к груди и бросилась вон, позволяя слезам жемчужно падать на кружевной воротничок рабочей блузки.
- Беги, спасай своего умника! – закричала Мамусик с балкона. – Дурында!

С этого дня Амёбушка книги домой не приносила, а Мамусик делала вид, что ей это всё равно.

Осенью зарядили дожди, сидеть на балконе стало неинтересно – что толку караулить унылый пустой двор? Воробьи - и те попрятались. Читать Мамусику было нечего, телевизор барахлил, Амёбушка пропадала на работе. От скуки Мамусик придумала устанавливать скоростной рекорд. Хорошо, что в квартире длинный коридор, прямой и широкий. Колёса вертятся, спицы блестят, обода скрипят, паркетные дощечки дыбятся и пощёлкивают, ветер бьёт в лицо и отбрасывает назад седенькие кудельки – счастье! А потом соседи снизу приходят жаловаться на грохот, почти в гости, и это тоже прекрасно.

- Мамусик, ну пожалуйста, умоляю тебя, перестань! – страдала Амёбушка в свой выходной.
- Береги-и-ись!!! – неслась по коридору Мамусик.
- Это невыносимо! – Амёбушка приложила ко лбу капустный лист, потом уксусный компресс, но легче не стало. Стало только хуже от нестерпимого кислого запаха. Тогда Амёбушка улучила относительно безопасный момент и выскользнула из дома, чтобы не сойти с ума.

Золотая осень закончилась, поэтому любоваться на улице было нечем. Амёбушка пару раз прошлась по двору и промочила ноги. И руки у неё промокли, и голова под мохеровой береткой тоже промокла, особенно внутри носа.

А в библиотеке хорошо. Тепло, светло, лестница мраморная с гнутыми перилами, матовые светильники, длинные коврики-дорожки винного цвета. И поэты. Скучают, наверное, в читальном зале, или с прозаиками ссорятся. Им это даже весело. А вот тем, кто одновременно поэт и прозаик, иногда трудно приходится. Александр Сергеевич всегда на стороне рифмы, а Михаил Юрьевич наоборот. «Я, - говорит, - Печорин сегодня, и не меньше. Подавайте сюда вашего малохольного Онегина, поглядим, кто какому времени герой!» А остальные знай себе подначивают. Особенно Иван Алексеевич Бунин. Скажет что-нибудь едкое и прыг в картотечный шкаф, поди его там отыщи.

«Вот бы в библиотеку сейчас, - загрустила Амёбушка. – Так ведь закрыто».
А во дворе холодно. А дома Мамусик бедокурит.
«Поеду! В ноги сторожу кинусь, умолю хоть на часок пустить! Решено!»

Амёбушка засеменила к остановке, а там вскарабкалась в шаткий трамвайный вагон. И даже место свободное для неё нашлось. Села она у окошка, стала на пейзаж смотреть и в карете себя представлять. И тут… странно, будто ползёт кто-то за ухом. Муха?
- Кыш – не глядя отмахнулась Амёбушка.
Вот настырная!
- Кыш! Кыш отсюда!
Амёбушка дёрнулась и резко обернулась. Нет никакой мухи, только поблёскивает розоватая лысинка пассажира, что спиной сидит. Невозмутимая такая, солидная.
«Почудилось», - успокоила себя Амёбушка. Но не прошло и пяти минут, как за ухом снова защекотало.
- Неслыханно!

Амёбушка привстала и оглядела салон в поисках мухи. По стёклам ползли извилистые ручейки дождевой воды, по стенам и потолку – густые тени, а больше никто не по кому не ползал. Пассажиры чуть покачивались на местах в такт перестуку колёс, кондуктор – возле первой двери, а водитель за рулём. И все они не замечали Амёбушку. «Надо купить валериановых капель, буду принимать. И Мамусику в суп добавлю», - подумала Амёбушка, пробираясь к выходу.

«Как я могла? Как? Я ведь взрослая культурная женщина! Ай-ай-ай…», - сокрушалась Амёбушка. Потому что сторож открыл дверь, поздоровался, понимающе хмыкнул, а в библиотеку не пустил. И правильно сделал. Разве такое позволительно без сменной обуви? Глупая безответственная Амёбушка. Дурында.

Пришлось идти в ближайший магазин за булочкой и полиэтиленовым пакетом. Булочку Амёбушка щипала двумя пальцами и отправляла в рот. А пакет постелила на скамейку в сквере, чтобы было не слишком мокро сидеть. Хорошо, дождь перестал, и только редкие тяжёлые капли иногда падали с каштановых веток Амёбушке на беретку и за шиворот. Да что-то неприятно ползало за ухом.


