21
161
Тип публикации: Критика

 

Этот рассказ — симптом. Я начал его писать в больничной палате. В ней: спертый воздух и десять кроватей, на которых лежат девять мужчин разного возраста и запаха. Всех их объединяет одно чувство глубокого отчаяния и отвращения друг к другу. Меня с ними объединяет аллергия. Из всех больных в палате я самый молодой: мне двадцать пять, моим коллегам по несчастью от тридцати и выше. Время в стационаре течет, словно лекарство по капельнице — медленно и изнурительно. У здешних пациентов занятий немного: сон, кроссворд, игры на телефоне. Я же с собой взял ноутбук. Компьютер — единственное удобство, которое я забрал с собой из дома. Он и наушники помогают мне переключаться с храпа и чавканья моих соседей на вещи более приятные для восприятия: кино, музыку и социальные сети.

За что можно зацепиться взглядом в стационаре аллергологического отделения? Например, за ножки какой-нибудь симпатичной медсестрички. Это да, если ты находишься где-нибудь в Европе. Но не здесь. Вокруг старухи. Местные женщины пахнут, как мужчины в моей палате: от них разит потом и болезнью. Впрочем, может, дело не в их запахе, а в том, что больница впечатывается в кожу человека?

Пять часов я провел в полусонном состоянии, время от времени просыпаясь, чтобы ответить в мессенджере на сообщение и зачем-то пролистать новостную ленту. Затем снова отключался. В три часа дня проснулся окончательно. Собрал вещи и, предварительно сказав доктору, что ухожу, по-тихому смылся. Я лежу в дневном стационаре, здесь так можно.

Кстати, взятки единственная возможность находиться в стационаре по-человечески. Они влияют на качество обслуживания и медицинские услуги. Без денег относиться к тебе будут, как к бездомному псу, прибившемуся на порог — тебя попросят уйти. Иной раз могут и на хуй послать. Были и такие случаи.

Когда я только вписывался в отделение и ждал в ординаторской, пока пожилая медсестра заполнит мою историю болезни, в кабинет ворвался мужчина, вид которого напоминал Марка Рентона из фильма «На игле». От него разило каким-то странным запахом, он громко, но сбивчиво говорил и метался по кабинету.

Дайте ей что-нибудь, у нее болит! Кричал он.

Что я ей дам? спрашивала молодая девушка-интерн. До того, как мужчина ворвался в кабинет, она в ординаторской пила чай и что-то долго листала в телефоне. Кажется, каталог нижнего белья.

Вы сами знаете, что ей дать!

Где ее история болезни?

Мужчина протянул ей скрученные в трубочку листы бумаги. Девушка глянула на них краем глаза и бросила на стол. После чего снова стала что-то листать в смартфоне. Через несколько минут она приложила телефон к уху.

Привезли пациентку, говорила она, с ней приехал… Вы ей кто?

Муж.

— Вроде как муж. Кричит здесь, что у нее сильные боли. Где у нее болит?

Везде.

Говорит, везде. Нет, я ее не видела. Но врач, который был на вызове, сказал, что она того... Это, судя по всему, не наш случай. Пусть ее сразу в наркологию везут.

Какую наркологию?! Вы че, ебанулись, они ее не довезут!

Перестаньте кричать! И не материтесь здесь!

Мужчина сел на койку, достал из кармана кнопочный телефон и стал в нем что-то нервно клацать. Интерн тем временем выслушивала чьи-то наставления.

Вы кем работаете? Кем работаете, молодой человек? обратилась ко мне пожилая медсестра, заполняющая мою историю болезни.

Это важно? спросил я.

Вам справка на работу нужна?

Нет.

Тогда пишу, что вы не работаете.

Пишите.

Девушка тем временем положила телефон в карман, снова взяла в руки историю болезни и начала в ней что-то усердно искать.

С чем привезли вашу жену? На что она жалуется?

У нее кости выкручивает и кожа болит тронуть нельзя. Дайте ей что-нибудь!

Вы понимаете, что находитесь в аллергологическом отделении?

Нас сюда вообще-то «скорая» привезла. У нее сыпь по всему телу.

Значит, ее к дерматологам нужно везти. Это не наш профиль.

— Вы ее еще даже не видели, а уже отказываетесь лечить!

— Это не наш профиль.

Сука тупая! проговорил мужчина. В этот момент меня снова окликнула медсестра. Она вручила мне историю болезни и сказала идти к своему лечащему врачу. Когда я выходил из кабинета, разминулся с охранником, который в него заходил. Судя по всему, он планировал разрешить конфликт. Иначе, зачем бы ему была дубинка, которую он нес с собой?

