0
107
Тип публикации: Критика
Рубрика: повесть

Последний год нулевых. 2009. Как он начался… несуразно, да как, впрочем, и пройдет впоследствии. Я впервые за многие годы не мог ничего пить на Новый Год… то ли из-за расстройства желудка, то ли просто не лезло. Кое-как вылакав банку пива символизма ради, я отчалил спать, едва досидев до курантов, которых все от чего-то ждали с замиранием сердца, загадывая желания, трепеща перед неизвестностью и надеясь на лучшее. Лучшего, конечно, в своем понимании хотел и я...

Этот год ничего не изменит в жизни большинства моих знакомых: она катилась по инерции, прямо, у кого-то катилась по наклонной… в самом печальном случае некоторые люди из моего окружения чего-то добивались и чаще всего становились говном. Они выигрывали у судьбы на червонец, но козыряли аж на косарь. Им после этого бывало со мной тяжело, а мне бывало тяжело с ними. Но это была лишь лакмусовая бумажка для тех, кто были прохожими, для тех, кто должен был отвалиться. А после... мы редко появлялись на одной кухне.

Я проснулся вполне выспавшимся, когда обнаружил себя среди груды дышащих перегаром тел. Навалены они были на кровати и среди них пробудилось еще одно. Вяло поздоровавшись со мной, натянув штаны, оно проковыляло на кухню. Судя по голосу, тело было женским.

Во мне боролись злорадство, что я не был мучим всеобщим похмельем, и горечь, что я не встретил праздник подобающим образом. Но я оставался лежать. Я ненавидел первые января уже давно - так же муторно как на Новый Год, мне становилось порой и на Пасху. И это состояние могло продолжаться несколько дней.

- Блииин… вся раковина забита, - взвизгнула девушка в кухне, по-моему её звали Катя.

Я вяло пошел на голос, всё равно желая промочить чем-нибудь безалкогольным горло и покурить.

Катя позвала меня по имени так, будто я был причиной засора.

- Я не могу лезть туда - меня вырвет… - пожаловалась она снова.

- Мусорницу подставь мне сюда.

В мутной воде плавали макароны и еще какая-то дрянь. Я засучил правый рукав и стал выскребать из отверстия грозди объедков.

- Вот все сейчас спят! Все спят! А нам разбираться с...

Я не слушал её дальше, работая рукой как вантузом, пытаясь пробить засор, борясь с временными капризами кишечника и желанием курить, понимая, что одно и другое последнее время слишком опасно связаны.

- Всё… ух, хоть теперь можно вымыть посуду. Поможешь?

- А я сейчас типа не помогал?..

- Ладно.

- Покурю, тогда, может, присоединюсь…

Произнеся последнюю фразу, я пошел в не комфортабельный промерзлый сортир, зажимая зубами  сигарету. Я курил тогда“Золотую Яву Легкую”. Это были сигареты на все времена. Идеал сочетания цены и качества. В каком-то 2007 можно было купить их еще за 15 рублей… Но время шло, и новый год сулил очередное повышение цен и на них.

И, выходя из смрадной кабинки, я понял, что надо валить. Мне было слишком муторно в этом сонном царстве. Надо дойти до ж/д станции, пройдя мимо цыганских особняков и просто понурых участков. А там.. будь, что будет. Меня пугали местной гопотой, но что уж делать. Да и чего с меня взять. Пару колец серебра, старый мобильник без камеры, 200-300 рублей… смешно было представить разочарованные рожи этих гипотетических хулиганов, после такого сомнительного улова. Я усмехнулся и прибавил ходу. А на морозе, как я давно подметил, курить было очень приятно - дым охлаждался и мягче сползал в раздраженное горло.

Вдруг странное чувство беспричинной саможалости попыталось присосаться ко мне, как пиявка, но я говорил самому себе, что всё хорошо. Что не должен грустить вопреки законам жанра, я ведь не пил и нет повода для болезненной рефлексии. Его, конечно, можно найти, но зачем…

Человек одинок. Я вспоминал Ерофеева по дороге на Курский вокзал и представлял, как ему было тяжко. С таким недюжинным интеллектом и с таким похмельем, а я просто иду и хочу вернуться в свои четыре стены. Что ждет меня там? Недочитанная книга Воннегута, скучные лица родных, вид из окна. Из окна моего, если я лежа читал, был виден край дома с торчащими, как пешки на шахматной доске, вентиляционными сооружениями на крыше, а вечерами в сумраке меланхолично-больнично светились окна соседнего подъезда. И так ли мне это всё нужно сейчас?..

Наш дом был в форме полукруга, поэтому-то соседний подъезд я мог видеть отчасти в окно. Наш дом планировался как элитный, но от его элитарности быстро не осталось даже намека, хотя это было и к лучшему. Наш дом вмещал в себя квартиры по 100 квадратов с лишним, но они не спасали от одиночества, непонимания, безумия, скандалов, холода, серости, однообразия, апатии, грусти и т.д., и т.п. Люди, переезжая в них, брали проблемы, которые надеялись оставить на старых местах, с собой. И, как бы это не казалось наивно, я бы тоже, наверное, попробовал сделать так… просто, чтобы убедиться, что от себя не убежишь. Но ведь так приятно иногда отсрочить встречу с собственными демонами...

Я замер под светом фонаря на середине проселочной дороги, глядя на большую лампу в высоте. Среди сумрака, заборов, воя собак. Где-то слышался шум поездов, и в душе было не спокойно. Так рано, так рано темнеет зимой… И, выдохнув клуб пара в фонарный свет, я подумал, что стоит ли так уж спешить. Темень и, правда, темень, но времени много еще… мне некуда бежать. Но я скоро пришел на платформу. Какой-то старик подошел ко мне и задал вопрос: почему вот слово Бог люди так часто пишут с маленькой буквы, а Новый Год всегда с большой? Я не знал ответа и не хотел знать.

Это был мой 9 год нового века. И что я должен был делать в нем, я понимал лишь условно.




***

Белой мглой затянуло всё вокруг. Снег падал под углом, стало быть дул ветер, хотя гула было не слышно. Аудиокнига была поставлена на “repeat” с прошлой ночи. Мне становилось как-то внутренне тесно, не по себе.

Спустя долгие годы я наконец отвечу себе на этот простейший вопрос, от чего я не находил места, от чего мне было так беспокойно и тошно, а дело в том, что у жизни просто не было вектора… да и вряд ли можно сказать, что он появится позже. Но, кроме того, я не жил своей жизнью, а проживал жизнь своих родителей. Так и бывает, когда человек живет с ними слишком долго… но на тот момент, вопроса о переезде еще стоять не могло - все еще кочевряжась в колыбели собственной инфантильности, я заканчивал несчастный ВУЗ, писал диплом или лишь делал вид... по сути все 5 лет в этом постсоветском учреждении, я делал вид, что что-то делаю.

Заочно зная, что никогда не буду работать по профессии. Заочно зная, что всё напрасно. Заочно зная, что очная форма обучения - слишком уж щедрое разбазаривание времени в моем случае.

