4
72
Тип публикации: Критика
Рубрика: повесть

***

Дни тянулись, как вязкая похмельная слюна. Я выпивал по возможности - получалось нечасто, т.к. денег было немного. Я был в бесплодных поисках работы, таскаясь по Москве в стареньком бежевом пиджачке. И чем больше обломных собеседований приходилось проходить, тем более возрастало чувство отчужденности, будто я был кем-то вроде чернокожего паренька в Америке первой половины ХХ века, которого дискриминируют, как могут, и не дают занять никакого места в жизни. Должности, впрочем, на которые я старался попасть мне были, если не противны, то безразличны. Вполне возможно, что им и не требовался никто, а просто отдел кадров должен был изобразить бурную деятельность. Вот и всё… и зачем им это? Но я слышал, что не редко и так бывает.

Я возвращался домой. И, конечно, не ждал никаких звонков, а просто плелся на следующий день на следующую бесплодную встречу. Это было похоже на какое-то издевательство. И вроде бы как, издевался-то я сам над собой. Сизифов труд да и только.

А в свободное время я предавался ковыряниям в себе, то возводя себя до какого-то большого масштаба в своих собственных глазах, то до размеров карлика, стоя по сути на месте. Пытался погрузится в книги, которые мне мешали читать мои собственные мысли. Мои мелкие мысли, которые напоминали мне тараканов, разбегающихся по кухни при зажигающемся свете, но очень скоро выползающие вновь. Так и мои мысли прекращали свой ход, когда я замечал их, ловя себя на том, что скольжу по тексту почти в холостую, но вскоре они опять начинали роиться передо мной. Бесполезные, утомляющие, назойливые и бесплодные.

А серый пакет целлофанового неба был перегрет и удушлив. От чего становилось еще тяжелее… мерзкая пора. Но через год, когда будут гореть торфяники и вся столица погрузится в дым по плотности не уступающий туману в Сайлент Хилл, эту погоду будут вспоминать с эротическим придыханием…

На смену промозглому лету пришла солнечная осень. Его величество парадокс. Плеяда собеседований сменилась перспективой устроиться в пенсионный фонд - теперь я шлялся по бюрократическим дырам, собирая бумажки, талоны, справки и т.д. Я толком не знал, что за должность меня ждёт. Но я был уверен - рутина. Мне обещали на испытательный срок 15 000 рублей, что было не густо при любом раскладе. Потом зарплату должны были бы поднять до двадцатки. Но до этого еще надо было дожить…

К понедельнику меня еще не отпустило воскресное похмелье - выходные в одиночестве мне всегда сулили его. Я испытывал экзистенциальный ужас в воскресенье и аппатичную тоску в понедельник - её ничуть не разогнал звонок Буткиса:

- Здарова! Ну, что днюху мою праздновать будем?

- Ах, ты… а я и забыл.

- Давай приходи. Выпьем.

- Только не водки… а то я с ума сойду просто.

- Да решим, не переживай.

Мы встретились у продуктового магазина. С кривыми ухмылками оглядев друг-друга мы заключили:

- Как бичи одеты…

- Да мы и есть бичи.

Нам, дуракам, это лишь льстило…

Мы купили пару бутылок вина и устроились у него на кухне. В ВУЗ, конечно, Буткис не пошел.

- Ты что, колдырил вчера что ли? - спросил он в присущей ему прямолинейной манере.

- Нет. Так только парочкой пива поправился.

- Ясно с тобой всё.

- Мне мерещились распятые зверушки.

- Чего?..

- Ну, щенок, говорю, прибитый лапками к дереву мне везде мерещился. И я будто с открытыми глазами его вижу. И жаль его так, а ничего не могу сделать - он же у меня в голове только.

- Мда… завязывал бы ты.

- Да уж, тут завяжешь.

- Ну, ты прикинь - я б тебе водки налил сегодня и ты бы спятил, чтоб я делал тогда?

- Я не стал бы пить просто.

- Да ладно…

- Давай. Хватит… с днём рождения тебя.

Мы выпили обе бутылки достаточно быстро и разошлись. Виновник торжества должен был встретить свою подругу, вечно поддатенькую художницу Марию. Я сходил до дома, где выслушал назидательные слова по поводу запаха, исходящего от меня, гордо и с достоинством парируя, что дескать у Буткиса день рождения и пили мы культурно вино.

Через какое-то время, традиционно опаздывающий Буткис, появился, шатаясь в обнимку со своей музой. У них в руке была уже початая бутылка вискаря… а дальше было много всего: они поругались на ровном месте, Мария зарыдала, убежав на пустырь и грохнувшись там на землю, а Буткис, истошно матеря всё и всех, разнес ударом ноги стекло на автобусной остановке. Оно, рассыпавшись стеклянной крупой, Слава Богу не поранило ни его, ни меня. Я был немного в шоке да и Буткис слегка протрезвел.

- Пойдем, - сказал я ему тихо. - Посадим подругу в автобус.

Следующий день будет проведен им в покаянии, а я буду снисходительно говорить ему, попивая себе принесенный вермут, что и мои дни рождения несут одни разочарования и чтобы он не переживал так уж слишком сильно.

Чужой стыд не тягостен. Легки воистину и жесты ободрения.


***

Алиса была странной девочкой. Она то хотела дружить, то лезла целоваться, то снова хотела дружить… Я не хотел ничего. Я как-то в припадке алкогольно-лирической эйфории, обслюнявив, как пёс, её лицо, дыша в лицо ароматом всех выпитых за день бутылок, говорил: “знаешь, я мог бы тебя полюбить... мне кажется, я мог бы...”. Еще ни раз я пожалею об этом. Пожалею о сказанных мною в то лето ненужных словах, которые пощекочут её самолюбие и упадут в копилку памяти… в мою копилку, не в её же.

Бывали и вязкие телефонные разговоры этой осенью:

- Что тебе нужно?

- Почему ты меня удалил из друзей?

- Потому что.

- Это не ответ.

- А это и не вопрос, потому что ответ ты и сама знаешь.

- Хм…

- Зачем этот цирк весь?

- Я просто хочу продолжать общаться.

- Мне это не нужно.

- Раньше было нужно?

- До того, как мы с тобой начали целоваться.

- Ха! А в чем разница?

- Вырастешь - поймешь…

- Понимаешь… вот ты спрашиваешь, зачем мне это было нужно?

- Я уже не спрашиваю ничего.

- Мне нравилось нравится тебе.

- А… вот оно что.

- И мне нравилось, что ты не такой, как все.

- Ну-ну…

- Пойми, я ласковая, а ты грубый.

- Ты-то?

- Я.

