37
488
Тип публикации: Совет

"Оттого что человек умер, его нельзя перестать любить, чёрт побери, особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?"
"А увлекают меня такие книжки, что как их дочитаешь до конца – так сразу подумаешь: хорошо бы если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочешь."
Джером Д. Сэлинджер 


Когда, в 1980 году, писатель Рей Дилан ушел из литературы, в одночасье превратившись из востребованного и высокооплачиваемого автора в нелюдимого сельского затворника, меня, признаться, ещё не было на свете. Рею же в 1981 году исполнилось сорок лет. Загадочно смотревшийся на фотографиях, внешне привлекательный мужчина, и невыразимо сильный, талантливый автор, Рей Дилан был любимым писателем моей матери, поэтому не удивительно, что уже в раннем детстве я была знакома с его книгами, а в юности буквально пленилась очарованием его литературного языка и глубиной философских мыслей. Одно не давало мне, как и всем почитателям Рея, покоя (наряду с надеждой когда-нибудь прочесть его новые книги, и какой-то тихой, наивной, светлой радостью от предвкушения этого), одно оставалось непонятным: почему, для чего он оставил литературу? Зачем бросил писать в возрасте тридцати девяти лет, в возрасте, когда многие великие ещё только заявляли о себе, или медленно и осторожно продолжали шлифовать свой талант и свои мысли? В моём маленьком городке из почитателей Рея Дилана никто не знал ответа на это вопрос, как никто, обсуждавший со мной его произведения, его героев и философию, или его личную жизнь, не мог удовлетворить моё юное любопытство - я могла разговаривать о личности Дилане и его творчестве часами, и всё же исчерпывающий ответ на простой для ребёнка, но сложный для взрослого вопрос: «почему человек замыкается в себе, и становится одинок на вершине славы?» я не смогла получить ни от кого. Все знакомые мне люди, хоть что-то знавшие о Рее Дилане, словно назло мне выдвигали какие-то безумные гипотезы о его затворничестве, или не по взрослому (как мне тогда казалось) разводили руками. Сейчас я понимаю, что на мой вопрос не может быть однозначного ответа, ведь у современного человека есть тысяча причин становится, быть и оставаться одиноким, а мирская слава легендарных отшельников - только антенна, притягивающая взгляды и слухи, а в это же время миллионы безвестных одиночек живут и умирают незаметно для общества. 
Небольшая литературная газета – наследник объёмных многотиражек, описывающих литературу и литературную жизнь огромного-преогромного мира, а во времена моей ранней юности - высыхающий и без конкуренции тощий ручеёк информации под названием «Газета о литературе и авторах», попадающая в наш семейный почтовый ящик раз в две недели, которая упрямо, словно серый камень у дороги, или захлебнувшаяся ложью кукушка в сосновом бору, упрямо и подло молчала о единственном интересном мне тогда человеке – Рее Дилане, не упоминая ни названия его работ, не давая хоть крупинки информации о его таинственной жизни. Дело не исправила даже круглая дата, ожидаемая мной с великим нетерпением – 1 февраля 2001 года, день шестидесятилетия Рея. «Газета о литературе» отметила этот важнейший для меня праздник лишь сухим, расплывчатым сообщение о юбилее «знаменитого в прошлом, но оставившего литературу, и ныне почти не издающегося писателя»… В день, когда я прочла эту чёрствую заметку, что-то светлое, радостное, таинственное захлебнулось холодными слезами в моей душе. Мы – я, мои родители, и наши друзья – все мы любили и с упоением читали и перечитывали произведения Рея, обсуждали их и, в моём случае – жили ими. Все остальные авторы, которых я находила в поисках продолжения историй и философии Дилана казались мне второсортными, бормочущими о какой-то ерунде простаками. И тут, в этой чёртовой гордой и тощей газетке я прочла то, что всколыхнуло и подняло со дна моей души всю по капле копившуюся в ней горечь. Горечь какой-то детской обиды на несправедливое ко мне молчание Рея, смешенное с ущемлённым самолюбием боготворившей его молодой девушки. И пониманием того, что ничего поделать с этим нельзя. Мне оставалось только проглотить незаслуженную обиду, отпустить на все четыре стороны свою мечту, отказавшись от желания верить книгам и говорить с их автором.