Но всё уже было по сути предрешено, а за окном сейчас падал снег. Я мог улыбнуться в душе, что впервые за последние 3,5 года закрыл сессию без долгов. Нет, я не начал учится - просто начал посещать занятия. Второй, третий.. да и четвёртый курс были пропущены в кафешках, пивных, у друзей, иногда и у подруг.

А в шаговой доступности от университета было прекрасное место. Кафе “Метро”. Уже после выпуска, когда мне бывало понуро и серо, как в это утро, я, сосчитав гроши и сигареты, садился в автобус, чаще маршрутку и добирался до моего любимого места, где всё было стилизовано под вагона метро. Американо тогда стоил 60 рублей, и я затыкал уши музыкой и курил, иногда по три, иногда по четыре сигареты за чашку. Хотя я довольно быстро уходил оттуда и ехал обратно, так я мог создать иллюзию, что хоть что-то происходит. Что-то, впрочем, и правда иногда происходило…

Ближе к вечеру я позвонил Хулиеву, школьному приятелю, человеку эксцентричному и склонному к термоядерной иронии и всевозможному эпатажу. В память врезалась история, о том, как юный Хулиев, несколько лет назад будучи в Англии по программе обмена студентами, напившись, попытался переплыть Ла-Манш, но запутавшись в мокрых наполовину снятых штанах чуть не утонул и ограничился купанием в фонтане, громко матерясь, разумеется, по-русски… Конечно были другие подвиги: попытка угнать пристегнутый возле какого-то лондонского паба велосипед, поучаствовать в групповой драке с английскими хулиганами, поохотиться на кошку, ну и т.д. Словом, по имени и житие. А вообще, гипотетически, он был весьма неплохим дизайнером и, в отличии от меня, он знал зачем и куда поступает. Спустя несколько лет, он и, правда, станет перспективным труженником своей области и амфетаминщиком по совместительству… не торговцем, а потребителем.

- Ну, здравствуй, м**ень! - широко улыбнувшись, Хулиев похлопал меня по плечу. Подобное обращение для него было, в принципе, нормой.

- Еще что скажешь? - хотя я не обиделся, но задал вопрос с нарочито серьезным видом, попытавшись выдержать паузу.

- Дааа… ничего, - замялся он, как ребенок с дефектом в развитии, закатив глаза, и слегка покачиваясь. - Мы ж пива вроде хотели… Да ты не обижайся, я так со всеми почти.

- Слишком тебя хорошо знаю, наверное, чтоб обижаться… - преувеличил я. Обижаться я умел хорошо, но чаще всего еще и хорошо это скрывал.

Обидчивость - гнусная черта характера. И, возможно, она была некоторой составляющей той негативной стороны, которую несет для мальчика женское воспитание. Женщины, как правило, обидчивее мужчин, как ни крути. Мать, бабушка… отец был слишком занят собой и работой. Кое-что попытался сделать дед в свое время. Но получилось ли?..

Мы шли до бара почти молча. В “Бычьем Хвосте” было вполне лояльно в отношении цен…  но, в общем-то, всегда при нашей встрече платил Хулиев. Сколько я его ни встречал, он всегда выглядел, либо усталым и раздраженным, либо веселым и злым. Это происходило в нем, как я аргументировал ему в лицо, от сытого хамства. На этот довод Хулиев обычно снисходительно улыбался. Да… со мной-то вообще ничего толком не происходило. По крайней мере, так, должно быть, казалось ему.

Но он был мне искренне симпатичен - нас объединяло и прошлое, и то, что таки находились какие-то неуловимые для глаз вещи, которые нас объединяли: вкусы, взгляды, ощущения. И вместе с тем мы были весьма и весьма разными.

Мы уселись на кожзамовые диваны и взяли по пиву. Интересно, сколько задниц должны побывать на них перед тем, как они безнадежно протрутся до ткани неприятного серого цвета?..

- Взял бы лучше Blanche De Bruxelles.

- Нет, спасибо. Не хочу тебя обременять.

- Дааа… ты и не обременяешь.

- Не стоит.

- Эх-х-х… - с наигранной удрученностью вздохнул Хулиев и откинулся на спинку дивана. - Есть у тебя такая дурацкая черта - играть в нищеброда.

- Да?

- Ну, да. Кто-то понтуется дорогими вещами, а ты дешевыми: нарочито куришь дешевые сигареты, пьешь дешевое пиво...

- Мне нравятся мои сигареты.

- Да я тебя умоляю… Я ж не идиот.

- Скажи, Хулиев, - спросил я после некоторой паузы. - Почему я тебя терплю до сих пор?

- Потому, что мы друзья! - в сердечной простоте воскликнул он. - Причем очень хорошие.

- Скорее просто хорошие знакомые, - возразил я.

- Да?.. - задумался Хулиев, вздернув бровь. Пройдет некоторое время и он припомнит мне эти слова и, возможно, мне даже будет немного совестно. В той мере, в какой перед Хулиевым вообще могло быть стыдно. - Ну, тебе виднее.

- Но нет, не потому что ты платишь…

- Да это понятно. Всё мараешь бумагу?

- Да, есть такое дело.

- А потом что?

- Если б я сам знал…

Хорошие знакомые, приятели… можно было по-разному это назвать. Во мне уже существенно поугасла тяга к какому-либо мушкетерству, к тому чтобы рисовать яркий ореол вокруг понятия “дружба”. Но, тем не менее, где-то внутри хотелось иметь рядом такого человека, с которым мы будем понимать друг-друга, если не полностью, то почти. И уж если не будем горы сворачивать, то хотя бы станем максимально стараться впрячься друг за друга в трудное время. Таких людей всегда трудно найти да и самому, пожалуй, стать непросто.


***

Меня снова встретило седое утро. От обилия выпитого вчера было дурно, как физически так и душевно. Я угрюмо курил на лестнице, глядя на снежные завалы. На чувство безысходности накладывалось чувство собственной никчемности. Казалось, что смерть очень близко, а на том свете нет мне ни места, ни оправдания, а грозный Бог смотрит на меня гневно, без снисхождения… это чувство, наверное, и положило начало первой в жизни исповеди, на которой священник средних лет, терпеливо выслушав всю мою дичь, пояснил мне, что не надо из Бога лепить мысленного идола. И до чего же это была простая и очевидная мысль… но я ее упустил впоследствии, как, впрочем, и многое другое.

Я переборол слабость и вышел из дома к вечеру, двигаясь по кривым улицам, по темноте. Шел, глядя под ноги, в сырой от реагента асфальт с плывущими в нём фонарными огнями, борясь с чувством тревоги и страхом быть выгнанным в шею из храма, но всё же обнадеженный неведомо чем, что буду выслушан и, может, даже услышан.