- Да не сказал бы…

- Почему же?

- А я?

- Говорю же, холодный и грубый.

- Воу… еще и холодный.

- От тебя будто тащит прямо холодом и одиночеством.

- Забавно.

- Чего тут забавного?

- Да ты забавная. Если не сказать хуже…

- Еще ты постоянно куришь и пьешь. От тебя разит за версту.

- Ну, что есть, то есть.

- И?..

- А что ты хочешь от меня услышать? Тебе не кажется, что ты сама себе противоречишь?

- В чем же?

- Ты говоришь, что хочешь со мной общаться.

- И?

- А тебе не кажется странным, что тебе хочется общаться с человеком, который: во-первых, груб; во-вторых, холоден; в-третьих, окутан ореолом одиночества; в-четвертых, вечно пьет; в пятых…

- Но я уже к тебе так привыкла и с тобой интересно.

- А…

- Добавишь обратно?

- Эх…

- Что?

- Добавлю. Тогда отстанешь?

- Да.

- Отстань только, пожалуйста…

- Спасибо!

- Дура…

С моей стороны, наверное, это было проявлением элементарного малодушия или мягкотелости.

Алиса была избалованной девочкой и несчастной. Алиса была дочерью богатых родителей, которым была не сильно нужна. Алиса как-то даже резала вены. Алиса никогда не была, наверное, никому верной… Алиса жила в погоне за остротой ощущений. Впрочем, Алиса была уже в прошлом.

Это всё можно было б сложить и в стихи, но получилось бы пошло.

Я окончательно понял, что ситуация нездоровая еще летом, когда она меня беспричинно и хамски продинамила со встречей - в очередной раз пришло осознание, что снова бисер был разбросан совсем не там, где это было бы нужно…

На тот момент я только что вернулся из вынужденного паломничества на старый дачный участок, где проводил больше трети от всего года в раннем детстве (всем верилось, что таким образом получится укрепить мой слабый иммунитет). На этот раз я просто должен был прочистить водостоки и спилить несколько деревьев.

Годы прошли. Мои появления в той местности сошли на нет. До текущего 2009 года я появлялся здесь лишь в августе 2005 вместе с басистом нашего непутевого дубового музыкального коллектива, который скорее держался больше не на музыке, а на наших личных симпатиях: пешие походы до ближайшего поселка за ящиком теплого пива; кручение самокруток впрок; костер у железной дороги в глубине леса; сосиски с черным хлебом, которые казались вкуснейшей в тот момент вещью; колонка, позаимствованная у старенького магнитофона с рок-н-роллом и блюзом, разрывающими тишину ночи вместе с гудками поездов. Была и гитара, но её мы едва ли расчехлили. Мы и без того были счастливы. Мы знали цену таким моментам. Мы умели их запоминать.

А сейчас я пропустил по глупости свою остановку и шел пешком по шпалам обратно, стараясь не попадать ногою на гравий - если по нему идти слишком долго, ноги начинали ныть. Я шел сначала матерясь про себя, но через какое-то время смирился, появилось даже что-то вроде азарта. Забавно, когда идешь вот так по рельсам, затянутым дымкой, довольно долгое время - начинает мерещится, будто не двигаешься вперед, а как бы идешь вверх. Как по лестнице в небо. И старая песня Цеппелинов про эту лестницу в плеере пришлась как нельзя, кстати.

Через два с лишним часа я был на нужном месте. Прошел знакомой тропой до дачного поселка, который знал, как облупленный. В центре этих шестисоточных клочков земли был и мой, вернее моих родных. Желтенький двухэтажный дом без колпака на трубе. В детстве почему-то было досадно за это упущение - почти все трубы близлежащих домов в округе были украшены такими нехитрыми приспособлениями. А я смотрел с завистью и почти что стыдился. Смешно…

Дедушка спал в земле уже почти три года. Я думал о разном и немного о нем, пока прочищал водостоки от пластов пожухлых листьев. Затем уже я взялся за стволы засохших сливовых деревьев. На самом деле древесина оказалась довольно вязкой и распиливалась с трудом. Пришлось попотеть.

- Ты чего так ругаешься? - из-за угла дома выглянула бодрая пожилая женщина. Это была бабушка.

- Да ничего, - ответил я, доставая сигареты. - Вроде закончил вот.

- Тут мне не сори окурками!

- Да не буду, не буду… на крыльце пойду посижу.

- Вино есть облепиховое, домашнее. Хочешь?

- А когда последний раз я отказывался…

Под вечер собрался в путь. Смысла ночевать тут мне не было никакого. Я еще смутно надеялся на завтрашнюю встречу с Алисой, толком не понимая, что жду от неё. От этой встречи. Я хотел что-то прояснить, но вышло бы это… нет, не вышло, даже если бы встреча состоялась. Есть люди, которые ни в коем случае не хотят просто объясняться или прямо действовать. Им из каждого поступка надо устраивать небольшое шоу хотя бы для самих себя. А иначе жизнь слишком мучительное времяпрепровождение.

На следующий день, я в том же стареньком пиджачке отправился на никчемное собеседование в один банк. Им нужен был дятел при входе, раздающий талончики. К счастью этого места я не получил, но моей радости мать, работавшая там же, совсем не разделила:

- Ты ужасно угрюмый человек! Улыбайся! Ты никогда не найдешь иначе работу...

- Я бы в морг пошел.

- Там очень тяжело, вообще-то.

- Зато там не надо улыбаться.

- Никто тебя туда не возьмет - у тебя нет образования медицинского даже среднего, - важно заключила она.

- Чтоб трупы мыть оно не нужно.

- Пойми. - с усталым раздражением произнесла мать. - Ты не смог бы долго там работать, психологически это очень трудно.

- С живыми что ли проще?..

Попрощались вяло. Я покинул высокое стеклянное здание и перешел в низкое кирпичное - пивную через дорогу, чтобы посидеть, порелаксировать, отвлечься от всей этой суеты и еще пару раз набрать Алисе, которая была вне зоны доступа.

После моей третьей кружки она напишет, что занята. И что может увидеться со мной максимум на 45 минут, если я быстро приеду. Я плюнул в пепельницу от досады. И плюнул на это предложение, отдав предпочтение алкоголю и компании Буткиса и Марии, которые, сделав чумовые черные начесы на головах, звали меня послушать перепевки Joy Division.Что ж... Вечер оказался дерьмовым… только Мария довольно неплохо пародировала танец Яна Кертиса. И это было всё.

А потом впереди будет осень. Бессмысленные разговоры с Алисой. Бессмысленные встречи с теми, кого едва ли можно назвать хорошими приятелями. Алкоголь, книги, книги и алкоголь. Изредка кино. Сбор документов для работы в пенсионном фонде. Я всё это видал в гробу в целом.