В этот раз Амёбушка не стала говорить «кыш», вместо этого она стремительно повернулась и ловко ухватила надоедливую муху. Нет, не муху! Перо! Самое настоящее павлинье перо!
- Ой! – пискнул кто-то и отпрыгнул в ближайшие кусты.
Если бы сейчас было лето, то этому кому-то удалось бы спрятаться. А теперь, когда листва облетела, он отчётливо угадывался за частыми, но голыми прутиками.
- Я вас вижу, - строго сказала Амёбушка. – Как вам не стыдно тыкать пером в незнакомую женщину?
Она покрутила перо перед глазами - обыкновенное, блестящее, с переливами. Понюхала: странно, будто яблоком пахнет. Тронула языком и ничего не почувствовала.
- Вот сломаю его сейчас, будете знать! – пригрозила Амёбушка.
- Не надо. Я вас очень прошу, не ломайте. Я всё объясню, хорошо? – жалобно попросил кто-то и опасливо вышел на аллею.

Перед Амёбушкой стоял невысокий дяденька с печальным лицом. Редкие белесые прядки уныло свисали на лоб, кончики бровей были трагично опущены, уголки губ тоже, плечи поникли, а великоватый серый плащ неприкаянно болтался на них, как на вешалке.

- Ох, не делайте этого! - испугалась Амёбушка, глядя на голые дяденькины ноги с худыми икрами, что вызывающе торчали из-под плаща. Ну как голые? Резиновые боты на них были, а штанов не было.
- Чего не делать? – насторожился дяденька.
- Не распахивайте плащ! Я приличная девушка и обязательно упаду в обморок. А тут всё-таки грязно, - чуть подумав, добавила она.
- Вот ещё, - дяденька немножко обиделся. – Стану я ерундой заниматься.
- Станете! Потому что вы маниак! Вы зачем под плащом неодетый? Чтобы барышень пугать.
- Никакой я не маниак, я - мэр! Мэр города! Не верите? – дяденька вытащил из кармана смятый листок и протянул Амёбушке: «Потерялся мэр! Невысокий, худощавый, грустный, одет не по погоде. Отзывается на Антона Петровича. Всем нашедшим обращаться по телефону…» и дяденькин портрет в придачу.
- Я сегодня весь день такие бумажки со стен срывал, с витрин, и с остановок ещё. Но наверняка где-то остались, – Антон Петрович горестно вздохнул, постелил листок о розыске на лавочку и присел рядом с Амёбушкой. – Это всё Мамочка. Стань, говорит мэром, у тебя хорошо получится. Я и согласился, даже не думал, что меня выберут. Вот вы за меня голосовали?
- Нет, - призналась Амёбушка. – Я больше поэтами интересуюсь.
- Ну, хоть вы – нет. А другие – да. И стал я в городе главным человеком. Оно, конечно, почёт, но вы не представляете, какая это скукотища. Целыми днями только и делай, что подписывай разные бумажки и для газеты фотографируйся. Замучился я, взял выходной и рванул на дачу. А там ко мне пришёл, знаете кто?
- Кто?
- Малиновый слон, – громким шёпотом выдохнул Антон Петрович в самое Амёбушкино ухо.
- Слон? – эхом повторила она.
- Слон! Вот так запросто открыл дверь, зашёл в дом, уселся на табуретку и стал конфеты из вазочки лопать. А как все съел, поднялся и говорит: «Я тебе, Антон Петрович, павлинье перо принёс. Фенечка выбросила за ненадобностью, а оно хорошее, жалко, что просто так пропадает». Сунул мне в руку перо это и прыг в окно, так и выломал раму вместе со стёклами. Я с тех пор совсем покой потерял, всё думал, что с пером делать. А потом, представляете, понял! Вот прямо озарение, для чего оно нужно.
- И для чего же?
- Щекотать незнакомцев!
- А говорили, что не маниак, - Амёбушка разочарованно покачала головой.
- Нет, вы не понимаете! Только представьте, целыми днями я подписываю глупые мэрские бумажки – документы всякие, приказы, служебные инструкции, да? А радости от этого и нет никому. Зачем так жить? Я хочу, чтобы люди улыбались. Это ведь хорошо?
- Хорошо, - согласилась Амёбушка.
- Вот! И поэтому после работы я шёл не домой, а гулять. Присматривал грустного человека, незаметно щекотал его павлиньим пером, и он улыбался. Вот во всё лицо улыбался! Я сейчас покажу!
Дяденька вскочил с лавочки, повернулся, и тут Амёбушка разглядела смутно знакомую лысинку.
- Ага! – воскликнула она. – Это вы в трамвае со мной ехали, и уже там ко мне привязались!
- Да, - признался Антон Петрович и снова погрустнел. – Вы были такая печальная.
- Вы тоже не слишком весёлый, - едко заметила она. – Да ещё без штанов.
- Ах это? Это тоже из-за Мамочки. Она узнала про моё увлечение щекоткой и сказала, что мэру так себя вести не подобает. Заперла в комнате для перевоспитания и одежду забрала, чтобы не сбежал. Но я всё равно сбежал. А плащ и боты мне один добрый бездомный подарил. Очень удобный плащ, жаль только не слишком тёплый.
- А знаете, - Амёбушка тоже поднялась со скамейки, подошла Антону Петровичу и посмотрела прямо в глаза, а он вдруг подумал, что ей замечательно подходит мохеровая беретка. – Знаете, я вас понимаю.
- Правда?
- Правда. Потому что у меня есть Мамусик. Она не заставляет меня быть мэром, но недавно сжевала половину басен Крылова.
- Ох, - только и смог сказать Антон Петрович.
- Но вы не волнуйтесь, теперь всё будет хорошо, - пообещала Амёбушка и отважно протянула ему половину сладкой булочки.