Через две с лишним недели после дня рождения Дилана мне исполнилось шестнадцать лет – своего рода юбилей. Праздник прощания с детством. Для меня все зимние торжества (за исключением Нового года) всегда были грустными, немного пустыми. Шестнадцатилетние же обернулось тоскливым, и совершенно не праздничным днём, больше похожим на испорченный выходной, чем на что-то цельное или богатое ценными воспоминаниями… Всю весну и лето того года я провела в подготовке к экзаменам, и их сдаче, а потому, отдыхая остатки лета за городом, я не стремилась ни к интеллектуальным беседам, ни к философской литературе, ни к историям, от которых на душе становится грустно и светло. Рей Дилан был позабыт мной в год моего шестнадцатилетия, - оставлен как-то незаметно, будто старый знакомый, или сосед, отсутствие которого в разлуке не замечаешь, и к обществу которого не стремишься вернуться.
Молодость и детство быстро проходят, оставляя на память ароматы и картины, которые мы будем изредка вспоминать всю отпущенную нам жизнь, и, я уверена, непременно вспомним на пороге смерти. Моё детство, наполненное тишиной и редким шумом провинциального города, наполненное синим небом и зелёной растительностью, звучащее: летом – птичьими трелями и руладами лягушек с берегов озёр и реки, зимой – шумом ветра в заснеженном и трещащем от звонких морозов хвойном лесу, это счастливое, чистое, и радостное детство в одночасье закончилось, оборвалось в мои неполные семнадцать лет, когда я уехала в далёкий и крупный промышленный город – учится журналистике сначала в колледже, а потом и в университете. Уехала на целых восемь растворившихся в учёбе лет.

За годы учёбы дома я побывала всего трижды: первые зимние и летние каникулы, и какой-то смутно сохранившейся в моей памяти промежуток времени между окончанием колледжа и поступлением в университет. Бурлящая жизнь в крупном городе, учёба, новые друзья – всё это сражалось в моей душе с умиротворённостью и тихим весельем моего родного захолустья. Но на втором году учёбы новое окончательно взяло над старым верх, и я превратилась в одну из очарованных жизнью крупного города, взбудораженных его кипучей энергией провинциалок, отрёкшихся от своего прошлого и стремящихся забыть, что оно у них вообще было. Журналистика давалась мне легко, и уже на второй год учёбы мне, и ещё нескольким девочкам с параллельного курса предложили стажировку и работу в крупном новостном издании, связанным с нашим колледжем. Так началась моя карьера журналиста, так начались мои рабочие будни – будни человека, абсолютно преданного своей работе: все зимние, а затем и летние каникулы я стала проводить в работе, которая приносила мне огромное наслаждение: я была не только занятым молодым специалистом, в котором всё больше и больше нуждались мои работодатели, - я была ещё и в центре большинства важнейших событий города, общалась с интереснейшими людьми. Этот ритм жизни, сумасшедший, отнимающий силы, но насыщавший энергией, тогда идеально подходил мне, - юной, уставшей от раздумий и спокойствия провинциалке. 
Со временем я стала мудрее. Учёба в колледже, университетские будни, почти еженедельное общение с новыми людьми, пульсация событий, весёлых и грустных, вечное, и понемногу ставшее угнетать меня чувство вечной занятости, когда ощущаешь себя не белкой, а спицей в колесе – стоит ненадолго отвлечься, и вот ты уже не в центре событий, а отдаляешься от них всё дальше и дальше, к ободу, а потом и вовсе остаёшься позади мчащегося, кружащегося вокруг новой оси круговорота событий. До которых тебе, увы, порой нет никакого дела. Так было и со мной. И не только со мной, со многими и многими другими молодыми, неопытными дуралеями, стремящимися заслужить уважение и поощрение наживавшихся на нас работодателей. Эти работодатели, начальники, кураторы, - они просто пользовались нашей энергичностью и молодой силой, давая нам то, что мы так отчаянно стремились заслужить - отеческую благодарность и кусок хлеба, с тоненьким слоем масла на нём…

Как-то незаметно для себя окончив университет, и автоматически продолжая работать в крупном новостном издании, я к двадцати пяти годам добилась в своей карьере того, чего упорный и работящий журналист мечтал бы достигнуть и в тридцать лет. Будучи заместителем редактора раздела «Культура и искусство», я часто подрабатывала корреспондентом и помощником редакций разделов «Наука» и «Новости спорта», и, в общем-то, могла выбирать для себя любую из этих отраслей в качестве основной. Я же предпочитала тянуть с решением. Сейчас я понимаю, что к тому времени отдав работе уже восемь лет своей жизни, восемь самых ценных лет юности, я была морально не готова так же резко прощаться с молодостью, как в своё время распрощалась с детством. Я хотела растянуть, наверстать, надышаться последними месяцами своей подлинной молодости, проведённой мной в усердной учёбе и упорном труде. Разве я не заслужила отдыха для своей души, отдыха для своего разума?
Я уже была взрослой, но не хотела обрывать последнюю нить, связывающую меня с юностью. И по иронии судьбы этой нитью была моя работа на трёх фронтах журналистики. Изматывающий ежедневный труд.