Я хотел думать продуктивнее, но, как всегда, мне мешали собственные параноидальные мысли и желание бесконечного беспечного праздника. Это было грустно и глупо. Можно сказать, по-детски глупо, но, пожалуй, будет слабо сказано.

Я принимал различные позы, я этому научился с годами от мира взрослых людей… но боялся слишком часто чего-то: боялся за завтрашний день, за здоровье своих близких, и кучу других моментов. А пока боялся, я ведь по сути не жил - скорее просто тревожно спал наяву. А внутри меня перекатывался запутанный клубок, но мне было слишком мучительно его распутывать.


***


А пока я дрейфовал в ожидании ответа с места потенциальной работы, я развлекался конструированием одного, двух или более альтер-эго. Это был нелепый кукольный театр для меня, чувствующего собственную никчемность. Эдакий яркий уголок в нигде, чтоб развлекать себя не без последствий для целостности психики. В обычном кукольном театре реальные люди за ширмой вставляли руки в задницы матерчатым малышам разных наружностей и ролей. В моем случае ментально засовывал руку в задницу я сам. Сам себе.

В этом меня мог обличить лишь Хулиев, который хоть и вел себя часто, как скотина, но был далеко не неотесанным и весьма проницательным человеком. Но это не бросалось в глаза, поскольку из полушутливых азартных оскорблений в адрес друг-друга складывалась добрая половина нашего общения. Собственно и специфичная дружба наша, если это можно было так обозвать, с этого и началась еще в старших классах.

На утро, проснувшись в прокуренной комнате, я вспомнил, что обещал встретиться сегодня с Мясниченко. Он был наполовину еврей, наполовину армянин… как ни странно с хохлятской фамилией. Первым фактом он гордился, второго стыдился. Когда-то он считал меня лучшим другом, по крайней говорил так, и, наверное, я даже верил.

Наспех проветрив помещение, запихнув в себя какую-то нехитрую снедь, я выдвинулся из дома, забыв, однако, что одним из любимых хобби моего старого знакомого было опаздывать везде и всюду, по поводу и без. Меня это ужасно раздражало в людях. Всегда.

Я уже допил первую чашку кофе в местной бильярдной, как Мясниченко оповестил меня в куцей смске, что задержится еще на полчаса. Видимо, как персона важная, почти начальствующая, он не опаздывал, а задерживался…

Вздохнув, расплатившись за кофе, и напялив куртку я решил пройтись. Ветер играл мелким мусором на малолюдном проспекте, местами дремали бомжи подняв грязные воротники, донельзя глубоко засунув головы в плечи. Купил впрок в табачке пачку сигарет и тут же не был обойден вниманием немолодой цыганки с маленьким наглым пацаном, который юлил под ногами.

- Дайте денег, пожалуйста. - просила она спокойно, щуря глаза, как будто я недавно занял у неё сотню другую и забыл вернуть.

- Нет, - также спокойно ответил, глядя в сторону.

- Ну, дай денег, - канючил пацан, дергая мою штанину. - Не надо так… не надо.

- Дай сигарету тогда что ли, - вновь попросила женщина.

- А вот этого добра не жалко, - протянул я ей пачку. - Ребенка только убери, пожалуйста.

Она что-то сказала ему по-цыгански или еще как-то и он присмирел на какое-то время.

- Муж не работает, понимаешь?

- Понимаю.

- Вот так и приходится перебиваться. И в табор еще деньги нести. Да…

- А что муж не работает.

- Да вот не хочет и всё!

- Бывает…   

Ни то от сочувствия (ни то от традиционного малодушия) я дал ей помятый червонец и пошел навстречу приближающемуся высокому человеку. Мясниченко улыбался широко и просто, как малыш на своё первое 1 сентября, который еще не понял, что его ждет на протяжении многих лет школьной дрочки… Он жил в мире, на первом месте был он и его амбиции. Не важно насколько они были воплотимы в жизнь. Он был мечтатель. И, кто знает, может быть из его мечтаний что-нибудь когда-то и вышло.

- Привет, старик, - произнес он, протягивая жилистую ладонь.

- Здравствуй.

- Что невеселый такой? Бухал что ли вчера?

- Ну, это как бы само собой…

- Завязывал бы.

- Где-то я это уже слышал.

Мы пришли в то же заведение. Девушка за стойкой равнодушно смерила нас взглядом - это было частью какого-то непонятного ритуала, как например постоянное протирание ею бессчетных пепельниц и стаканов, которые вряд ли в том нуждались.

- Всё тонкие смолишь?

- Ну, а что… Кент. Хорошие сигареты. Я себя каким-то французом чувствую с такой сигаретой в руке.

- Это ты поэтому напялил берет сегодня? Чтоб французом себя чувствовать?

- Ах, ты засранец! - заржал Мясниченко. - Всё замечаешь.

- Я думал, тебе евреем нравится быть. Нет?

- Вот не начинай… - он сразу стал притворно серьезным, готовясь пойти в атаку.

- Да мне всё равно как бы.

- Вот ты христианин, так?

- Ну, я слабо тяну, конечно…

- Ой, вот не отговаривайся. Как написано в Евангелии - Да, да. Нет, нет…

- К чему ты ведешь?

- Но ты себя позиционируешь?

- Безусловно. Хоть и христианин из меня дерьмовый.

- Вот. Как же ты бухаешь?

- Ну, да, - закатил я глаза. - К чему ты еще мог пристать…

- И тем не менее. Как так?

- Вот так, - я затянулся и осушил пол бокала залпом. Хотел выдохнуть дым ему в лицо, но дым видно впитался в легкие. - Доволен?

- Мда… - снисходительно вздохнул Мясниченко, глядя в свой стакан с Кока-Колой.

- Ага, - давясь отрыжкой согласился я. - Я еще и курю, как видишь.

- Наркотики?

- Больше нет.

- Работаешь хоть?

- Устраиваюсь вот помаленьку. Документы подал. Жду вот.

- О! А куда?

- Пенсионный фонд.

- Инетересно…

- Да, очень. Избавь меня от шуток про то, как я буду скоро обманывать старушек и тому подобное…

- Да и в мыслях не было!

- Кто знает, что в твоих мыслях… мысли еврея, тем более.

- Вот ты сам начинаешь сейчас!

- Да нет, - отмахнулся я. - Ты извини, это так… тем более еврей ты только на половину.

- Я еврей!

- Очень хорошо… и армянин.

- Слушай, если мама еврейка…

- Да слышал я уже этот прикол ваш. Как папа, кстати. Общаешься?