Меня лечить никто не собирался. В стационар я лег с тяжелой формой крапивницы: на груди, спине, руках и бедрах меня посыпало мелкими красными точками. При этом мой лечащий врач решила, что я умышленно чего-то наелся, чтобы не попасть под возможную мобилизацию вследствие Керченского конфликта в Украине с 26 ноября 2018 года было введено военное положение. Информацию о том, что крапивница появилась у меня еще две недели назад, доктор пропустила мимо себя, никак не нее не отреагировав. Посему никакого лечения мне не назначили, но сказали сдать анализы.

При том, что с моей сыпью никто никак не боролся, в стационар меня все же положили. За мной даже числилась койка в палате. Я заплатил за нее несколько сотен гривен деньги, якобы, ушли в фонд больницы. Такие пожертвования здесь делают все пациенты. К слову, постель на закрепленной за мной кровати после предыдущего больного никто не менял. Когда я попросил ее заменить, мне сказали, что она новая. Однако это опровергал факт того, что на ней были видны биологические следы прошлого пациента. Какие именно следы, думаю, говорить не нужно, чтобы не травмировать вашу, читатель, психику.

На фоне всего этого у меня начало развиваться обсессивно-компульсивное расстройство я боялся прикасаться ко всем предметам, которые меня окружали. Я буквально каждые десять минут бегал в туалет, чтобы помыть руки и умыть лицо. Уже дома я залезал в душ, где стоял битый час под струями горячей воды. Так я пытался смыть с себя то, что впитал за прошедший день в больнице.

В стационар я приезжал к восьми утра. С этого времени начинали принимать анализы, бесчисленное количество которых мне зачем-то назначила врач, которая и лечить-то меня не собиралась, дезертира такого. Некоторые из них стоили немалых денег. Раннее утро, общественный транспорт, запах больницы и «доктора» навевали на меня дикое отчаяние. Я каждый день думал, что просто-напросто плюну и перестану в нее ездить. При том, что какой-то определенной мотивации ежедневно делать вылазку в стационар, у меня не было. Я знал, что лечить меня не собираются, однако до последнего надеялся на обратное.

Соблазн закончить жизнь самоубийством изящно описан только в художественной литературе. Там смерть может быть сексуальной. На деле же все несколько иначе. Изо дня в день меня преследовало чувство глубокого уныния, какой-то невероятной душевной боли и бессилия. Все это следствие того, что тебя уверенно и методично подтачивает болезнь, жаждущая в какой-то день добить тебя окончательно. Из-за этого многие люди именно так и заканчивают: идут на крышу какой-нибудь высотки, потом бац! и все. Это печально и несправедливо, но так они решают проблемы. А все потому, что человеку не была вовремя оказана необходимая помощь.

В нашей стране система здравоохранения работает наоборот: такое чувство, будто она поставила себе цель не вылечить, а добить. В больничных коридорах сидят десятки несчастных, которые искренне надеются получить помощь специалиста. Просидев в очереди несколько часов, пациент так и не дождется доктора, которого вдруг неожиданно вызвали на совещание. А после совещания конец рабочего дня. Принять всех он попросту не успел. Но, ничего. Есть еще завтра. А завтра тот, кто не дождался приема сегодня, может уже не прийти. И нет, не потому что выздоровел.

Больных, которые поступают в отделение с анафилактическим шоком или обострением на что-либо, тут же начинают «реанимировать»: им делают уколы дексаметазона и ставят капельницы. При мне в палату ввезли мужчину лет сорока он не мог говорить и все время держался за горло. Как я потом узнал, он задыхался. Медсестра вколола ему лекарство, воткнула в вену иглу, присоединенную тонким прозрачным шнурком к стеклянной бутылке, под мышку всунула градусник. После чего она вышла из палаты, предварительно попросив нас, других пациентов, в случае чего ее звать.

Я печатал на ноутбуке, в то время как одна часть мужиков спала, другая разгадывала кроссворд и играла в телефон. Все были заняты своими делами. Вдруг я услышал чей-то хрип. Я опустил экран компьютера и увидел, как пациент с опухшим горлом размахивает руками. Как оказалось, кроме меня на него никто не обратил внимания.

Что такое? спросил я.

Кхее-кхее…, послышалось с его кровати.

Иду, я встал с постели, обулся и пошел за медсестрой. Она в ординаторской пила чай и ела бутерброд.

Там тот мужчина что-то хочет.

Какой?

Тот, которого с горлом привезли.

А. Сейчас иду, сказала она и продолжила пить чай.