Ближайший храм в честь св. Иоанна Кронштадтского был единственным в районе. Небольшая деревянная церковь, по размеру почти часовня, куда я сейчас направлялся. Трижды перекрестив лоб, и даже вроде что-то бросив в кружку нищему на паперти, я не спеша вошел в теплый храм, занял место в очереди на исповедь среди набожных и не очень прихожан. В большинстве своем это были женщины. Женщины, мне кажется, имеют гипотетически больше тяги к религиозному, божественному, церковному… может, от того, что, вообще, в них вложено больше целомудрия да и чувствительности, восприимчивости, сочувствия. Конечно, далеко не во всех, увы, далеко… а может, дело в том, что из-за первой женщины заварилась изначально вся эта история, с грехопадением и всем остальным. Ну, а с другой стороны, что мешало первому мужчине, не повестись на это?.. С такими мыслями я встретил свою очередь на исповедь.

- Вы извините… - промямлил я, разворачивая исписанный тетрадный лист. - Я тут впервые...

Священник средних лет, которого звали отцом Димитрием, участливо кивнул и мы около получаса ковырялись в моей душе. Я рассказал, по-моему, всё: о грехах с противоположным полом, о “лёгких” наркотиках, о том как спьяну чуть не убил человека, о былом богоборческом настроении на грани сатанизма и заигрывании с оккультизмом, об увлечением биографиями серийных убийц и многих других частностях.

На прощание он сказал что-то о том, что мне можно было бы попробовать себя как певчий на клиросе и т.п., но я ответил, что не дорос еще до такого шага. Он вновь с пониманием кивнул и сказал дескать “каждому овощу свой сезон”, а мне бы хорошо причаститься…

Я вышел из храма всё в тот же сумрак и побрел через квадраты микрорайонов. Облегчение? Было ли оно, не знаю… я исповедовался четко и основательно, о поступках, которые давно осознал и переосмыслил. Я верил, что Бог прощает, но я не знал, что мне делать, как мне жить дальше.

Да, через неделю или около того я впервые в жизни причастился. К этому дню молча готовился всю неделю и запомнил его на всю жизнь. Я шел домой, глядя на падавший мелкой крупой снег, казалось, что он был самым красивым и самым белым. Шел собранный и целый, как легкий белый шарик. Наподобие шарика для пинг-понга. И ощущал спокойствие и свободу… хотя о свободе я даже и не думал-то в тот момент. Небывалую полноту скорее.

И так мы и шли, вместе со снегом… но, конечно же, как обычно бывает, всё разбазарил очень быстро. Как дурак. Или без “как”...


***

А вскоре мне позвонили. Это был Вадим. Человек сорока лет, похожий на однояйцевого близнеца Гарика Сукачева. И, когда его спрашивали об этом сходстве, он обычно так и представлялся, он говорил: “Так ведь, я его брат… брат… по духу!”. После чего следовала трель глухого, надсаженного и неестественного смеха. Я научился с годами понимать этот смех… так смеются люди, которым либо очень больно (вернее даже, у которых что-то внутри разбилось...), либо очень страшно. Впрочем одно другого не исключало.

Я сказал ему:

- Вадим, давай выпьем завтра пива?

- Ну… давай, - неуверенно произнес Вадим. - Ты верующий?

- Да верую помаленьку… горы вот правда не двигаю.

-Да ладно, не юродствуй! ...верю, что ты веруешь, - Вадим с характерной неестественностью засмеялся. Мне хотелось сказать: “Вадим, ведь тебе же ни разу несмешно, я же вижу, так зачем же ты смеешься?” Но я не сказал, то ли из деликатности, то ли из малодушия…

Мы встретились на Пушке. Пошли в культовую пивную “Кружка”. Это место в конце нулевых было весьма колоритным: там собирались забулдыги, студенты и просто любители футбольных матчей. С годами не станет ни того футбольного ажиотажа в этих барах, ни той гурьбы наивных выпивох… Появятся суши, кальян и куча другого ненужного, но уйдет что-то важное, а, может, просто мы изменимся. Пиво вырастет в цене почти в два раза. Но тогда всё было иначе. Место было душной отдушиной без лишних понтов и наценок.

- Скажи, ты не голубой часом?

- Дурак что ли?.. - я даже отшатнулся от него.

- Да не… я так спросил, на всякий случай. Я сам пацан правильный ведь, - Вадим прервал свою мысль, глядя на кучу грязного снега на дороге. Он завопил: - Дайте мне лопату! Лопату мне!

- Пойдем, пойдем… - я насилу его успокоил, затаскивая в кабак.

- Эх, - Вадим поправил редкие волосы, потер красное лицо и сел. - Я думаю, не стырят пальто моё?

- Да не будь параноиком так уж прям…

- Ладно… ты зачем меня позвал, скажи?

- Вообще-то ты меня вызвонил?

- Ну, ладно… допустим. Но… ты мне вот скажи, зачем ты окурки так некрасиво бычкуешь? Ну, ты же не кирпичи кладешь! Не делай так больше… так… подожди.

Вадим сорвался с места и пристал к каким-то девушкам, к которым, как было видно интереса не было и у самого Вадима. Видимо, включив легенду про брата Сукчаева, он заставил их на некоторое время пересесть к нам за столик. Я не запомнил ни имен, ни лиц. И вскоре они ушли, а Вадим заплакал, но совсем не из-за их исчезновения.

- Скажи… почему так… почему? - Он плакакал передо мной с какой-то детской простотой и казался беззащитным в лучшем смысле слова, я бы так порыдать у него на груди не решился бы точно. Да и ни у кого бы не решился…

- Что случилась, Вадим?

- Я люблю одну женщину. Помнишь, она была со мной на поэтическим вечере, тогда…

- Да, помню её.

- Ну, вот. Она говорит, что её жизнь - одно мученье. Она замужем, но не хочет покончить с этим всем. Не хочет, да и что мне ей предложить...

- Да, иногда кажется, что мир хочет тебя прикончить, - многозначительно выдал я и сделал большой глоток из кружки.

- Да что ты… сколько тебе лет?

- 22

- Это разве возраст? - хохотнул Вадим, не вытирая обильных слез, стекающих по щекам, обернувшись к каким-то женщинам его лет. - Девчонки? Это возраст?!

“Девчонки” посмеялись. Посмеялся Вадим. Не смотря на тот, факт, что он весьма хорошо одевался, жил Вадим бедно. Очень бедно.

- Ну, и почему?! Почему ты думаешь, что я тебя пойму?

- Я и не думаю… пей.

Он то исчезал, то опять появлялся за столом, подсаживался к незнакомым людям, включая все своё обаяние и харизму, видимо, прося денег. Деньги хоть и не быстро, но находились... впрочем, пропивались еще быстрее. Я бы оскорбился, веди себя таким образом кто-нибудь из моих знакомых, но Вадим был частным случаем.

Когда всплыл факт исчезновения замшевых перчаток из его пальто, он сначала нервно пробормотал, а потом крикнул на всю пивную: ”Суки… перчатки увели… неужели... и правда”. Он был человеком, которому было, как видно, болезненно жить. Просто болезненно жить. По разным причинам. И в этом он мне был приятен.

Он немного говорил о себе, но говорил. У него когда-то была жена, был у него и сын… в каких отношениях они были, строго говоря, было не совсем ясно.

