55
470
Тип публикации: Критика

 

Что там колышется над твоей головой –

Северный Мост или Южный Крест –

Что?

Олег Медведев

 

Лидер волонтерского отряда, поджарый африканец в растянутых тренировочных штанах, подвел нас к сараю и раздал мачете. Сегодня нам предстояло истреблять сорные кусты, заполонившие территорию возле водопада. Мачете было тупое, как игрушечное, а пластмассовая ручка вдавила мне в мякоть под большим пальцем надпись «Made in China». Я примерился к жирному стеблю сорняка и рубанул наотмашь. Сорняк упруго отскочил, и его верхушка с шишковидным отростком обожгла мне шею. За спиной раздался смех.

Я обернулся. Шэнлань, одетая, как на пляж, но тоже с мачете в руках, стояла в паре метров от меня. Вокруг лежали поверженные сорняки – многие уже без признаков жизни. Я знал, что в лагере меня за глаза называют белым русским медведем. Я покраснел.

Шэнлань сделала пару шагов вглубь парка и поманила меня за собой. Мы пересекли несколько полян, уже обработанных нашим отрядом, и выбрались на площадку, с которой открывался вид на мост водопада Виктория, соединявший Замбию и Зимбабве. Между двух скал висела хрупкая на вид конструкция, похожая на истлевший хребет дракона Фуцанлуна.

– Я прыгнула вчера, – сказала Шэнлань, указывая куда-то на середину моста. И тут я увидел, что под его брюхом болтается на веревке беспомощное тело, которое рывками втаскивают обратно.

Шэнлань посмотрела на меня лукаво и вопросительно:

– А ты?

– Что – я?

В горле булькнул неловкий звук.

– Прыгнешь?

– Да.

Я сам не понял, зачем так сказал. Конечно, я не собирался прыгать. Страх высоты, недоверие к африканским веревкам, потенциальная ломкость парапета – все это было достаточным основанием для отказа. Но после смены Шэнлань настойчиво повела меня к мосту.

– Когда я прыгнула, – объяснила она, – увидела кое-что важное. И ты, Сергей, увидишь.

Мое имя она произносила, по-особому выделяя последний слог, так что я каждый раз вздрагивал, как от намека. Меня это злило. И вообще я приехал в Африку не умирать. Планы на будущее были строгими, как протокол сдачи-приемки груза-200.

– Трусишь? – поинтересовалась Шэнлань и коснулась мизинцем моей потной ладони. Я поспешно отдернул руку.

На мосту было людно. Минув пропускной пункт замбийской стороны, мы присоединились к группе туристов, окруживших местного инструктора, Декарта. Сверкая улыбкой, он рассказывал правила поведения при прыжке. Я подошел к перилам и посмотрел вниз: Замбези грохотала и кипела в сотне метров от меня. И тоже улыбалась, как Декарт – хищно и победоносно.

– Вчера пришлось повозиться с полицией, – сообщил Декарт, хлопая меня по спине. – Англичанин разбился. Видишь там бурое пятно? Это он.

– Не смешно, – сказал я.

Декарт покачал головой.

– Ветер был сильный, его качнуло. Ударился об опору. Веревка тоже оборвалась, но он уже был готовенький.

Декарт с заботливым вниманием искал на моем лице признаки вселенского ужаса. Я усмехнулся.

– И сколько стоит прыжок?

– Сто долларов, друг. В Зимбабве совсем другие цены.

На дальнем конце моста, у соседней заставы, тоже прыгали сумасшедшие.

– Дорого.

Я направился в лагерь, Шэнлань разочарованно семенила за мной. На ее предплечье были выведены маркером рост и вес, необходимые для расчета прыжка. Чем не пропуск в газенваген? Все же, подумалось мне, в глупом риске нет ни доблести, ни престижа.

– Надо прыгнуть, – уговаривала Шэнлань. – Ты увидишь его!

– Кого? – рявкнул я, останавливаясь. – Ну, кого?

– Бога.

Удавка, душившая меня весь этот жаркий день, вдруг сама собой развязалась.

– Не увижу. Я атеист.

– Тем более надо! – возразила Шэнлань. – Ты не веришь, а он там. И ждет тебя.

Она помолчала и добавила:

– Веревки прочные. Декарт пошутил.