- Да. Вот цепь мне подарил, - вынул он из под воротника толстую золотую цепочку.

- Что ж… Красиво жить не запретишь.

- Я еврей! Я знаю свой народ!..

- Но твой народ тебя не сильно знает…

- Я знаю его историю!

- Ты обрезан?

- Еще нет.

- Ну, и всё тогда… ты лучше скажи мне, как там подруга твоя?

- Марина-то?

- А что еще есть?

- Ну, ты черт! - засмеялся Мясниченко, обличая самого себя в том, в чем я сам и не думал.

- Печально.

- Нормально.

- Ну, как сказать… Я вас познакомил всё таки.

- Да помню. Ты мне вообще кучу раз помогал, старик, - и он стукнул горлышком своей почти пустой пластиковой бутылки об мою кружку. Это выглядело так убого и смешно, что я ухмыльнулся. Ухмыльнулся, наверное, так, что сорвал бы джек-рот сразу на всех собеседованиях в своей жизни…

- А что смешного? Нет, я тебе благодарен! Я же всё помню. Как ты писал стихи, чтоб я мог их подарить той девочке…

- Дерьмовые стихи были.

- Парень! Она плакала, когда читала те письма, которые ты сочинял, чтоб я выдал их за свои! Это было гениально…

- Да знаешь, мне как бы скорее стыдно за то, что я тебе в этом помогал.

- Почему это?

- Да хз, - пожал я плечами. - Что было, то было уж… Забей.

- А всё равно! Это было круто… и это было классное время.    

- Тебе виднее, - хмыкнул я, бычкуя окурок и поднимаясь из-за стола за вторым пивом, подсчитывая в голове свои скромные возможности. Вечером меня ждал Кабан у себя дома с небольшой импровизированной тусой народа. Я не мог прийти “без ничего”.

- Слушай… пивком угостишь по старой памяти?

- Да, конечно. Я схожу, возьму и себе.

- Вот и молодец!

В такие моменты я, правда, проникался к нему симпатией… а вечером уже разогретый я был в Измайлово.

На утро почти на автомате вышел из дома Кабана и поехал до ближайшего метро. Давно не было такого тяжелого похмелья. Снова мои бесы взялись за меня.

Саможалость и чувство вины, беспричинная и беспредельная тревога и почти что старые добрые галлюцинации под закрытыми веками. Но нет, на этот раз мне не мерещились распятые животные…

Был славный вечер и веселая ночь. Мы с Кабаном и товарищами пили сначала во дворах. Ночи еще не были слишком холодны. Орали песни на лавочках возле подъездов, нас крыли матом из окон - мы перемещались в другие места. Наконец, осев дома мы привлекли внимание и милиции. Тогда еще она не успела трансформироваться в полицию. Взяв честное слово, что мы прекратим шуметь, уполномоченный удалился, благо не догадавшись зайти в квартиру, где половина гостей долбили в простоте сердечной ганджубас. Кто на кухне, кто прямо в комнате.

Меня ангажировали местной звезде. Гитарист с погонялом Художник, а в миру просто Арсений. У него была милая миниатюрная подруга со светлыми волосами, которая убеждала, что мы просто обязаны с её парнем поиграть как-нибудь вместе. Я не особо верил в удачность этого предприятия… хотя человек и имел дома почти что целую звукозаписывающую студию и арсенал инструментов.

Мы могли бы встретиться. Он звонил мне и предлагал назначить репетиции, пробы и так далее, но что-то не срасталось. Мы так и забыли друг про друга.

А спустя два года Художник застрелится. Выстрелит из двух стволов обреза в рот на крыше своего дома. Да, вот и такие дела творятся на этих живописных площадках…

Он был далеко не таким уж простым малым, каким мог показаться на первый взгляд. Помимо арсенала музыкальной аппаратуры у него еще был и скромный арсенал оружия, пара-тройка хороших авто и неплохие залежи разного рода зелий. Не знаю, каким именно образом он получил это всё и не хотел знать, если честно.

Художник расписался на всех своих дисках, что успел записать, выпил бутылку виски и сделал то, что сделал. Видимых причин для этого не было никаких, а о невидимых можно было гадать сколько угодно.



***


Собирал я документы для работы чуть ли не дольше, чем мне пришлось там проработать. После испытательного срока меня попросили на выход. Я спросил, были ли тому виной мои бесчисленные косяки… сказали: “нет”, но я плохо вписался в коллектив. На мой вопрос, почему изначально они решили, что двадцатидвухлетний парень хорошо впишется в коллектив женщин постбальзаковского возраста получил лишь невнятное пожатие плечами.

Возможно, к этому приложил еще и руку один из айтишников - увалень Вова, носивший нелепые усы, ужасные очки и как бонус еще лишенный верхнего резца. Я почему-то подумал так, поскольку его перевели сразу после моего ухода в головной офис… хотя, конечно, связи тут могло и не быть совсем. А я мог бы быть и поумней - поменьше рассказывать о своем прошлом… впрочем, второй товарищ был очень приятным, хоть и немного неказистым малым. С его-то рассказа о том, как он гонял вместе со скинхедами, чтобы отомстить за смерть лучшего друга, и начался наш довольно откровенный разговор, при котором Вова присутствовал, улыбаясь широко и противно. Из всех же его слов запомнился только случай, как он подарил знакомой золотую цепочку, чтобы та согласилась с ним лечь в постель… я никак не отреагировал, но Вова всё равно, видимо, был чрезвычайно горд собой. Видимо это было самое яркое воспоминание его зашкафной юности, которая прошла скорее всего в получении оплеух и насмешек в перемежку с манией величия и эпизодическим моральным онанизмом на какие-нибудь выдающиеся личности и хроническим физиологическим на всё, что женского пола. Хотя, если он и приложил руку к моему скоропостижному увольнению, мне было плевать - я не любил это место, этих людей и эту работу. Абсолютно, совершенно, совсем…

Одним, еще пока трудовым, утром, я вышел из метро и взял из рук газету Metro. Ею, прямо скажем, неплохо набивать отсыревшую обувь… но в это раз всё сложилось иначе. Я увидел фотографию девушки. Мне не просто понравилось фото в газете - я сразу нарисовал себе иллюзорный фантастический образ нереально глубокого и интересного человека. Ведь она, как никак, была художницей пусть и с простым и распространенным именем Даша…

Почти забытое чувство подростковой влюбленности мазохистски царапало изнутри. Будто кто-то решил запустить старый заржавевший мотор и тот стал сам себя перемалывать. Я готов был заплакать от умиления, удивляясь, что еще могу чувствовать то, что чувствовал. Значит, еще был жив, значит рано я себя начинал хоронить еще той весной… это уже хорошо, независимо от исхода.