На следующий день Амёбушка так и порхала по читальному залу библиотеки. Она и сама не понимала, отчего вдруг стала невесомой внутри и разрумяненной снаружи. Может, магнитные бури какие-нибудь? Амёбушка слышала, что бури эти – частое явление, и могут приносить бессонницу или изменять артериальное давление, например. А вдруг они завихрились где-то за краем науки и повлияли на давление неба, которое исправно прижимает людей к земле, а теперь ослабло? И все стали немного воздушными и ветреными? Как бы там ни было, а хорошо сегодня дышится книжной пылью, легко и вкусно. И мечтается хорошо, и работается.

- А что это с Еленой Виленовной приключилось? Здорова ли голубушка наша? – удивился Фёдор Иванович Тютчев.
- Ясное дело - что, - с нажимом на «что» хмыкнул Сергей Александрович Есенин. Он всегда как-то так многозначительно и немного обидно намекал самыми простыми словами.
- Ой, можно подумать такое ясное, - не поверил Михаил Юрьевич Лермонтов. – С дамами никогда ничего не понятно, они многолики и обманчивы.
- Так и сияет, и струится негой, - поделился мнением об Амёбушке Александр Сергеевич Пушкин. И потребовал перо, чтобы свои наблюдения записать стихотворно.
- Перо! Подайте сюда перо! – закричали поэты.
Амёбушка словно очнулась и растеряно моргнула:
- Какое перо? Павлинье?
- Помилуйте, - важно пригладил бакенбарды Александр Сергеевич, - простое гусиное. И чернил. Сочинять буду. Вы сегодня мне краше музы.
- Ах, да, конечно, сейчас, я только… - залепетала Амёбушка, сбилась, бессильно опустилась на стул и задумалась.

Антон Петрович. Такой милый, такой ранимый, а Мамусика не испугался. «Сударыня, позвольте представиться», - галантно поклонился он, стоя на растрёпанном коврике в Амёбушкиной прихожей. Мамусик царственно подъехала в кресле на колёсах и уставилась на его беззащитные ноги. «Поэт?», - подозрительно осведомилась она. «Не совсем, - замялся Антон Петрович, - по образованию я – учитель астрономии, а по призванию – даритель улыбок». Мамусик заметила, что лучше бы он был сантехником, потому что в ванной труба прохудилась. Тогда Антон Петрович деловито закатал рукава плаща и велел показать ему течь. «А чай? Вы же продрогли, надо срочно пить чай!» - всполошилась Амёбушка. «После!» - вежливо, но твёрдо отказался Антон Петрович. Мамусик одобрительно хмыкнула, шикнула на Амёбушку и предложила гостю набор разводных ключей. И хотя они не понадобились – Антон Петрович по мэрски что-то подпёр палочкой, где-то заткнул тряпочкой, как-то обмотал верёвочкой – Мамусик осталась довольна.