Редакция «Культуры и искусства», где я проводила большую часть своего времени, не столь циничная, как две другие, но населённая весьма проницательными людьми, быстро заметила происходящие во мне перемены. Волны беспокойства, исходившие от меня, как от скалы в океане, скоро достигли вечно настороженных приёмников в головах моих работодателей – и они забеспокоились не на шутку. Моё состояние вызывало у них неподдельную тревогу – ведь я была не только ценным молодым специалистом без личной жизни, с ещё нерастраченной энергией, но ещё и получала на своих трёх фронтах намного меньше, чем могла бы получать в других изданиях за гораздо более лёгкий труд.
Говоря коротко, летом 2010 года в головах у моего начальства что-то щёлкнуло, да так, что в отделе бухгалтерии застучали калькуляторы и заработали всевозможные программы, вся работа которых в итоге вылилась в предоставление мне хорошо оплаченного и «давно заслуженного» двухмесячного отпуска, а так же поощрительной премии (за которую я должна была, по-видимому, быть премного благодарна своим хозяевам), и повышения моей зарплаты по возвращении на работу. Единственное условие, которое ставили мне в издательстве – это выбор раздела, в котором я буду трудиться долгие следующие годы.
Не скажу, что с радостью приняла все эти подарки и подачки, так как в то время я ещё только начинала осознавать подноготную всего издательского дела, работы корпораций, и бизнеса вообще. Сперва мне показалось, что я чем-то провинилась перед своим начальством. Но моя мудрая, иссушенная искусами жизни и профессии руководительница заверила меня, что всё, что делают со мной, всё ведёт к лучшему: 
- Тебе дали отпуск неспроста. Тебе дали его для осмысления своей будущей роли в нашем весёлом мире. Два месяца! Ты помнишь мой последний отпуск?
- Два года назад. Две недели, кажется.
- Вот! Две недели за два года. И это притом, что я проработала здесь… Двадцать пять лет. Ты знаешь, я рассказывала тебе, как я начинала.
- Я помню…
- И передо мной тоже когда-то стоял выбор. Но я сделала его, не раздумывая. Культура и искусство - единственная достойная ниша в журналистике. Единственная, которая не приедается с годами, и оставляет простор для творчества. Не оставляй её.
- Я и не думала…
- А думать надо, надо, милая. Потому как в нашей редакции сидят не роботы-стенографисты (это было любимым словечком моей начальницы) как в других, а люди высококультурные, как я, и как ты, которые думают о том, что пишут, а не составляют хроники для подборок в библиотеках…

Итогом этого разговора стала моя наружная уверенность в завтрашнем дне, в блестящих перспективах, которые откроются передо мной через энное число лет, и в необходимости работать на Эмму (так звали мою начальницу) до конца отмеренных нам времён.
Но глубоко в душе моей поселилось, осело, как прежняя детская обида и злость, тревожное беспокойство. Выйдя в отпуск, уже по дороге в свой родной город, который я не видела много лет, я вдруг стала замечать, что возвращаюсь не просто домой, еду туда не просто с учёбы или работы, а будто просыпаюсь, восстаю из какого-то серого, дурного сна. Я словно ощутила, как сила, нёсшая меня кометой через все эти долгие года работы и ученичества, иссякла, как инерция, по которой я двигалась вперёд, исчерпала свой ресурс и пропала, отпустив меня в свободный полёт без векторов и направлений, будто бы я вышла из междугородного автобуса на большом перекрёстке, и теперь сама должна выбирать свой дальнейший путь.