Главное я умудрился найти её в ВК, который еще не знал “лайков”. Это всё придёт потом, ну, а в конце 2009 года не было таких средств для обхода с тыла с целью привлечения внимания и приходилось сразу действовать в лоб. Что я и сделал, объяснив, откуда у моего интереса растут ноги. Помимо прочего - мне даже удалось договорится с ней о встрече. Мы выбрали Арбат. Старый Арбат. Она согласилась, как ни странно. Ей видимо вся эта история с фото в газете чрезвычайно льстила. Как минимум - был повод козырнуть перед кем-нибудь потом.

А в середине нулевых я часто бывал там. Этим летом захаживали мы тут в один кабак и с Алисой. Уже тогда говорили о том, что всё стало не так - да, пожалуй… и с годами это место не становилось лучше.

Одеться поприличнее мне не хватило ни ума, ни гардероба. Синие джинсы, серая куртка, старая бейсболка и не менее старые ботинки. Лил дождь и вместо букета у меня был лишь старенький зонт и карманное издание “Страха и Отвращения в Лас-Вегасе”, врученное мне на бессрочное хранение Хулиевым…

- Привет, - сказала мне девушка с двумя с черными пластмассовыми трубусами, набитыми рисунками.

- Здравуствуй, - я был идиот, я был не в силах перешагнуть через свою наигранную небрежность при общении с противоположным полом, которая портила, если не всё, то много. Если бы она хотя бы была органична, но, нет… Алиса всё же в чем-то была права. - Пошли?

- Что ты читаешь?

- Так книжка про двух торчков. Прототип автора… ну, собственно Томпсона и там еще его адвокат с ним.

- М…

Я обратил внимание на то, что верхние зубы у нее были неслабо искривлены, но об этом смог промолчать. Конечно, несмотря на неумолкающую болтовню о самом высоком я не стал для нее персонажем привлекательным. И я в ней, если честно не разглядел того, что искал. Но священный самообман довлел.

Художница… она, вроде, недурно рисовала, но даже не помнила толком кто написал картину “Крик”. До чего же было мерзко говорить в пустоту… но подогретый немного ирландским кофе, высмолив пол пачки за пару часов, я стоически нес всякую чепуху: о себе, о том, каким я был, о тех, кого я знал, о том какие книги и фильмы впитал в себя, а самое главное, что сам написал, сочинял и т.д… а всё потому что, она была не той - иначе это было бы важно и не было бы чушью. Не было бы…

Пройдет каких-нибудь 5 лет и это назовут отсутствием “вайба”. Говоря по-русски - это когда люди на разных волнах… “вайба” не было, но я врал себе, ставя и себя, и её в неловкое положение.

Я доехал до Выхино и выпил две банки залпом. Третью я растянул…

Спустя где-то две недели я приперся на станцию метро, где училась она. В моих руках была 21 роза. Я нашел деньги. Я бывал находчивым парнем иногда. Ей исполнилось 21… хотя, кого это парило, кроме меня. Она благодарно и благородно приняла этот веник, а я, уссываясь от умиления, глядя на её улыбку, доехал до любимого мною кафе. Я пил Американо, как привык делать здесь. Курил и думал о том, где же она сейчас… я написал ей смс, спрашивая, что она видит из своего окна. Даша написала: “Ну, детская площадка у нас тут, а что?”. Я ответил, что просто интересно, на что она смотрит каждый день по утрам первым делом.

А после я просто дождался автобуса и уехал до дома. Это дикое чувство, когда ты ассоциируешь не только свое настоящее, но и прошлое, с человеком, в которого, похоже, влюблен. И влюблен неслабо. И даже глядя на огни в домах, кажется, будто в каждом из них она… глупо, конечно, но что ты поделаешь.

Дурак. Я продолжал делать её для себя необходимой. И засыпал, думая о ней, и просыпался… думаю, как она стоит сейчас в пробке, какую музыку слушает в автобусах от своего подмосковного городка или, может быть, что-то читает.

Вся эта ваниль была для меня совсем нехарактерна.

Я настолько размяк, что даже поделился всем этим с Хулиевым.

- Ну, ты и м**ак… - засмеялся он. - Это ж надо. Даже не в отношениях с девушкой, а уже таскает в кошельке её фото.

- А тебе жалко?

- У нее **арь и без тебя наверняка есть.

- Не спрашивал.

- Ну, так спроси…

- Пошел на х**.

- Да ладно. Эх… Может, правда, что у тебя выйдет.

- Хотелось бы верить…

- Я тут прочитал твою повесть, кстати. Ну… во-первых, из плюсов - она не очень большая, во-вторых довольно живые диалоги.

- А минусы?

- Минусы, то что много п**дастрадальства и противоречий самому себе.

- Ну, такой герой…

- Это не герой, - выдохнул Хулиев, допивая кружку. - Это ты… понимаешь. Я же не идиот, я понимаю, что это твоё альтер-эго или как там ты его хочешь назвать.

- И что?

- Да ничего. Просто… досадно за тебя. Что ты так всё видишь.

- М… ну, спасибо.

- Да не, повесть неплохая…

- За сочувствие спасибо… Хотя вряд ли у тебя это бывает искренне.

***

Я читал текст смски: “Ты что-то хотел? Я не могу сейчас с тобой говорить...”. Она пришла вскоре после того, как я попробовал набрать ей, чтоб просто услышать её голос. Имея башку на плечах и чувство самоуважения, я б ответил простое “забей” и больше не дал бы знать о себе. Никогда. Но то, что переживал внутри убивало и здравый смысл и чувство какой-либо гордости и своей значимости. И писал ей в ответ, как есть: что просто хотел услышать её голос. Она ответила что-то нарочито небрежное… а я продолжил священный самообман, сидя уже без работы, почти без денег и, как всегда, без будущего.

А еще по той осени нередко в голову приходили мысли о том, что в творчество неплохо убегать. Пока это получается, конечно. На бумаге можно опосредованно столкнуться со своим страхом перед чем-либо и, конечно, ни разу не победить его - просто найти в этом какое-то временное удовлетворение. На бумаге можно было быть кем угодно. Мне хотелось бы быть самим собой…  ну, или почти самим собой, только усовершенствованным немного. Вот только знал бы я, какого это им быть в жизни.

Старая знакомая из Тулы напомнила мне о себе. Саша. Смешная девочка, с которой нас немного сдружил интерес к Башлачеву и вообще к советскому рок-подполью. К тем, кто уже стали просто памятниками. Кто-то еще живыми, скрипящими, кто-то уже давно застывшими в такой трагичной и уже вечной молодости. Но памятниками. И те, и другие.