В итоге мы выпили на последние гроши и и распрощались с этим одиноким, интересным и воспаленным человеком. Я быстро понял, что он болен… как-то глубоко и основательно. Я бы был не против помочь, если бы знал метод… но я его не знал. И был ли вообще на земле такой человек, который мог бы ему помочь. Скорее всего был… точнее была, но что-то, как водится, пошло не так. А святых я увы не встречал на своем пути и не смог бы с ними его познакомить.


***

Это было мерзкое время. Дни тянулись, как один серый день. Учебные дни и сессия, подошли к концу. Был сдан и предмет, название которого я не помнил, но знал, что его ведет ироничная немолодая женщина, для которой я был ошибкой природы. Мы сидели по пять человек в комнате и нас спрашивали поочередно.

  • И так ну, что вы можете сказать о миграционной проблеме?

  • Она… безусловно есть, - сказала одна из присутствующих девочек.

  • Ага… отлично.

  • Ну, понимаете, - сказала другая. - Дело не в том, что они плохие, а мы хорошие… они говорят, что мы плохие, а они хорошие, а мы...

Лицо женщины всё больше и больше искривлялось от нашего интеллектуального минимализма.

- Мне кажется, дело вот в чем, - я подал голос без спроса, не поднимая руки. - Это смешные категории… ну, “плохие-хорошие” и т.п. Дело всё в том, что просто есть разительное отличие в менталитете, понимаете? И эта несостыковка или, как бы лучше…

- 4 - указала на меня она пальцем, давая понять, что очень удивлена и обрадованна тем фактом, что у меня оказывается работает головной мозг и я даже могу формулировать сложные предложения, но мне лучше выйти, пока я не стал нести какую-нибудь ахинею и не испортил первое впечатление.

Важность циферок во всевозможных ведомостях осталась для меня где-то далеко в детстве… важно было лишь то, что еще одна дисциплина была в прошлом. Дисциплина, аббревиатуру которой, я даже не удосужился расшифровать… Всё уходило в прошлое и мне не было сильно жаль.  Было жалко лишь времени. 5 лет какой-то нелепой игры. 5 лет протирания штанов без четкого понимания смысла. Вообще, без понимания смысла.

Хотелось лишь поскорее получить документ в синенькой корочке, тем самым заполучить смутное право на то, что моя жизнь будет оставлена в покое… ха. Конечно, как бы не так...

Прошла со временем и практика - обязательная часть профподготовки. Проездив около месяца в одну статистическую контору, я не вынес ничего, кроме отвращения к своей якобы будущей профессии и понимания всей формальности той картины исследований, блудливости всех этих цифр, что писались в отчетах. Еще впридачу через несколько месяцев мне выдадут сертификат о прохождении практики - бесполезную бело-зеленую глянцевую бумажку, не стоящую ровным счетом ничего. Обещанной же стипендии я не получу ни копейки… ни тогда не получил, ни потом не получу, а впрочем, и не сильно рассчитывал.

И в этом сером потоке я барахтался, как фантик в ведре грязной воды, рискуя утонуть и быть позже выплеснутым в никуда. Я лепил из дерьма и веток диплом, во многом из того шлака, который присылал научный руководитель - приятная увядающая девушка. Получалась чепуха статистического толка, чем-то напоминающая миниатюру типичного социсследования, я придумал наспех какие-то анкеты… в целом, как и закономерно стоило бы предположить, всё получалось донельзя нелепо и притянуто за уши. Еще более нелепо, чем обычные профессиональные проекты, которые я видел краем глаза на практике. На той практике, куда я обреченно таскался пять дней в неделю в многоэтажное, но ветхое здание в компании трех человек: щуплый парень с заячьей губой по имени Леша, девочка Ира интересующаяся только собиранием пазлов и выглядящая, как опытная наркоманка, и мать-героиня Лена, гордящаяся своим ранним материнством и тем, что муж у нее “настоящий мужик”.

- Настоящий мужик не останется один, - важно говорила она, выпуская дым в курилке сквозь толстые губы.

- А я вот уже два года один, - произносил я как бы невзначай, желая обострить эту, не то чтобы больную, но насущную тему.

- Ну… - подергивала плечами Лена. - Я как бы не тебя имела ввиду. Какие твои годы?

- А твои?

- Всмысле?

- Да без смысла… забей.

- Слусайте, слусайте, - говорил Леша, отчаянно шепелявя. - Ну, засем это всё?

- Незачем, Лёш, - сказал я язвительно. - Просто я думаю, что помимо “настоящих” мужчин в мире должны быть и “игрушечные”, чтобы “настоящие” женщины имели возможность потренироваться на них, чтобы не облажаться с “настоящими”...

- Ха-ха-ха, - Алексей забил в ладоши, дергая всем своим щуплым телом, сидя в старом кресле. - А слусай… а есть тогда, наверное, и “игрусечные” зенсины, ну тозе для тренировок…

- Господи! - раскатисто воскликнула Лена, прижимая к губам полускуренную сигарету, как какой-то оберег от меня да и всего происходящего. - Что вы все несете?..

- Да ничего… и “игрушечным” женщинам место на свете будет. Да, что будет! Уже есть… просто никто себя так не осознает, т.к. это обидно. Обидно быть “игрушечным”. А я вот походу “игрушечный”...

- А что ты в это понятие вкладываешь? - проснулась вдруг Ира, перестав собирать в голове свои бесконечные пазлы.

- Игрушечный?.. Ну, т.е. неполноценный, не созревший, не повзрослевший в достаточной мере… такой, знаешь, человек, которому будет тридцать, а ему будут кричать “эй, мальчик!” и прочее. Ну, а подробнее я не хочу в этом копаться.

- Ну, у тебя же, наверняка, есть друзья... Они тебя любят?

Её мир был прямолинеен и прост: есть только черное и только белое; есть только радость и только грусть и т.п… а кто хочет страдать, тот страдает; ну, а кто хочет быть любимым - конечно, любим.

- Эх… - я только вздохнул, поднося почти сточенный окурок к губам, понимая всю бессмысленность диалога с ней.

Тема одиночества изъезжена вдоль и поперек. Уже пошло и весьма пошло говорить о нём, но люди почему-то продолжают говорить… то ли потому, что одиночества очень много, то ли потому что о нём довольно просто говорить, если контекст позволяет.

Я чувствовал себя одиноким с детства. Наступил какой-то такой болезненный момент, когда я ощутил его. Не помню, был ли кто-то со мной в тот момент дома, но помню, что я так был удивлен и раздосадован этим чувством, что отчаянно усугубил его. Можно сказать встретил его лицом к лицу… это было страшно и довольно смело для того возраста. Это уже в более замороченном пост-подростковом возрасте я буду убегать от чувства одиночества, предварительно с ним заигрывая. Как сельский дурак убегает от собаки, которую сам же раззадорил.

Это был бессмысленный и бесполезный бег от себя. Толкотня о свои мелко-бытовые мысли, как в очереди в магазине. Но из магазина ты уходишь с чем-то, а тут просто бодание насущных заморочек и прописных тезисов, не имеющих, казалось бы, ни начала, ни конца, но зато явно грозящих лишением последних нервов того, у кого это внутри происходит.

Я сидел уже один, не реагируя на хлопки входной двери, изредка присасываясь к сигарете, упираясь лицом в руки.