Потом пили чай и беседовали. Желая сохранить инкогнито, Антон Петрович нафантазировал, что одежду у него отобрали хулиганы. Мамусик и Амёбушка тут же отправились к пузатому платяному шкафу и отыскали для него штаны и кофту. Штаны спортивные, вполне приличные, но розовые. И кофта очень даже новая, тёплая, из ангоровой пряжи, с бантиком у горла. А ничего другого не нашлось. Антон Петрович сказал, что ему всё это замечательно подходит, и Амёбушка согласно закивала. Может быть, подходило не так уж, но и не портило, не приуменьшало его мужское обаяние и мэрскую харизму.

А поздним вечером, когда Мамусик отправилась спать, Антон Петрович смущённо вложил в трепетную ладонь Амёбушки бумажную салфетку, исписанную мелкими прыгающими буквами. «Вы ведь поэтов любите? – глядя в сторону сказал он, - Это вот. Стих. Вам». Мамусик, которая не спала, а подслушивала, подумала: «Всё-таки поэт!» - и нахмурилась. Амёбушка тоже подумала: «Всё-таки поэт!» - и улыбнулась. Без всяких щекотаний перьями.

Теперь в библиотеке она очень хотела показать стихотворение мэтрам, но опасалась, что они станут его ругать и заклеймят бездарным.
- Елена Виленовна, вам плохо? – встревожился Сергей Александрович Есенин.
- А? – вздрогнула Амёбушка. – Нет-нет, не волнуйтесь. Просто… можно, я вам кое-что почитаю?
- Конечно! Просим! Читайте! – загомонили поэты.
- Это Антон Петрович для меня написал, - покраснела Амёбушка.
Она отвернулась, достала из выреза блузки в несколько раз сложенную салфетку, бережно расправила, зажмурилась и прочла по памяти прерывающимся от волнения голосом:

Тучи мимо летят листопадно,
Мне сегодня немного прохладно,
Но с другой стороны и тепло,
Потому что вы рядом в пальто,
И беретка подходит вам кстати.
Дайте руку и будем летать мы
Выше туч, воробьёв и ворон,
Потому что мы будем вдвоём!

Амёбушка дочитала и медленно открыла глаза. Она и не заметила, что снова скомкала салфетку, смутилась и спрятала руки за спину.

Поэты молчали. Тяжело и сурово безмолвствовали. Магнитные бури снова сдвинули небо, оно приплюснуло Амёбушку с небывалой силой. Казалось, что ещё немного, и она непоправимо сгорбится от огорчения, так сильно, что ни один доктор распрямить не сможет. А когда на верхней полке стеллажа зловеще рассмеялся Владимир Владимирович Маяковский, Амёбушка не сдержалась и тихонько всхлипнула.

- Если вдуматься, - осторожно начал Александр Сергеевич, но не Пушкин, а Грибоедов, - в этом творении есть некая искра.
- Правда? – недоверчиво шепнула Амёбушка.
- Истинная правда, - подтвердил Александр Сергеевич Грибоедов. – Свежо, хм, и складно.
- Свежо! Свежо! – поддержали поэты.
А тот Александр Сергеевич, который Пушкин, негромко откашлялся и важно изрёк:
- В поэзии что главное? Порыв. Умения со временем приходят, а страстный порыв – это самая суть.
Поэты согласно закивали.
- Значит, это настоящие стихи? – разулыбалась Амёбушка.
И поэты снова согласно закивали, ещё энергичнее и убедительнее.
- Казалось бы, неприхотливые строки, но сколько сердца. Вот возьмём мою лирику, - продолжал Александр Сергеевич Пушкин, - вот это, помните: «Я вас любил…»
- Почему вашу возьмём? – не согласился Михаил Юрьевич Лермонтов, - Давайте мою возьмём.
- У нас тоже есть, что брать! – не согласились все.
- Господа, прошу вас, не ссорьтесь! - воскликнула Амёбушка.

Но поэты обязательно бы поссорились, если бы в этот момент не распахнулась дверь. Она распахнулась, ударившись о стену, и в читальный зал ворвался невысокий лысоватый дядечка в штанах цвета фуксии и дамской кофте с бантиком.

- Антон Петрович! – Амёбушка всплеснула руками от удивлённой радости.
- Теперь всё ясно с его стишками, - негромко высказался Иван Алексеевич Бунин из дальнего картотечного ящика. – Он – футурист.
- С чего это? – недружелюбно поинтересовался Владимир Владимирович Маяковский.
- Кофта на вашу похожа, - поддел Иван Алексеевич.