Я вернулся в палату и сказал мужчине, что медсестра на подходе. Мне показалось, он меня не услышал. Никакие хрипы с его стороны теперь не доносились. Я подумал, что на него подействовало лекарство, он расслабился и уснул. Не знаю, почему, но я за него переживал. Наверное, оттого, что все аллергетики братья по несчастью.

Я сел на кровать и продолжил печатать. Через пять минут (в общей сложности, с тех пор, как мужчина замахал руками и я пошел в ординаторскую, прошло минут десять) дверь в палату открылась. Медсестра подошла к мужчине и вытащила у него из-под мышки градусник. Он на это никак не отреагировал. Девушка без особого интереса посмотрела на шкалу, после чего сбила ртутный столбик хлестким ударом невидимого кнута об пол.

Дальше она проверила, с какой скоростью бежит капельница. Взяла с прикроватной тумбочки его историю болезни, что-то в ней посмотрела, после чего положила бумаги на место и полушепотом обратилась к мужчине.

Вам лучше?  спросила она.

Тот не ответил.

Лекарство действует?

Снова промолчал.

Наверное, уснул, сказала она мне, увидев, что я за ней наблюдаю.

Я тоже ей ничего не сказал. Она окинула взглядом других пациентов, дескать, все ли у них в порядке, после чего вышла из палаты.

Вернулась она только минут через сорок. Девушка проверила капельницу и снова обратилась к мужчине он лежал в той же позе и не двигался. Медсестра коснулась его рукой, после чего одернула ее, словно коснулась горячих углей или обжигающего льда. Ответа не последовало. Тогда она выбежала из палаты, а минут через пять вернулась уже с лечащим врачом. Они осмотрели мужчину, после чего молча удалились. Спустя время в палату зашли две санитарки, накрыли тело простыней и куда-то его увезли. Тем временем остальные жильцы нашей «пятизвездочной гостиницы» продолжали заниматься своими делами.

 

Мое утро начинается примерно так: холод, сонные, замученные люди, общественный транспорт. Сорок минут толкотни и давки в вагоне трамвая. Прогулка от остановки, до стационара в среднем, она занимает около двадцати минут. У меня астма, но это не останавливает я затягиваюсь одной, затем второй сигаретой. Дорога измеряется не в пройденных шагах, о которых меня информирует браслет на руке, а в затяжках.

В стационар я привычно беру с собой йогурт и банан. У меня были мысли насчет того, чтобы попробовать больничную еду, но ее цвет, вид и консистенция не позволили мне этого сделать. И хорошо. Впрочем, здешние обитатели питаются этой дрянью. Идут на кухню и нагребают, а кто не может идти, тому приносят слегка окрашенный желтым цветом чай и липкую овсяную кашу. В больнице готовят только гипоаллергенную пищу. Но лично я ее есть не могу.

В моем случае, аллергия приобретенный товар. И возврату он не подлежит. Появилась она у меня где-то в четырнадцать лет. У меня тогда непонятно откуда взялся насморк и сухость кожи на руках. В какой-то момент меня родители отвезли в детскую аллергологию, где мне сделали пробы на различные аллергены. Тогда и стало ясно, что к чему. Мне прописали курс лечения, но какого-то определенного результата он не дал. Как итог — с тех пор в период цветения я не выхожу из дома, от домашних животных систематически чихаю, а от некоторой пищи покрываюсь красными точками. Аллергия прогрессирует.

Мне нужно было приспосабливаться. Со временем я перестал питаться дрянью, которую раньше ел без разбора. Однажды моя девушка попросила меня, чтобы я написал ей список того, на что у меня может быть реакция. Делать это мне было лень, поэтому в какой-то из вечеров она сама взяла карандаш и бумагу и начала записывать под мою диктовку. Лист формата A4 она разделила на два столбика: в них она в алфавитном порядке вписывала, что можно, что нельзя. В первую графу пошли:

Баклажаны.

Клубника.

Креветки.

Куриное мясо.

Куринные и перепелиные яйца.

Раки.

Красная рыба.

Речная рыба.

Майонез.

Малина.

Мед.

Миндаль.

Томат.

Черный и зеленый чай.

Чеснок.

 

Девушка удивилась, когда узнала, что в чае тоже есть белок. Во вторую графу она вписала то, чем мне питаться предпочтительно: бульоны, легкие салаты из зелени, огурцов и капусты, различные крупы. Список она повесила в кухне и обращалась к нему, когда что-то готовила. Время от времени мы дописывали в него то, отчего меня начинало штормить. Таким образом, графа «нельзя» постоянно пополнялась. Одно время мы даже думали, что у меня может появиться какая-то реакция на лубриканты и презервативы. Поэтому иной раз мы с любопытством разгадывали мой член. Идиотизм, конечно, но до чего не дойдешь, когда отовсюду ждет подвох?