Родной дом встретил меня, исхудавшую и растерянную, милой послеполуденной суетой: папа вот-вот должен был вернуться на обед из своей конторы, мама, ожидавшая нашего с ним появления, спокойно читала что-то в гостиной. Мой старший брат, избравший армейскую карьеру, всё ещё продолжал служить где-то на севере, надеясь поскорее стать полковником, так что дом был почти в полном моём распоряжении – и я с первых часов пребывания в нём с блаженством погрузилась в спокойную атмосферу провинциального мира. Погрузилась, и ушла в неё с головой, всё больше и больше вспоминая себя прежнюю,- и не принимая настоящую… Измождённая серая мышка вернулась на покой в царство снов и раздумий, вернулась с настоящей войны, где нет чёткой разницы между поражением и победой, так как бой продолжается изо дня в день, обрастая событиями и датами, как бытовой магнит железной чепухой – только этой чепухой мне вдруг представилась вся моя рабочая жизнь.
Девочка-рыбка, когда-то вынырнувшая за блестящей приманкой из своего пруда, вернулась в него молодой щукой, ещё не достаточно мудрой, но уже надышавшейся горьким опытом.

Полтора месяца, проведённые мной в гостях у дома, с родителями, которых я почти не видела несколько лет и в которых теперь будто заново влюбилась, эти полтора летних месяца пронеслись мимолётным миражом рая, и я вновь должна была возвращаться в своё чистилище, гудящее машинами, заводами, голосами, нудящее теленовостями и сводками погоды.
Дома я поняла, что была в том мире большого города нулём. Нулём, который к двадцати пяти годам не обзавёлся ничем, кроме послужного списка и диплома о профессии, в которой не хочет быть ни нулём, ни единицей, ни даже десяткой. Журналистика, как дело, опротивела мне. Какой толк знать новости о других, если тебе нечего сказать о себе? Если тебе нечем ответить на вызов мира, кроме как покорным прибытием на место событий по первому его свистку?
Мой мир рушился, становясь всё более необитаемым. Друзья, знакомые, коллеги, те милые мальчики, с которыми я редко гуляла и ещё более редко спала, все эти мимолётности, тени человеческих отношений, всё это вдруг стало не моим. Всё это слезало с меня вместе с загоревшей под солнцем кожей, и самое страшное было в том, что под этими закопченными, ненужными пластами была нежная и беззащитная я, не узнавшая в большом мире ничего, кроме разочарования в выбранном для своей жизни деле.

Маленькая квартира, которую уже несколько месяцев, после окончания мной университета, снимало для меня издательство, встретила свою жилицу темнотой, звенящей тишиной, и пылью, так резко контрастировавших с чистотой и светом моего родного дома. Ещё более сумеречными и зловещими показались мне стены и лампы издательства, встретившего меня неизбывной шелестящей суматохой.
- Ты пополнела, - с ходу заметила Эмма, едва я переступила порог редакторской. – Отдыхала на побережье?
Все страхи и сомнения тут же вернулись ко мне при звуках её голоса – я вспомнила, что ни разу не позвонила Эмме за весь отпуск, и это почему-то показалось мне верхом неуважения к начальству.
- Прости, я должна была позвонить… Я провела отпуск с родителями.
- Понимаю. И не сержусь. Главное, что я хочу услышать сейчас от тебя, толстушка (тут Эмма как-то натянуто улыбнулась), что ты помнишь мои недавние советы и ценишь моё давнее расположение к тебе.
Это была ловушка. Эмма и я – такие разные, такие непохожие, и в то же время такие одинаково работящие и целеустремлённые – думала я ещё дома, прокручивая назад и обдумывая свою жизнь в последние недели отпуска, - такие разные люди, с такой однообразной судьбой! Сведи нас жизнь при других обстоятельствах, в других условиях существования, мы не общались бы и двух минут. Но тут, в издательстве, где каждый амбициозный лох был на хорошем счету, и каждый талантливый сопляк мечтал о карьере акулы пера, тут мы с Эммой были почти равны и даже нужны друг другу.
И, хотя я уже понимала, что никогда не стану тем, кем сейчас являлась для издательства Эмма, как понимала и то, что дни мои в журналистике сочтены, я согласилась стать штатным сотрудником редакции «Культура и искусство». Иного выбора у меня пока не было.
Автобус, недавно высадивший меня на летнем перекрёстке, вновь вёз меня по знакомой дороге, в зиму. Внезапно повзрослев, я по инерции продолжила жить и трудиться по-старому. И пока ничего не могла с эти поделать… 