Я добрался до Тулы на автобусе от метро Академика Янгеля. Как и почти год назад. Теперь я к счастью знал, где его ожидать.

Академика Янгеля, метро… да, где-то там жила до сих пор девочка, оставшаяся в 2006-м. Показавшая мне, что добро не есть слабость, а жестокость не есть сила. Объяснившая мне без слов простые вещи, в улыбке которой, как показалось тогда, мне улыбнулся Бог. Далека она была от святости да и от веры… но тем не менее случилось так. И, конечно, как многое прекрасное в жизни, всё быстро закончилось. Где сейчас она интересно? Да нет, не интересно совсем… Врёт кому-нибудь опять про суицидальные планы и травит историю про любовь к мальчику, который скопытился от передозы, не успев дотянуть до восемнадцати. Но у нее всё будет хорошо. Умирать она не собиралась всерьез, потому что об этом вот так не кричат те, кто готов уйти.

Меня передернуло уже на Тульском ветру. Мы ехали около трёх часов, как и предполагалось. Саша должна была вот-вот подойти.

“Я на площади восстания. Жду.” - отпечатал я сообщение и закурил.

Тула мне нравилась. Мне нравились вообще провинциальные города, хотя какого жить там, я толком не мог представить, потому что не пробовал. Но отсутствие того жуткого московского напряжения я ощущал. Не было этого гнетущего обилия высоток. Здесь было где разгуляться ретроградским романтическим натурам. В том числе, таким как я.  

Вскоре меня встретили:

- Привет! - Сашка осталась такой же улыбчивой и толстой. Но меня почему-то её неубиваемый оптимизм не сильно раздражал.

- Здарова. Я взял гитару вот… как просила.

- Ну, круто. Я договорилась со своими знакомыми - тебя пустят переночевать.

- Отлично.

- У меня просто дома непростая атмосфера такая сейчас…

- Понимаю. Да нормально всё. Так даже лучше.

- Купишь им что-нибудь?

- Конечно. Не с пустыми руками же… - я снял с карточки последние остатки моих кровно заработанных в пенсионном. - Что они любят?

- Ну, давай тортик какой-нибудь… можно винограда там.

Я купил им колбасы, сыра и хлеба. Несколько бутылок вина. Фруктов. Ну, и тортик, да. Куда же без него…

- У меня сейчас дело одно есть, - сказала Сашка неловко.

- Да?

- Ага. Но ты можешь пойти со мной, если хочешь.

- А что за дело?

- Тут у людей девочка с ДЦП. Тяжелая форма. Я хожу, помогаю делать массаж.

- Ничего себе… ну… ты молодец.

- Ты посидишь просто рядом.

- А это удобно вообще?

- Да, её мама любит, чтоб новые люди заходили. Наташе это нравится. Она ж мало из дома выходит.

- Ок. Пошли.

Глаза бедной девочки, когда мы пришли посылали друг-друга на три буквы. Я сначала подумал, что она в полном слабоумии. В свои 16 лет физическое развитие Наташи соответствовало развитию восьмилетнего ребенка. Я удивился, когда узнал, сколько ей на самом деле. И еще больше, что она оканчивает обычную среднюю школу экстерном, делая большие успехи. Умея передвигаться только ползком и то с большим трудом и болями, девочка понимала и осознавала всё. С внешним миром здоровых она общалась с помощью азбуки: кучи букв разложенных перед ней, на которые она указывала пальцем.

- Она спрашивает, - объяснила Сашка. - Почему ты такой грустный сидишь?

- А чему радоваться-то, - ответил я по возможности тихо, но все равно был услышан.

Это, конечно, не понравилось матери Наташи. Таких людей, как я, им было не нужно рядом, им было и так тяжело. Я мог это прекрасно понять.

- Давай я в подъезде подожду, ок?

- Хорошо. Иди.

Дымя в открытую форточку этажом ниже, я переключился на мысли о Даше. Я не вел с ней регулярных переписок. Иногда мог послать смс с вопросом, чтобы узнать, как дела, и когда мы, наконец, сможем встретиться. Она тянула резину. Кто-то вдобавок ко всему умер у нее. Кто-то из дальних родственников. Она ехала в другой город. Я не знал всех её жизненных перипетии - не хотел расспрашивать, хотя может и стоило… как сказала она тогда при встрече: “я заваливаю себя работой, чтобы просто ни о чем не думать”. А я был снова безработный. Единственным её вопросом ко мне был вопрос о работе: не нашел ли я новую. Видимо - это единственное, что ей было мало-мальски интересно во мне…

Сашка вскоре возникла у меня за спиной:

- Вообще, - произнесла она негромко, не показывая недовольства. - Здесь нельзя курить.

- То-то я и смотрю, что банок нет нигде у них тут.

- Ладно пошли…

- Прости, что угрюмничал. Мне тяжело с инвалидами рядом… мне их очень жаль, но…

- Да ей не нужна жалость!

- Я понимаю.

- Ей нужно участие, чтоб в ней видели нормального человека.

- Согласен и ты молодец. Я бы так не смог.

- Наташа классная.

- Может быть.

- Может быть?

- Я… не знаю. Хорошо, что она в своем уме. Но ей, наверное, так тяжелее. Она же всё понимает.

- Почему тяжелее?

- Ну, что она никогда не сможет ходить, как все, говорить, как все… ну, как здоровые люди.

- Ну… ну, а что делать…

- Не знаю. И семью свою никогда ей не создать, уж про детей и…

- Ну, а ты? - серьезно и тихо произнесла Саша. - Ты вот здоровый. Ты можешь создать?

Вопрос оказался неожиданным.

- Я-то… сложно ответить вот так. Сложно сказать даже, знаешь, хотел бы я семью, вообще.

- А с той девушкой из газеты?

- С ней-то… я хотел бы верить в это. Для начала просто в то, что мы с ней могли бы быть вместе. А там уж…

- А ты не думал о том, что ей неприятно, что ты куришь?

- Ну, я ж всё равно буду курить.

- Вот как? А то, что пьешь…

- При ней не пил. Только ирландский кофе был, правда… но там одно слово “ирландский”.

- Да не в этом дело… ладно, время всё расставит на свои места.

- Это точно. Только на это и надеюсь.

Немного погодя, Саша сказала, как бы между прочим:

- Мой молодой человек мне сказал, что, если бы у него родился такой ребенок, как Наташа, он бы повесился.