Почти каждый день мне приходилось пересекать железнодорожный мост. С немалой высоты я наблюдал проносящиеся внизу поезда и частично новенькие лофты почти на уровне моих глаз. Там были кальяны и кожаные диваны, уставшие серьезные люди сидели напротив друг-друга, уверенные, что усталость их поз каким-то мистическим образом конвертируется в элегантность в данных местах. Их было много там, и вот так я соприкасался с их одиночеством, с самым страшным одиночеством - одиночеством толп. Нелепым и безликим. Порождающим такие же смехотворные отношения и семьи, вынуждающее их детей, судорожно ища “ложку”, расхлебывать это дерьмо в повседневности. Но как правило - слишком поздно. Дурное дело, как правило нехитро, и ломать - не строить, в конце-концов.


***

- Молодой человек!.. - меня окликнули за спиной несколько рослых мужиков в черном. Я не сразу понял, кто это… но вряд ли гопники - такое обращение было не характерно для них.

Эти милые люди встретили меня в том месте, где заканчиваются Люберцы и начинается Москва. На меня сочувственно смотрели многоглазые здания спального района. Сколько их было?.. Человек семь. Видимо сидели в засаде где-то тут в чахлых весенних кустах и если бы не темнота, то это было бы слишком палевно и почти что комично.

- Ну, что? - подал голос главный “богатырь”. - Документы…

- Пожалуйста, - протянул ему паспорт.

- М… а что в Люберцах забыл-то?

- На дне рождения был.

- М… а что глаза красные? Дули там?

- Нет, просто выпил нормально.

- Да ну...

- Такое у меня с глазами бывает от синьки.

- А если на “продувочку”?..

- Зря время потеряете.

Моя самоуверенность ему не понравилась и он стал строже:

- А ну.. из карманов всё вынь.

На свет Божий (а скорее на мрак, разгоняемый только маленькими назойливыми лампочки в руках уполномоченных) появился мой худой потрепанный кошелек, в котором ничего интересного обнаружено не было; затем показался телефон, у которого меня педантично попросили снять крышку, но тоже всуе… обыскали и пачку сигарет, но особый интерес вызвал бумажный листок свернутый в несколько раз. Главный с нежностью прощупал его и приказал:

- Разворачивай.

Развернул. Развернул не торопясь. Развернул так, чтобы текст был не вверх-ногами.

- Это что за хрень?

- Стишок.

- Я вижу, что не рисунок. Зачем с собой таскаешь?

- Просто.

Меня обыскали, настоятельно попросив поднять руки повыше. Пристального внимания была удостоена каждая складка одежды. Я искренне был удивлен, что обувь и носки никого не заинтересовали.

- Пошел… - не глядя мне в лицо, бросил походя старший, переполненный разочарованием и досадой.

Фонарики погасли и люди исчезли, будто это и не люди были вовсе, а призраки.

Отойдя на безопасное расстояние, я набрал номер старого друга-байкера, с которым мы и зависали сегодня на хате у общего кореша:

- Эд… это я.

- Как сам? До дома добрался?

- Слушай внимательно. Вы там осторожнее будьте, там рыскают у вас...

- Да ну?! Серьезно?..

- Серьезно. Меня шмонали вот только что…

- Ну, отпустили?

- Да, я уж ушел оттуда. Не таскайте с собой ничего от греха подальше.

- Лады. Спасибо, братан. Огромное.

- Да не за что. До связи.

- Не теряйся там.

- Да куда мне…

Повесил трубку, заходя в темную прихожую и думая, хорошо, что я уже почти год, как категорически отказался от этого удовольствия. Впрочем... с собой ни траву, ни гашиш я никогда не рисковал носить.

Утро немного отозвалось гулом в мозгах, но я оделся и побрел по улице. Теребя мысли в своей несвежей голове. Не так давно мне звонили с одного сайта, где я размещал свои убогие аудиозаписи в одну гитару, предлагая участвовать в каком-то маленьком фесте в клубе с непутевым названием “Шинель”. Естественно, я согласился. Терять было по сути нечего, а серые будни это могло неплохо разнообразить.

Но всё, что я сочинил и записал за недолгую творческую деятельность, разило вторичностью, я это знал… почти всё. И я не очень хотел продолжать ковыряться в этом, идти по этой бесплодной борозде, а самое главное уже пройденной до меня. Поэтому и не сильно был рад тому шансу, который заведомо ни к чему бы не привёл.

Я зашел в уже знакомый храм, наспех поставил свечу за покойного деда и, всё же немного постояв у иконы, вышел. Поймав, себя на той мысли, что в тишине и безлюдности вот такой церквушки есть что-то… что-то большее, чем покой. Но вскоре снова сполз в мысли о своём месте в мире. О том, чем я занят и тем ли я занят. Да занят ли я, вообще?.. Я брался за многое и мало что довел до конца. А то, что доводил, зачастую становилось тупиковой веткой. Жаль, очень жаль. А может так и должно было быть. “Дело жизни,” - говорил потомственный архитектор (или дизайнер) Хулиев. - “Вот, что самое главное”. Иногда меня через скрежет зубов тянуло c ним согласиться.




***

Случилось у меня подобие нервного срыва по весне. Я сам не любил, когда люди вели себя так. Но по весне меня начинало крыть…

Это была вторая половина апреля. Пасха. Я не мог понять, кто выдумал, что весна прекрасное время и т.д., и т.п. По мне так это очень болезненная, нездоровая пора, когда призраки из прошлого, начинают атаковать сильнее обычного. И, действительно, человек без этих призраков - счастливый человек… Да и воздух становится каким-то ядовитым по весне. Говорят, природа пробуждается, а, как по мне, так её просто лихорадит. И меня лихорадило.

Это потом спустя годы я буду легче отпускать людей. Гораздо легче… но тогда весна была опасным периодом из-за памяти о тех, к кому некогда питал довольно сильные по той поре чувства. Воспоминания кроили мою нервную систему вдоль и поперек.

Я убрался с превеликой радостью на старую квартиру, где жил когда-то давным-давно. С собой была акустическая гитара, ноутбук, немного тряпья на смену и около пары тысяч рублей. Этим я буду утешать себя ближайшие 10 дней. К ощущению всеобщей оставленности, как земными так и небесными силами, прибавился еще характерный для весны аллергический отек горла, который по ночам мешал мне спать, и обострившийся нейродермит.

Я набрал в первый же день Кабану, который жил неподалеку. Мне нужен был кто-то живой, кого знал я и, кто знал меня. А, может, было бы логичней выпить с каким-нибудь случайным прохожим - такой талант я иногда проявлял… но мы встретились. Кабан улыбнулся краем рта: “Здарова, братан… ”. Бодро протянул мне пухлые пальцы, один из которых после нашего давнего знакомства “украшало” моё убогое творение - партак в виде буквы “К”, края которой будто отъели мыши. Я всё время обещал ему закончить, но руки у нас в совокупности не доходили. Надо, было однако, признать, что тибетские иероглифы на спине вышли достойно и сразу.