Это я понимал и без нее. Пятно, на которое он указывал, было обычным сгустком прибрежной глины. Пыль того же кровавого оттенка вылетала из-под наших ног, когда мы возвращались в лагерный барак.

Вечером нам предстояло дежурство по кухне. Лидер лагеря съездил на ярмарку и привез целый таз рыбы. Сказал – лещи. Больше всего они напоминали побитых жизнью карасей, росших в условиях жесткой нехватки средств к существованию. Шэнлань не умела чистить рыбу. Ее родители эмигрировали из Китая в США, когда ей было три года, и поэтому рыбой она считала только аккуратные панированные бруски. Я взял нож и принялся скоблить лещей. Шэнлань тем временем пыталась раздуть угли в походной жаровне. Идея готовить рыбу в диких условиях нравилась мне все меньше с каждым новым лещом.

После захода солнца температура падала градусов на пятнадцать. Сквозь тонкую туристическую пенку я чувствовал бугристый бетонный пол. Но усталость взяла свое – я задремал. Потекли ватные минуты. Крутилась ночь, и кто-то всхлипывал и бормотал:

– Сергей, проснись! Мне страшно.

Я вскочил. В единственном окне, без стекла и решеток, отчетливо виднелся слон. Обычный африканский слон – из природы, не одомашненный. Он приподнял хобот, видимо, ощупывал мусор, висящий в пакете на гвоздике у двери. Долго рылся, шуршал обертками, почесывался о стену барака. Шэнлань вцепилась в меня мертвой хваткой. Я обнял ее, но она продолжала дрожать.

Через какое-то время слон ушел, и мы снова легли в спальники. Из коморки лидеров лагеря слышался спокойный, уверенный храп. Звенел комар. Я изо всех сил верил, что не малярийный.

– Завтра прыгну, – сказал я.

Утром мы первым делом собрали мусор. Возле жаровни валялась вылизанная дочиста банка из-под арахисового масла – тут постарались бабуины. Тюбик пасты был глубоко вдавлен в тропу. Моя решимость прыгнуть пошатнулась. Шэнлань сонно жевала бутерброд, к ее виску прилипла чешуйка вчерашнего леща.

Вечером я направился к мосту. Возле дороги стояли понурые торговцы сувенирами. Один из них, завидев меня, расцвел и приоткрыл плетеный сосуд.

– Он там! – кричал торговец.

Я непонимающе склонился над сосудом. Было темно, но я разглядел тростникового бородавочника, к которому приценивался пару дней назад.

– Твой будет, – пообещал торговец. – Храню.

– Продавай, – отмахнулся я.

Но торговец вытащил бородавочника и протянул мне. С таким видом полная гордости мать вручает гостю упитанного младенца, чтобы тот лично убедился в его красоте.

Я отвернулся и поспешил на мост. Последние прыжки приходились на семь вечера. Мелкое солнце уже нырнуло за баобабы. Декарт стоял на мосту и поплевывал в Замбези. Веревки грязной кучей лежали у его босых ног.

– Пришел! – воскликнул Декарт. – Надумал?

Я что-то промямлил. Декарт оценивающе посмотрел на меня. И рост, и вес проходили по верхней границе допустимого. Сто долларов в кармане прилипли к подкладке.

Не успел я оглянуться, как Декарт разул меня и связал голени, а на грудь и бедра нацепил сбрую из черствого, потрескавшегося дерматина. В моей голове взбесившийся Бетховен вбивал в клавиши аккорд за аккордом. Небо стремительно тускнело, и я невольно подумал, что среди звезд так и не смог разглядеть Южный крест. Но он прямо надо мной. Возможно, это что-то гарантирует.

Декарт настойчиво пихал меня к перилам. Побелевшими руками я вцепился в ржавый металл. Замбези неотвратимо приближалась. Она рокотала, как опереточный злодей, в попытках казаться и смешным, и страшным. Пот заливал глаза. Пространство вибрировало и вращалось, ветер надсадно дудел, и вдруг я отчетливо увидел лицо.

Лицо! Знакомое и серое, как смерть. Я метнулся было назад.

И в этот момент Декарт толкнул меня в спину.

 

Дата публикации: 06 января 2019 в 11:47