Вот теперь дело могло дойти не просто до ссоры, а до драки. Но не дошло, потому что Антон Петрович взволнованно зачастил, не спуская с Амёбушки горящего взора:

- Надо бежать, спасаться! Я не жду, что бросите всё ради меня, но должен, обязан попрощаться. И верьте, мы встретимся. Встретимся здесь, потому что я буду писать много стихов, и однажды стану жить в этом зале, обещаю!
- Что произошло, объясните! – попросила Амёбушка.
Поэты затаились, ожидая подробностей.
- Мамусик нашла в кармане моего плаща гадкий листок о розыске и позвонила куда следует. Она сказала, что это её гражданский долг: спасти город от хаоса и вернуть матери сына. То есть меня. А я не хочу! В спешке я потерял перо, но понял, как жить. Я им не дамся!
С улицы донёсся вой сирены: к библиотеке подъехали два чёрных автомобиля и полицейский уазик.
- Поздно! – с дрожью в голосе воскликнул Антон Петрович.
- Я выведу вас через пожарный выход, - решилась Амёбушка. – За мной!
Когда их шаги затихли на лестнице, Александр Сергеевич печально вздохнул:
- Эта история достойна стать поэмой.
На этот раз никто не стал с ним спорить.

Амёбушка бежала за Антоном Петровичем, а вокруг вращались дома, деревья, фонарные столбы, трамвайные пути, белые полоски пешеходных переходов и удивлённые лица редких прохожих. Рука Антона Петровича крепко держала её ладонь, и этого хватало, чтобы не потеряться в круговерти. Амёбушка прыгала через лужи, ловко лезла на изгороди, легко обгоняла проезжающие мимо автомобили и чувствовала себя молоденькой девушкой, которой неведомы ломота в суставах и буханье сердца в ушах. Теперь она поняла, отчего Мамусик так любит разгонять своё кресло по длинному коридору. Поняла и всё простила.

Амёбушка не думала о том, куда они мчатся, и Антон Петрович не думал, дорога сама ложилась под ноги. Они знали, что их преследуют и скорее всего, поймают. Наверняка в городе объявили план-перехват, сообщили по радио, вызвали подкрепление. Шутка ли – пропажа мэра города. К тому же Антон Петрович хоть и любил свою Мамочку, но иногда тихонечко называл её «тиранозавр». Сам себе. И прекрасно понимал, что она не отступит.

Когда Антон Петрович и Амёбушка неслись через парк, кольцо замкнулось. Впереди стоял заслон из добровольных дружинников, с одной стороны бежали фельдшер и медсестра скорой помощи, с другой скакал милиционер на коне, а путь к отступлению отрезали плечистые дяди в чёрных костюмах что повыскакивали из чёрных машин.

- Антоша-а-а! Наконец-то я нашла тебя! – зычно голосила совершенно круглая тётушка. Словно пушечное ядро катилась она по газону, глубоко проминая влажную землю.
- О нет, - застонал Антон Петрович.
- Туда! - Амёбушка ткнула пальцем в сторону памятника поэту.

То был не шанс на спасение, но возможность продолжать борьбу.
Они вскарабкались на широкий постамент и застыли, пытаясь унять тяжёлое дыхание. Амёбушка потеряла беретку и теперь её жидкие кудри вольно развивались на ветру. Юбка расползлась по шву от бедра до низа, на щеке подсыхало грязное пятно, а глаза горели неукротимым огнём. Попробовал бы кто-то сказать, что она бледная и незаметная.

- Валькирия! – восхищённо выдохнул Антон Петрович.
- Мой герой! – зарделась она.
- Антоша-а-а, слезай, упадёшь! – совсем близко кричала Мамочка.
- Ну уж нет! – не согласился Антон Петрович и показал ей язык. Он снова вцепился в руку Амёбушки и потащил её выше, на гранитные колени расслабленно отдыхающего поэта.

Преследователи обступили памятник, уговаривая мэра спуститься. Они обещали ему отпуск и путёвку в санаторий на двоих, сулили премию, стыдили и умоляли. Но Антон Петрович и Амёбушка лишь болтали ногами у них над головами и проказливо хихикали, будто неразумные дети.

- Ах так! – рассердилась Мамочка. – А мы сейчас вызовем пожарную машину и снимем вас оттуда!
- И пожалуйста! – ответил Антон Петрович.
- Не надо машину, - сказал миллиционер, - у светофорных близняшек есть лестница!

И пяти минут не прошло, как со стороны проспекта показались старенькие барышни, что заменяли светофор, когда тот ломался: красноволосая Ася, жёлтокудрявая Тася и Вася с зелёными локонами и лестницей-стремянкой на плече.