Довольно крепкий, невысокого роста, бывший панк, когда-то употреблявший винт и куривший траву в неограниченных количествах, обладатель разных связей и знакомств... короче, Петрович (он же Кабан) имел весьма промозглое прошлое, но всегда действовал на меня жизнеутверждающе. На вид он мог показаться кому-то немного отбитым, но у него были и свои принципы, и своя мораль. Да и как человек он был весьма рассудителен и адекватен. Всегда. Почти всегда... Если он и убил кого-то в жизни, то только ради самообороны.

Мы засели в пивной возле грязного пруда... или озера. Но тут была довольно теплая атмосфера - кое-кто из малочисленных посетителей уже успел нажраться и устроил маленький дебош.

- Ха… - глянул Кабан через плечо. - Нормально тут. Что грустный такой?

- Да что-то мир опять меня достать пытается…

- Ну, - спокойно заключил он, хлебнув из принесенной кружки. - Мир-то без тебя обойдется…

- Аминь, - ухмыльнулся я и поднял свою тару. - У меня тут концерт скоро. Придешь?

- Да не вопрос. Главное, чтоб я не занят был.

- Не знаю нахера мне это… я уже съехал с этой темы так-то.

- Всмысле?

- Ну, в том смысле не сочиняю уже песни почти что…

- Я то сам вообще только шансон слушаю. Поэтому мне судить сложно… ну, а так, выступи, обещал им уже ведь?

- Да… да толку-то? Никому эти мероприятия не нужны уже. Надо что-то еще…

- Ну, я хз, - сделал паузу Кабан. - Ты человек думающий, это главное… мне поэтому с тобой есть о чем говорить. А песни… да…

Начался следующий день с пары вареных яиц, куска хлеба с сыром, крепкого чая и, конечно же, нескольких сигарет. Окна квартиры выходили на солнечную сторону и кухня в ясный день раскалялась люто: я сидел на шатком табурете в одних семейниках, методично поковыривая свои болячки на руках и ногах, пуская дым на луч, просачивающийся сквозь неплотный стык штор. Из захудалых колонок ноутбука доносилась песня “Тюремный рок” Олди (в миру Сергея Белоусова) со своим коллективом Комитет Охраны Тепла, мастера русского регги. В 2011 году по осени он умрет.

Как говорил мой хороший знакомый наркоман Тоха, делая кропали и не веря, что я не хочу (он предложил мне по меньшей мере 3 раза), когда мы собирались на вот этой же кухне буквально полтора месяца назад: “Ты вникни… депрессивный регги это. Олди гениален, что додумался до такого. Так может быть только в России”. Да, в тот день я поражался, как он лихо уговорил сразу 10 плюшек почти одну за одной, наполняя пустоту пластиковой бутылки - парень он был к тому времени прикуренный будь здоров. Свой грамм он обычно носил под верхней крышкой пачки сигарет и в тот вечер чуть не спалился перед ментом возле продуктового ларька… Но Бог миловал его. Был хороший, довольно душевный вечер и не подумал бы я что он будет из череды последних… нет, никто не умер, хотя товарищ и стал изредка пулять по вене “афганским бульоном”, как позже без содрогания признался, просто время всё расставляет на свои места: однажды понимаешь, что тот, кто казался тебе хорошим другом, впоследствии является просто неплохим собутыльником, хотя заблуждаться в пользу первого понятия при общении можно годами. Но тогда я думал об этом мало. Правда, иногда и довольно давно при наших разговорах чувствовалась эдакая прохладная струя, как когда плывешь вроде по теплому водоему, но ноги порой чувствуют холодный потоки. То ли я не хотел отдавать себе в этом отчета, то ли просто не понимал этих вещей. Впрочем, век живи - век учись…

Но сейчас я не думал о нем и старался вообще не думать, сидя на раскаленной кухне, глядя на эстакаду вдалеке с тянущимися по ней авто. Тогда еще не было здесь перед окнами торгового центра, который изуродует своим стеклянным лбом весь вид. Песня сыграла на повторе около десяти раз прежде, чем я вышел из транса, чтобы сменить положение на горизонтальное: несколько часов пролежать на диване с томиком Маркеса “Сто лет одиночества”. Удивляет, как порой книга меняется в твоих глазах за какой-нибудь год - в 2008-м я так и не смог себя заставить прочесть её, но дело скорее было не в пройденном времени даже, а во мне. Плевать, главное роман Габриеля разбавлял мои флэшбэки хоть немного, главное мне уже не надо было никуда спешить, главное я был один. Этому я уже был даже рад. В минуту слабости я пытался вызвонить некоторых людей, но все оказывались заняты, кто-то отбалтывался общими фразами и т.п. Что ж… я читал Маркеса и прикидывал свои скромные финансы: около трех-четырех сотен были пропиты с Кабаном… каждый вечер так шиковать я никак не мог себе позволить.

Я был сам себе и врач, и пациент. И по поводу своего ублюдочного состояния старался, как водится, сам себе поставить диагноз и выписать направление, и т.п. Я ежедневно видел вокруг себя людей. Они были глубоко одиноки: с детьми и с друг-другом. Это были маленькие изощренные тюрьмы. Непонятно кем и как выстроенные, а потому бежать из которых было сложнее. Да и куда порой им было бежать?.. Но я не имел ни первого, ни второго. И захлебывался временем, этой обстановкой, этим видом из окна. Мне нужен был кто-то… точнее нужна. Но я не знал её ни в лицо, ни по имени. И это было самое смешное и печальное.

Если бы она была. Просто бы существовала реально, была бы конкретным живым человеком я не плескался бы сейчас так отчаянно в воспоминаниях, которые накатывали на меня каждую весну, как сейчас. Воспоминания и бессильное желание пережить заново некоторые события 2006 года, переиграть некоторые ходы, некоторые решения и тогда бы… но пройдет еще много времени прежде чем я пойму окончательно, что и тогда бы ничего не изменилось. Всё равно.

Я выходил на улицу за полуфабрикатами и пивом - на хате были лишь макароны, крупа, сахар-соль да заварка. Смотрел в лица опрятных симпатичных девушек, понимая насколько же мне с каждой из них не по пути. И даже если бы кто-то из них заговорил со мной вдруг, я сделал бы вид, что не заметил. Улицы были заполнены солнечным светом, свет отражался в сотнях веселых распахнутых окон и они говорили мне: “Ты одинок, приятель, смирись”. Что ж я вполне мирился и ковылял домой, курил, выпивал три банки “Балтики” и брался за дело. Таким образом на три никому неизвестные и ненужные песни ко дню концерта стало больше.

Еще я звонил Хулиеву и мы встречались в районе Пролетарской. Я говорил ему что-то об одиночестве, друзьях, смыслах, времени, но он меня не понимал. Вернее ему это было не нужно. Хулиев ограничивался теми вещами, которые ему были нужны или вызывали хотя бы любопытство. Нет, он был далеко не глуп. Пожалуй, что куда умнее меня. Просто он совсем не годился для душеизлияний и вообще подобных тем. Да и глупо это - душу расплескивать...