А потом был вечер. Семейная пара без детей, у которых я остановился жила не понятно чем. Парень вроде как был программистом, иногда взламывал сайты не то по просьбе чье-то, не то ради удовольствия. Его жена, которой явно не помешала эпиляция над верхней губой в основном спала и ела.

Немного разболтался с ними после всего выпитого. Были и песни, что-то они даже решили записать на мобильник. Прощена мне была и прокуривание кухни, впрочем, и без того весьма напоминавшей наркопритон, на которой я наутро и проснулся. Не помню, восколько Саша оставила нас, но рядом ее не было. Оно было и к лучшему. Пока хозяева спали, я в знак благодарности за приют и терпение перемыл все (предположительно недельные) залежи грязной посуды. Мое состояние, как ни странно, не было столь уж паскудным, а, может быть, абстинентный синдром просто не успел наступить, т.е. я до сих пор был немного пьян.

Хозяева удивились, но не то, чтоб были слишком мне благодарны за наведенный бытовой марафет. Я выпил рюмку настойки и мы вышли с программистом на свет Божий, быстро переходивший в темноту. Темнело рано, а проснулись все мы естественно до неприличия поздно. Мы выпили кофе в каком-то кабаке наспех и распрощались.

В маршрутке было прохладно и я кутался в своё длинное черное пальто, заткнув уши АукцЫоном, погрузившись в мысли, вернее в нелепые просчитывания вероятностей, что какие-то шансы в моей нынешней сентиментальной истории у меня есть. Да что уж… просто успокаивал самого себя, пока Олег Гаркуша пел мне: “Ненужный кто-то за окном… Стоял и требовал любви… Я все оставил на потом… Я говорил себе...”. Он-то знал верный ответ.

Тула оставалась позади, а впереди был отходняк. И чем ближе была Москва, тем шире он распростерал передо мной свои уроливые объятия.


***

- Мда… - протянул Дубцов, мой старый друг, с которым нас сдружило непонятно что. Еще в 11 классе. - Ты хоть сам-то не боишься спиться по итогу?

- Да нет.

- Ну, и дурак.

- От дурака слышу.

- Ну, а что ты еще можешь сказать…

- Да много чего мог бы. Много чего…

Дубцов молча сжал жилистые кулаки, лежащие на столе - в рюмках слегка содрогнулась поверхность водки.. Правый из них при мне как-то раз прошил почти насквозь гипсокартонную дверь. Давно, еще, когда он был совсем пацаном. Он был крепче меня и здоровее, но я никогда его не опасался и говорил в лицо практически всё, что думал, а он - мне. Так мы и проводили разношерстные вечера в подмосковье, где он обитал. На старенькой кухне в квартире его родителей, простых рабочих людей довольно сердечных и очень гостеприимных. Они имели на него большие надежды - он, не смотря на всю видимую грубость, имел хорошие мозги.  Да и как человек он был на самом деле довольно глубокий, просто этой глубины боялся и, вероятнее всего, просто предпочитал бежать от нее. Бежать большую часть сознательной жизни.

Серебряная медаль и довольно хороший аттестат в ВУЗе. Пока я в 2005-м, 2006-м… да и (чего уж там!) 2007-м годах курил гашиш по подъездам и кухням, он думал о завтрашнем дне. Но вот беда: и я, и он были пока что чужими на этом празднике жизни и в итоге, через пару лет он таки признает, что университет не дал ему ничего. Но я знал, что он найдет, обязательно найдет то, что ищет - женится, размножится и так будет избавлен от своего личного экзистенциального ужаса… по крайней мере его хорошенько отсрочит.

Мы дружили уже почти что пять лет. Общение наше приобретало разные метаморфозы, но как бы нам не было тяжело друг с другом, мы всё равно оставались на связи. Мы могли молчать по пол часа, особенно сидя на его даче, возле костра, на котором грели чайник. Иногда молчание становилось гнетущим, порой гнетущими могли стать и наши разговоры. Но что-то нас заставляло снова и снова собираться на этой кухне или где-то еще…

- С работой-то как в Москве?

- Пока труба. Устроился тут на некоторое время - выперли…

- Помню, говорил ты. Да у меня тоже пока. Но я хоть не бухаю так, как ты.

- Успокаиваешь себя?

- Отчасти. Как говорят англичане: перхапс… - заключил Дубцов и выпил стопку не чокаясь. Он скривил губы и поднес к розовому лицу соленый огурец, самозабвенно вдыхая его запах. Затем выдохнул. - Хорошо.

Я пил без удовольствия. Пил, как будто это была служба или ремесло. Я выпил, поморщился и зажевал лимоном. Дубцов купил опять водку “на троечку”. Может и “с плюсом”, но всё же это было “три”.

- Чего-нибудь писал еще из стихов?

- Так тебе не нравятся мои…

- Ну, и что. Всё равно интересно.

- Последнее время мало. Прозу я тебе слал.

- Да… от того, что ты там пишешь, хоть прям сейчас в гроб ложись.

- Да ладно уж прям.

- Герой там - это ты. И мне за тебя страшно.

- А за себя?

- А я что?

- Да я вот и не знаю что… мне вот страшно представить твой день. Чем ты с утра до ночи занимаешься?

- А-ах… - Дубцов сдержанно рыгнул. - Я тебе так скажу. Дни я провожу в разы лучше, чем ты. На рыбалку с отцом езжу. На дачу гонял тут, а там дел полно… ты права-то получил сам?

- Нет, а должен?

- М.. - пожал он сначала плечами. - Да… Должен.

- Интересно, кому?

- Не знаю. Себе, хотя бы.

- Мне это не нужно, - отрезал я.

- Да?

- Да. Не нужно и не интересно.

- Бывает… ну, хорошо хоть влюбился. И то хорошо.

- Не знаю, хорошо ли.

- А почему нет?

- Потому что… - вздохнул я, и отвел взгляд в сторону. - Чем дальше в лес, как говорится…

- Поэту надо быть влюбленным, - улыбнулся Дубцов, важно подняв вверх указательный палец.

- Да что ты говоришь…

- Да, я так думаю.

- А кто такой поэт?

- Поэт - это ты, - заключил Дубцов.

- Не уже ли…

- Да, - подтвердил он, кидая в рот кусок колбасы, подтягивая ноги на табурет. - Хреновый, может… но всё-таки поэт.

- Да я и не претендую… я знаешь, вообще, как думаю? - спросил я, разливая еще по одной в старые граненые рюмки.

- Как?

- Я думаю, поэт - это не тот, чьи стихи печатают и читают. И даже, вообще, не тот, кто пишет стихи.

- Даже так?

- Да. Это просто образ мысли и чувствования… если угодно, образ жизни.

- Итак, ты поэт?

- Ты говоришь, что я поэт.