Осень в большом городе – самая унылая пора для его жителей. В маленьких провинциальных городках, в деревнях, на фермах – там осень наступает медленно и проносится быстро, потому как сельские жители, к которым я приравниваю и жителей маленьких городков, всё же до сих пор в большинстве своём остаются частью природы. А у природы нет чётких границ. Безусловно, времена года одинаковы и для мегаполиса, и для деревни, но в крупном городе унылая жизнь становится и вовсе невыносимой, когда приходит настоящая осень: с холодными ветрами, ливнями, ночными заморозками, и общей, отупляющей повседневность безысходностью, которая читается на лицах большинства обитателей мегаполиса, вынужденных ютиться в его холодных бетонных муравейниках, в тесных дворах, и встречать непогоду на забитых такими же, как они, неудачниками улицах.
Мысли эти, не самые свежие и нужные, тем не менее, как страшные воспоминания навещают меня всякий раз, когда я вспоминаю о том периоде своей жизни, - о поздней осени 2010 года и гнетущей меня депрессии, тогда впервые в жизни прочувствованной мной по-настоящему.
Я не находила себе места ни на работе, ни в съемной квартирке, куда раньше возвращалась поздними вечерами и где теперь, увиливая от надоевшей рутинной работы, старалась проводить как можно больше времени. Я стала приходить в редакцию позже всех, хотя раньше появлялась там одной из первых, а уходя с работы, спешила подальше от её стен и дверей, стараясь побыстрей забыть обо всём, что волновало в данный момент само издательство и непосредственно Эмму, отношения с которой я в глубине своей души уже заморозила, даже не посчитав нужным проверить её реакцию на свою холодность и отчуждённость. Чуткий человек, проницательный взгляд которого улавливал многое из того, что люди пытались скрыть, держа глубоко в себе, Эмма, как я поняла позднее, переживала мою личную депрессию как свою личную неудачу, как провал в своей карьере. Теперь, через года, понять её мне очень легко – она переживала от того, что поставила не на ту лошадку, что выбрала не того игрока для своей команды. Я была её маленькой звёздочкой более четырёх лет и вдруг перестала сиять. Совсем. Моя работа превратилась в борьбу с рутиной, статьи и репортажи – в близкую к халтуре беллетристику, которую Эмма выжигала калёным железом из каждого своего автора, но не ожидала от меня и потому сразу не смогла выжечь. Сейчас, перечитывая некоторые статьи того времени, подписанные моими инициалами, я задаюсь вопросом – я ли писала эту чушь? И какова была степень моей усталости, если её писала всё же я?
Так, в уныние и лени, я провела всю осень и встретила зиму, запустив и себя, и работу, и даже прекратив думать о том, кем мне теперь быть и куда податься? Вся моя энергия словно бы вылетела в трубу, испарилась, оставив меня наедине с собой – и это было тяжкое испытание для человека, привыкшего работать и думать о работе от рассвета до заката, забывая о делах лишь на краткие часы мёртвого сна.
Новый год я поехала встречать домой, упрямо отказавшись от всех светских тусовок и корпоративных вечеринок, где меня всё ещё ценили, и куда настойчиво приглашали. Домой! Только дом мог дать мне настоящий покой, вернуть часть растраченной на ерунду силы. Только семья могла ответить на вопросы, на которые я искала, но не находила ответа.