В последний день я, как человек совестливый, протерев полы и мебель, проветрив прокуренную кухню, собрал свои нехитрые пожитки и двинул с нагретого места. В первый день моего кратковременного заезда с неба падала еще снежная крупа и небо было, как серая обгаженная простынь, а теперь было почти за двадцать градусов, пузатые мамы (и уже разрешившиеся в свои коляски) вывалили на улицы. Я должен был бы умиляться им, но я лишь плевал в сторону, куря на ходу. Забычковал у метро окурок об туфлю и ненадолго замер в поисках урны… Тогда еще не было этих идиотских штрафов за курение возле общественных мест и т.п.

Нырнув в подземку, я присел на одно из редких свободных мест в вагоне. С собою у меня был инструмент и сумка с подручным барахлом. Ноутбук и теплую куртку удалось сбагрить заезжавшему на днях отцу, что было удачно и поэтому ехал относительно налегке. Со смутной иллюзией по поводу новых песен, что кто-то что-то вынесет, прочувствует и прочий наивняк… ну, да, конечно. Это было место скуки и неудовлетворенного любопытства, место банальности и канонически завышенных цен на выпивку. Меня в очередной раз угораздило познакомиться с шоблой людей - это была поддержка выступающей после меня группы. Меня даже пустили за стол и угостили пивом. Это была приятная мелочь, а для меня большая удача, учитывая, что я плавал по деньгам почти что на дне. Если бы еще были девушки посимпатичнее, но увы...

После своего выхода, для которого начал разогреваться алкоголем еще дома, я подошел к барной стойке. Слегка взмокший, но с приятной усталостью. Была какая-то отдача, какие-то живые уши. Ко мне подошел накуренный малый, с виду любитель альтернативы:

- Вот эта песня про проститутку и алкаша… вот это было круто.

- Спасибо, - кивнул я ему. И пожал руку, но тут же переключился на диалог с барменом, с которым общался еще до выступления. - Слушай… прости меня, пожалуйста. Не мог бы пивком угостить. А то на мели я.

- Попробую… сейчас только начальство отойдет.

- Как тебе вообще музыка?

- Чья? Твоя?

- Ну, в частности…

- Эх, - скривил он гримасу, опустив глаза. - Да ретроградство… ретроградство это всё.

- Не поспорю с этим… Не поспорю.

И правда… Что мы делали здесь? Что мы делали здесь все? Создавали копии своих кумиров детства и юности в стихах и аккордах, переложенных на самих себя? То как мы пели и о чем мы пели - уже было написано и спето. Нужно было что-то другое, но, что именно, мы, видимо, не хотели или не могли понять.

Впрочем, за всех говорить - дело неблагодарное. Я был точно тем, кто не понимал своего времени и не старался понять. Былые настроения еще не до конца перебродили в моей голове… но меня отпускало, постепенно отпускало.

Бармен взял у меня из рук недопитый стакан.

- Э… э… я ж не допил.

- Сейчас допьешь, - спокойно сказал он глядя куда-то вдаль, доливая мне халявное пиво, как я и просил.

- О, вот спасибо!

Я выпил быстро и что-то было потом еще… окончился концерт и к одной из групп, состоящую из мужиков лет за сорок, подошел с предложением выпить где-нибудь водки, но поддержки не получил - фронтмен вежливо отвел меня в сторону, говоря, понимаешь, мы устали все, мы после работы.

Мерзкое, как тошнота, чувство опустошенности сопровождало меня до метро и даже дальше. Выступление было, что надо, но толку… никто не запомнит этот вечер и нас, думаю, тоже. Группы-однодневки или такие же вот одиночки с шестиструнками, как я, которые не хотят понимать времени, в котором живут, и даже гордятся этим. Глупо, до чего же глупо…


***

Непонятно как прошел еще один месяц. Я закончил с горем пополам свою дипломную работу и отправился на защиту. Как всегда склонный к баснословному везению, пошел первым.

- Ну, и скажите, какова цель Вашей работы была?

- Ну, я же прочитал всё вам. В введении всё сказано.

- Мда… ну, вы говорили про статистику по разводам, хорошо и что дальше?

- Ну, неутешительная статистика как бы…

- Мда… ну, а какая цель.

- Я вам уже всё рассказал, что мог.

После нескольких хождений по этому замкнутому кругу, человек из комиссии сдался, выдохнув еще раз “мда...”, на что женщина рядом, которая достаточно долго в течение всех этих лет любовалась моим “успехами” подытожила:

- Ну, что выросло, то выросло…

- Мда… - снова промычал этот человек.

Я сел на место, думая, что “удовлетворительно” мне всё же должны поставить. После меня пошел отличник и умница Сережа Горбунов. Он о чем-то повествовал с экспрессией и восторгом (о чем именно, я забыл, как только вышел из здания ВУЗа). Но ни его подача, ни размах его трудов, ни красочная презентация, которой он хотел поразить всех, отклика не встретили.

- Молодой человек, - сказал мычащий мужчина из комиссии, снимая очки, будто перед дракой. Он отчего-то был даже раздражен. - Вы понимаете, что Ваша работа - это просто ничто!

- Да нет, ну, как же…

- Что Вы спорите со мной?!

Ему поставили “отлично”, но опустили по полной. Я расслабился окончательно - нас всех отпустят с миром, теперь ясно.

Через пару часов бесполезного и ненужного мозгоклюйства, нам огласили результаты. Мне поставили “хорошо” и я убрался восвояси. Забросив вещи, переодевшись, я поехал к Кабану в Измайлово. Мы уселись на лавке в первом попавшемся дворе:

- Сдал значит?

- Ага.

- Радость есть?

- Да нет, как-то не очень. Я бы сказал, совсем нет…


***

Дней на семь я экономично выбрался на море. Горящие путевки или как их там... Я впервые был за бугром один. Смена обстановки не обезвреживала то и дело детонирующие воспоминания, которые, как бойцы ОМОНа вторгались в сознание и переворачивали всё вокруг. Но у меня была бутылка виски из Duty Free, несколько книг и к тому же в баре подавалось разбадяженное, но халявное пиво. В принципе, по той жаре, это было даже хорошо - нет так размазывало.

- А что это Вы читаете? - поинтересовалась женщина, мать двух детей, лежащая рядом на пляже.

- Биография Федора Михайловича Достоевского.

- Да ну… родители что ли читать заставили?

- Конечно, - ответил я без улыбки на её шутку. - Кто же еще…

Впоследствии шутка будет повторяться и в отношении других книг, с которыми я буду приходить к морю, но смешнее они от этого не станут.

Металлический стол и стулья возле номера нагревались к трем часам каждого дня неимоверно и я поливал их водой. Виски я мешал с колой по такой поре и только ближе к вечеру переходил на чистый.

Затем я перебирался туда, где побольше народу. Брал себе сразу по два пива и втыкал в уши The Doors, сидя спиной к танцующим, пялился на море и боролся с воспоминаниями, пытаясь переплавить их в сюжеты для каких-нибудь рассказов. И что-то порой я находил. Так выпивалось по четыре-пять-шесть бокалов. Когда как…

Как-то я выпил семь и пошатываясь, я побрел через скопище танцующих. Взволнованный афро-аниматор подошел ко мне с вопросом на английском:

- Are you drunk?.. Are you drunk?!