Аллергетик, по сути, замкнут в рамках, выйти за которые не может. Есть четкий план, и ему нужно следовать. Любая погрешность удар ниже пояса. Впрочем, иногда я не выдерживаю и готовлю себе что-то запрещенное: например, запекаю в духовке курицу. После вкусного ужина начинается обратный отсчет. Минут через тридцать по моему телу уже бегут мурашки, появляется легкое головокружение, повышается температура. В критических случаях начинается крапивница. У аллергического обострения симптомы схожи с простудой: болит горло (в моем случае, это происходит из-за выброса желудочного сока), появляется заложенность носа, иногда — кашель. В таких случаях нужно пить как можно больше воды тогда аллерген из организма выводится природным способом. Если же это не помогает, следует обращаться за медицинской помощью.

Казалось бы, нельзя есть — пей. Но с алкоголем тоже проблема. В студенческие годы, когда аллергия еще не так сильно держала меня за горло, я был завсегдатаем различных баров и пабов. Выходил из них я, как правило, с трудом меня подкашивала неутомимая дегустация всевозможных шотов и коктейлей. С появлением в моей жизни аллергии все это исчезло. Проблема в том, что определить, на что именно может появиться реакция, сложно. В коктейли, например, часто добавляют миндаль, мед и мяту от них начинает болеть горло, отекают связки и все ведет к анафилактическому шоку и «скорой».

Получается, страсть к вкусной пище и хорошему алкоголю приходится заменять чем-то другим. Но чем заменять? Те наркотики, которые доступны каждому из нас в виде пищи и выпивки, находятся под запретом. Их выбор сузился до таких размеров, что напоминает не выбор вовсе, а строгое заключение: «Сегодня ты будешь есть воду. И завтра тоже. Привыкай».

 

Из дней, которые я проводил в больнице, постепенно формировался текст. В курсе моего лечения ничего не менялось. Я просто лежал в стационаре. Как дома на диване, только в клинике и на грязной постели. При этом вокруг меня постоянно что-то происходило: одних людей выписывали, других заселяли. Конвейер работал исправно. Ничего другого, как описывать происходящее, мне не оставалось. Вот я и барабанил по клавиатуре. Так сказать, фиксировал происходящее. Этим же я занимался, когда приходил домой: я рефлексировал и пытался понять, что делать дальше.

Две недели. В стационаре я провел две недели. За это время мне не сделали ни одного укола, не поставили ни одной капельницы, чтобы промыть кровь. Таблетки тоже не сказали пить. При этом в истории болезни было детально расписано, какие лекарства я якобы принимаю и как себя чувствую. Когда я спрашивал, с чем связано такое халатное отношение, мне говорили следующее:

Какое халатное отношение? Вам прописали курс лечения. Ваше дело, принимать его или нет.

— Вы мне не сказали, что пить. История болезни находится у вас в кабинете, откуда я знаю, чем нужно лечиться?

— …

— Что дальше?

— Как вы себя сейчас чувствуете?

— Болит горло, на бедрах сыпь.

— Снимите штаны.

Я снял.

— Это у вас дерматит. Вот вам пробник мази. Наносите ее перед сном. Должно пройти.

— Должно?

— Да. Мазь-то может не подойти. Если что, купите ее аналог. В аптеке он около семидесяти гривен стоит. Сейчас напишу, как называется. — Она вручила мне небольшой лист бумаги, на которой размашистым неразборчивым почерком было написано какое-то слово. После чего сказала: — Я вас в понедельник уже выписывают. У нас в больнице мест нет.

Я молча покинул кабинет, забрал из палаты свои вещи, пожелал коллегам скорейшего выздоровления и смылся из больницы. В тему было бы хлопнуть дверью, но это не имело никакого смысла и ничего бы не изменило.

Через пару дней мне нужно было позвонить в приемную, чтобы узнать, готова ли выписка. По номеру, который мне вручили в стационаре, никто не отвечал. Спустя неделю безрезультатных попыток связаться с отделением, я к ним поехал. На посту медсестры мне вручили лист бумаги, в котором было написано: «Острая форма крапивницы снята». Однако снята она не была на бедрах у меня оставалась сыпь, горло продолжало болеть, нос по-прежнему закладывало. Мазь, которую мне прописала докторица, не помогла. Чего и требовалось ожидать.

Я вышел из стационара и закурил под его крыльцом. На улице начинал идти снег: было холодно и противно. Под тяжелой входной дверью в отделение сидела кошка. Я присел рядом с ней и стал ее гладить. В детстве, до появления аллергии, у меня дома тоже были кошки.

Дата публикации: 21 февраля 2019 в 01:25