Родной сонный городок встретил меня разреженной тишиной. Той тишиной, какая бывает не слишком морозным зимним днём в хвойном лесу, когда ветер спит, а солнце светит сквозь лёгкие облака, и мир кажется сказочно чистым и свежим. Как в детстве.
Дома меня уже ждала вся моя семья, включая двух моих тётушек и приехавшего на побывку брата, ждала, чтобы расцеловать и сжать в объятьях прямо у порога, и где-то между первым и вторым десятком звонких тётушкиных поцелуев в моей голове на краткое мгновение промелькнула мысль, что меня ждут везде. И ждут люди, с которыми я, в сущности, давно не близка и едва ли знакома.
Впрочем, родительское тепло, шуточки братца, и заботливое внимание тётушек ко всем мелочам моей бурной городской жизни тут же и надолго заглушили мою тоску по пониманию и вниманию близких людей. Дома были подлинно родные мне люди, и я не имела права записывать их в список личных врагов только на том основании, что к их собственным заботам я была почти равнодушна, и что из своей депрессии, до корней которой я пыталась безуспешно докопаться, я не могла найти выхода. Взвинченная, высохшая, бледная и безрадостная, за неделю, проведённую в объятьях своих родных, я понемногу оттаяла, пришла в себя и вновь захотела жить. Но подлинный перелом в моей судьбе произошел в день моего отъезда из дома, когда ранним утром, нежась в тёплой постели, я вдруг вспомнила о весне. Январь уже начался, новогодние праздники заканчивались, и впереди были всего-то февраль и март, за которыми шли тёплый апрель и совсем уже летний в наших краях май. Поначалу я просто радовалась тому, что середина зимы фактически миновала, и всего через три месяца начнётся настоящая весна… Но понемногу я осознала, что именно февраль не даёт мне покоя, и именно с февралём связанны какие-то мои давние, светлые, но ускользающие от сознания воспоминания. В них было чудо, в них жила добрая сказка. Та сказка, которой молятся всю жизнь, потому что она звучит как ответ на молитву, в котором тайна переплетена с самыми важными струнами души.
Глубоко вздохнув и закрыв глаза, я стала вспоминать, чем мне так важен февраль – помимо моего дня рождения, который последние годы неизменно выпадал на рабочие дни, и который я уже лет пять совсем не отмечала. Мысли тянулись медленным караваном, вертясь вокруг работы, учёбы в университете, колледже. Вокруг дней рождения друзей и подруг, вокруг круглых дат и событий, свидетелем которых я была, свидетелем обсуждения которых я являлась. Замкнутый, тесный круг всплыл в моей памяти, и вот я вновь была спицей в колесе своих воспоминаний, а оно, это колесо, медленно отматывало назад недели, месяцы, года, лица, слова и поступки, чередовавшиеся с запахами и звуками. Вскоре я представила себя летом, в лодке, плывущей по спокойным водам неширокой реки. Мои мысли сплетались с течениями, сливались с потоками и путались, путались, путались в корягах, застывая на отмелях, и вот уже мне казалось, что никогда я не смогу ухватить за хвост блаженные февральские воспоминания, никогда не вспомню, отчего меня тянет, куда и откуда зовёт меня февраль…
Внезапно я вспомнила всё: и книги, прочитанные в детстве, и Рея Дилана, празднующего день рождения со мной, в феврале, и горькую обиду на жалкую газетёнку, обманувшую светлые девичьи надежды и мечты… Рей! Рей Дилан, – автор и человек, которого я любила когда-то больше всех на свете: даже больше своего отца, работавшего допоздна то в конторе, то в своём кабинете, и почти незнакомого мне; даже больше своей матери, к которой я инстинктивно ревновала нашего общего мудрого друга и загадочного мужчину – Рея Дилана.
Вот в чём, оказывается, была моя светлая тайна - в повестях и сказках, рассказанных мне много раз одним и тем же мудрым человеком, который говорил со мной всегда, когда я хотела его услышать.

Остаток дня до отъезда я провела погрузившись в чтение. Конечно, я не стала наскоро читать самые дорогие и любимые мною произведения Дилана. Но я читала обложки десятков его книг, стоявших в книжном шкафу моей комнаты, читала вступительные статьи и предисловия/послесловия к его произведениям. Изучала биографии Дилана, прерывающиеся на 1980 году, и вспоминала свои детские романтические догадки, скрытые за этой датой. «Ди-Лан, Ди-Лан, морское дитя» - так когда-то напевала моя мама, поднимаясь по лестнице ко мне в комнату, изгнанная вместе с книгой Рея из гостиной, в которой отец и старший брат с друзьями собирались смотреть футбол. «Ди-Лан, Ди-Лан - тихонько напела и я, закрывая очередную книгу Рея, и отправляя её на место, в шкаф, - неужели нет на земле писателя лучше тебя? Равного тебе? Нет?
Из-за тебя я когда-то обиделась, горько обиделась на свой мир и решила порвать с ним – глупо и беспощадно. Разве ты виноват в том, что я верила в тебя, когда ты сам потерял веру и в себя, и в своих читателей, и в дело, которому отдал полжизни? И которое, как сейчас моё, наскучило тебе и пресытило…»

Перебирая в поезде подарки родных, я думала о доме, о Дилане, о своей работе и о том, как мне с неё поскорей уйти. В моём маленьком городке была всего одна газета, которую обслуживало всего три человека, не считая печатников: редактор, корреспондент и почтальон. Места для моего таланта и знаний в ней явно не было. Да и не привлекала меня рутина. Я, наконец, осознала в тот день, что хочу для себя большего – быть не скупым или щедрым хроникёром событий, а быть их творцом. Создавать миры, познавая мир, используя журналистику как повод, как возможность узнавать больше, чем могут узнать другие, но не ограничиваться одним этим знанием, а идти дальше, отталкиваясь от знания, как от стены, или, к примеру, фонаря на рыночной площади, к которому я прислонилась, собирая крохи на репортаж, - а потом, вдруг оттолкнувшись от опоры, смело вошла в бурлящую людскую реку, - чтобы самой покупать товары или торговать ими. 

Дата публикации: 21 декабря 2018 в 13:30