- Эх… выпьем! - вдруг оживился Дубцов.

На утро проснулся относительно свежим. Холодный, зимний воздух вызвал в горле утробный кашель. Я часто болел по той поре. Не давая организму отдыха, я травил его алкоголем, затягивая болезнь.

Выкурив пару сигарет по дороге, доковылял до станции. Много было тумана в тот день. Электрички плыли, будто в дыму. А я стоял в тамбуре, как герой кого-то лиричного фильма, цедя глазами сквозь стекла ускользающие блеклые пейзажи. Поэт… это просто лишь слово такое. Им не утешишься всерьез, сколько не называйся, даже если заслуженно, а не как я.

Ко мне таки присосалась тоска. Так бывало в разное время суток, но зачастую по утрам, особенно, если я с перепоя ехал к себе.  По таким временам хотелось испариться, исчезнуть, не быть… а сейчас я был в нормальной форме, относительно нормальной форме… То самое типичное тихое отчаяние без причины вперемешку с таким же беспричинным чувством вины закрадывались в меня и начинали плодоносить в изобилии. Тфу!.. И за что мне это сегодня-то?..


***

Я подводил итоги 2009-го. Было проглочено много книг и алкоголя. С алкоголем всё просто: чаще всего было пиво, реже вино, а порой и крепкие напитки. Общее у них было одно - они были все недорогие, а то и вовсе дешевые. Нередко в ход шел коктейль “мишки гамми”, а проще говоря портвейн 777 смешанный с Кока-Колой. О подобном методе релаксации просветил меня Кабан еще в 2008-м.

А что до книг… из книг это были несколько романов Достоевского, биография (его же) написанная одним французом, несколько вещей Булгакова, Сто Лет Одиночества Маркеса, Трехтомник Солженицына о ГУЛАГе, Воспоминания Бунина, Томик стихов Есенина, Страх и Ненависть в Лас-Вегасе, которые написал Томпсон, а мне дал почитать Хулиев - это из того, что более или менее запомнилось и запало в память. Бывало, что мне не везло и я натыкался на книги пустые или же просто мне непонятные. Стоически продолжая жевать чьи-то труды, считая страницы, считая сколько прочел за день, будто это всё было спортом, я не решался отложить это занятие. Да и времени было хоть отбавляй.

На этот раз сердобольные знакомые матери обещали мне место в аппарате президента… примерно через пол года. Быть в аппарате, как бы это красиво ни звучало, я совсем не хотел, заранее понимая, что либо меня не возьмут сразу, либо я просто повторю печальный опыт с пенсионным, не вписавшись опять в стройные ряды тружеников бумажного дела. В аппарате… хорошо хоть не в приборе.

В любом случае впереди был январь с праздниками и всеми вытекающими последствиями, т.е. для ищущих работу по сути мертвый сезон. Ладно, подождем, сказал я себе, не понимая чего ждать. Надо было прикинуть хотя бы условно, чем я мог бы заняться. Что было интересно, вообще… Алкоголь и книги, книги и алкоголь… слабо совместимые, казалось бы, вещи, но иногда бывало и так. Но в работе точно не получилось бы совмещать их. Поэтому надо будет решить: вино-водочный или книжный?.. Всё-таки книжный мне импонировал больше - чуть посолидней это звучало как-никак и было меньше соблазнов спиться окончательно, как предостерегал меня Дубцов, чем если взяться за торговлю бухлом.

Но все эти решения надо будет принимать лишь в 2010-м году, а пока 2009-й лишь только подходил к концу, громыхая новыми тревогами, сожалениями и сомнениями… всё как и в 2008-м.


***

Последние годы зимы были слякотными, но на 31-е, как подарок свыше, выпал хороший снег. Пройдя по пустому бульвару, я влез в автобус. В своем черном пальто я был похож на какую-то неуклюжую сутулую птицу. Особенно забавно было, когда трепыхались его полы на ветру… как пингвиньи крылья, в самом деле.

Я был у Буткиса. Они с Марией делали для нее какие-то смешные серьги из розового пластика в духовке, радостные, как дети. Я выпил с ними бутылку пива и ушел. Говорят под новый год происходят всплески самоубийств… и, мне казалось, я отчасти мог понять почему. Не понимал я другого, почему среди всего этого торжества в эти дни возникало сугубое чувство холода и отчужденности.

А, может, дело было в Даше... Вернее в том, что не было её ни рядом, ни вообще в моей жизни. Она ответила на моё развернутое поздравление что-то вроде “чего ты сам хотел бы, пусть то и сбудется”. Давно было пора успокоиться. Давным-давно. Но вся эта история волокла меня весьма крепко и болезненно… я дышал на подмерзшее окно автобуса, глядя на проносящиеся мимо фонари.

Сейчас от Выхино я двину в Измайлово. Там меня встретит старый добрый Кабан. Он и еще несколько человек. У них там всё уже будет готово. Меня ждала холодная бутылка хорошей водки. Будет даже устроен импровизированный мангал во дворе за гаражами, однако, шашлык не удастся. Зато будет гитара и чьи-то благодарные уши, а для выпившего меня по той поре это еще было святым…

Вот и проходит мой последний год нулевых.

Я тогда еще не знал, что пьянка затянется на следующие двое суток. Что закончу я почему-то с Мясниченко в кабаке на Пролетарской. Что, приехав домой, наберу Даше, но она не ответит. Оно и к лучшему, вообщем-то… тогда будто бы даже до меня, наконец, всё дойдет окончательно. Хотя должно дойти было уже давно. Но, видимо, протрезвев, я снова поглупею.

И всё-таки мы встретимся с ней через пару недель. На идиотской выставке современного искусства в музее имени Пушкина. Мы будем мало говорить. Она лишь вновь спросит про работу…

А через несколько дней мне станет окончательно ясно, что у нее все это время кто-то просто-напросто был. Забавно… и почему нельзя было сразу об этом сказать? Прямо и просто… Самолюбие? Вряд ли я ей его щекотал. Скорее был занозой.

Следующим же типичным похмельным утром своего вечного отпуска я сожгу бумажку с её лицом, вырезанную из той злополучной газеты, и подумаю, что на фото она и, правда, гораздо красивее, чем в жизни. Мне даже покажется, что я выздоравливаю. Я сразу же выйду из дома, приеду в центр и зайду в знакомую пивную, часы работы которой только начнутся. Исполненный, как мне казалось, заслуженного драматизма, я выпью две кружки подряд, пока солнечный свет будет бить в окна - мир так смеялся надо мной… но то уже десятые, а не нулевые. А это всё осталось в нулевых.

Дата публикации: 05 января 2019 в 21:00