- Врёшь, не возьмёшь! – заявил Антон Петрович и пополз на плечи памятника. Амёбушка не отставала. Но этого было недостаточно, низко, слишком низко.
- Вот и всё, - Амёбушка и Антон Петрович обнялись.

И тут гранит задрожал, что-то оглушительно заскрежетало, а с постамента посыпалась мелкая каменная крошка. Поэт медленно вставал в полный рост. Преследователи потрясённо ахнули и подались назад, Амёбушка и Антон Петрович пискнули и вцепились в буйные гранитные бакенбарды. Через пару минут голова поэта возвышалась над деревьями. Как давно он хотел подняться над ними!

- Ага! Вот вам! – захохотал Антон Петрович.
- Ну-ка, поймайте нас! – дразнилась Амёбушка.

Но их радость была недолгой, потому что в начале проспекта появилось блестящее красное пятно. Пожарная машина с длинной лестницей! Она неуклонно приближалась, из окон торчали головы в оранжевых касках, а водитель давил на клаксон, будто ехал впереди свадебного кортежа. Самое время Амёбушке и Антону Петровичу обняться ещё раз. Это, конечно приятное занятие, но до чего грустно прощаться.

- Смотрите, лошадь! – удивилась Мамочка.
- Я – конь! – возмущённо фыркнул конь милиционера, но его никто не услышал – все задрали головы и вглядывались в небо.

Там и правда летела лошадь. Фиолетовая лошадь. Лениво помахивала хвостом и чуть перебирала стройными ногами. А за ней клином тянулись розовый бегемот, малиновый слон, голубая сова, зелёный утконос, оранжевый енот и синяя выдра. Не сказать, что в этой картине было что-то прямо особенное - осенью самое время отправляться на юг, но всё же такое происходит не каждый день.

Лошадь неспешно отделилась от стаи и зависла над памятником.
- А где перо? – строго спросила она у Антона Петровича.
- Потерял, - виновато потупился он. – Простите.
- Ладно, чего уж там. Пригодилось?
- Очень!
- Ну и хорошо. А это кто? - лошадь мотнула головой в сторону преследователей.
- Мамочка и её друзья. Мы к ним не хотим.
- И ты не хочешь? – спросила лошадь у Амёбушки.
- Не хочу! – кивнула та. – Я с Антоном Петровичем хочу!
Лошадь подлетела вплотную к памятнику:
- Ну, залезайте тогда, и поехали кататься.

Так и вышло, что Мамочка, фельдшер с медсестрой, милиционер с конём, чёрные дяди и дружинники, светофорные близняшки и пожарная машина остались далеко внизу, а Антон Петрович с Амёбушкой поднялись к облакам. Фиолетовая лошадь сделала круг почёта, потом не удержалась и завернула мёртвую петлю, отсалютовала поэту громким ржанием и направилась за своей стаей.

- Мы ещё вернёмся! – закричал Антон Петрович Мамочке. – Когда вы найдёте нового мэра!
Мамочка катилась по газону, с трудом поспевая за лошадиной тенью, и причитала:
- Держи ноги в тепле! Будь осторожен! Береги себя!
- Обещаю!

Вскоре парк остался позади, внизу потянулись унылые спальные районы. На балконе одного из домов стояло кресло с колёсами, а в нём восседала Мамусик, глядя в низкое холодное небо. Она тревожилась за Амёбушку и мучилась угрызениями совести от того, что предала Антона Петровича. Совсем немного, но мучилась же.

- Дай руку и будем летать мы! – услышала она звенящий от счастья голос Амёбушки.
- Выше туч, воробьёв и ворон! – отозвался Антон Петрович.
- Потому что мы будем вдвоём! – прокричали они хором.
Они сидели на спине фиолетовой лошади, которая поднималась всё выше и выше. Амёбушка заметила Мамусика и помахала рукой:
- У меня всё хорошо-о-о! Мы теперь вдвоём! До встречи! – её голос отдалялся и таял в золотистой осенней дымке. Мамусик помахала в ответ, и улыбнулась. Она совсем не хотела улыбаться, наоборот, но губы сами поползли в стороны. Ну и пусть. Всё равно никто не видит.
- Дурында… дурындочка моя маленькая. Вот и выросла.


Мамусик вздохнула, вернулась в квартиру и принялась устанавливать новый скоростной рекорд.

 

Дата публикации: 03 декабря 2018 в 20:59