- No... I’m just russian, - ответил я уверенно и пошел дальше.

Такое времяпрепровождение надоедает мне быстро. Это хорошо для тех, кому за сорок - завтрак, купание, лежка, купание, обед, лежка, лежка, купание, ужин, лежка… Книги были прочитаны. Виски закончился. У меня списалось немало денег, после очередного звонка от организаторов. Они хотели, чтобы я опять приехал выступить.

Благо уже приближался отъезд.

Девочки по соседству отдали мне початую бутылку Мартини. Я разводил эту приторную дрянь с водой и умудрялся пить, чем обеспечил себе похмелье на следующий день. Вот и всё. Комфортабельный день сурка длиной в неделю закончился. Не жаль. “Да ты зажрался...” - сказал бы любой из ехавших со мной обратно. Возможно, и так. А, может, мне просто надо было чего-то еще…

Я врал себе регулярно на разные темы. Одна из любимых - что мне всё равно на неизвестность моих песен, стихов и рассказов; Вторая же подобная ей - что мне никто не нужен.

Когда я уставал врать себе, я выпадал в осадок, начинал чаще пить. И герои моих историй тоже врали и пили. Потому что я учил их тому же, что умел сам и это, пожалуй, было как раз-таки честно.

Я, конечно, почти всегда вполне искренне почему-то стыдился обеспеченности. Не знаю почему. Не знаю… наверное, я всегда знал, что не будут так работать и так зарабатывать, как мать или отец, и поэтому стремился искусственно понижать свою потребительскую планку. Что ж… разумно. Надо привыкать, раз обречен.

А в глубине души я желал жить спокойно, тихо, безопасно, издавать книжечки, отвечать на письмишки, чувствуя себя кем-то, чем-то, писателем, поэтом, философом… Тем, у кого спрашивают совета... тфу! Какое же дерьмо. Когда я с годами рассмотрю это совсем отчетливо меня затошнит почти физически.    

Глупые детские игры, вдохновленные желтой серией “Альтернативная Проза” да и не только... точнее заигрывания. Заигрывания с маргинальностью, но заигрывания скорее в мечтах, заигрывания частичные, эпизодически и эстетические. Заигрывания с безопасного расстояния. Тяга ко всему дешевому плюс эдакая несмелая эпатажность… Маргинальность на ста квадратах евроремонта… И, правда, как же это всё было дёшево.

И прав был Хулиев. Много раз прав.


***

Вскоре, по возвращении я встретился с наконец с Буткисом. Он долгие годы комплексовал на тему своей необычной фамилии. Я так и не смог понять, почему настолько сильно. Когда мы познакомились с ним он потихоньку вырастал из ползунков готической культуры. Со временем он превратится из мрачного подростка, нюхающего газ и собирающего сигаретный пепел в канистры, коллекционирующего редкие пивные пробки в молодого человека, разбирающегося в электронике и музыкальных инструментах, не лишенного вкуса в одежде и следящего за собой. Но это значительно позже, а пока что он торчал где-то между…

Мы лежали на крыше нашего четырнадцатиэтажного дома, куда мы наблатыкались пролезать между ступеньками металической лестницы, ведущей на чердак - одно из немногих преимуществ нашей с ним худой комплекции. В тот месяц и день лето еще не испоганилось, не превратилось в душную серую субстанцию, совместившую в себе и жару и дождливость. Солнце стояло высоко и светило ласково.

Мы устроились в наиболее чистом месте, которое не облюбовали птицы. У нас была пара-тройка банок светлого на брата и мы лежали прямо на разогретой поверхности крыши и говорили не спеша, с удовольствием. Будто это был пляж, а не край пыльной Москвы. И мне правда было лучше здесь, чем там…

На какое-то время отступили воспоминания и одиночество. Я улыбался по-настоящему, почему-то чувствуя себя очень свободным сейчас. Казалось, что вокруг одно небо. И нет земли, нет. Только облака немного размазаны по голубой поверхности.

- Что лыбишься так, а? - по-доброму спросил Буткис, усмехнувшись.

- Да ничего… - я раздавил одну банку, превратив её в пепельницу, сложив туда все свои окурки. - Хорошо просто.

- Да, ты и хорошо выглядишь сегодня. Без своих обычных синяков под глазами.

- Как наркоман?

- Да хз… - он пожал плечами и плюнул через левое. - меня тут недавно поймали.

- Кто?

- Менты.

- За что?

- Ну, настучали. Видели, как мы тут на крыше тусили… к краю подходили близко.

- Мы?

- Ну, с Марией!

- А-а-а…

- Мы еще в тот момент, когда за нами пришли, не очень одетые были в добавок.

- Хе-хе-хе, - я не мог не засмеяться этой комичной ситуации, когда её представил. Менты и Буткис с Машей без штанов.

- Да нихрена не смешно это. Оштрафовали еще…

- Ну, извини.

Буткис встал и подошел не спеша, почти крадучись к краю крыши. Попытался глянуть вниз, но надолго его не хватило.

- Хочешь, чтоб опять пришли за тобой?

- Блин… не могу вниз смотреть, - вернулся он на свое место, морщась и судорожно обнимая себя, будто замерз.

- Ну, так и не смотри.

- Раньше я по широкому краю балкона ходил на десятом этаже… прикинь, по краю. Он двадцать… ну, может, двадцать пять сантиметров шириной был! Если б я сорвался… аж сердце заходится, как вспомню.

Да. Буткис, как и многие мои знакомые, имел в себе толику отмороженности. Особенно в прошлом: много дрался, промышлял мелкими кражами, выкидывал вот такие вот самоубийственные штуки… но метаморфозы были таки на лицо.

- Нашел группу-то?..

- Да нет… играю в нескольких, но, честно говоря, все они ни о чём.

- Да большинство ни о чем. Все уже сыграно.

- Пожалуй.

- Чтобы сыграть что-то новое, нужно вообще абстрагироваться от стиля, даже от того, что тебе самому нравится.

- Ну, что ж ты не абстрагируешься, не соберешь коллектив?..

- Я больше не верю в группы, - покачал головой я. - Нет. Каждый либо шибко творческий, тянет одеяло на себя, хочет реализовать свои замыслы, своё эго выпятить, либо просто пустой в плане идей. Трафареты лупит по образцу того, что любит слушать сейчас, а завтра захочет другого, а послезавтра…

- Ну, а ты разве не так же по образцу лабал?

- Я хотя бы один, не завишу ни от кого… хотя твоя правда, всё это уже было.

- Ну, а толку…

- Уже нет… Да и не было, конечно, чего уж там. Я уже не буду писать новых песен.

- Даже так?

- Да. Если и напишу это будет чистая случайность.

- Ну, у тебя была там неплохая. Про любовь алкаша к проститутке… если хочешь, попробуем как-нибудь аранжировать, записать.

- Посмотрим, - сказал я ему. - Посмотрим…

По сути, это значило “нет” и Буткис это почуял.

Дата публикации: 05 января 2019 в 20:58