39
237
Тип публикации: Критика

Каждый писатель рано или поздно выбирает затворничество, твердил я себе, сидя на дачной кухне. Смуглые окна едва пропускали свет, по столу торопливо ползала оса, вздрагивая куцыми крылышками. Было одиннадцать утра, и жаркая лапа лета уже легла на меня всей своей тяжестью. Затворничество – способ чувственного, эмпирического самопознания, – продолжал я. Попытался убить осу газетой, но она взвизгнула и вылетела в форточку. Холодильник за спиной сдержанно дрожал. Он, вынужденный разделить со мной одиночество, был против пустых философствований. Затворничество – это несовершённая ошибка, выбор эмансипированного человека, подкоп под экзистенцию. Да. Сигареты в правом кармане джинсов и запах подшивок журнала «Юность». Здравствуй, грусть.

Я вышел из дома и направился к пруду, чтобы перетерпеть там полдень. На дальних мостках, подломленных в половодье, сидел босоногий мальчик и удил карасей. Он неловко дернул поплавок и забросил подальше, в темный прогал между островами ряски. Слышалось довольное чавканье карасей, совершенно равнодушных к мальчику. Я сел на ветку старой ветлы, и шершавая кора больно впилась в распаренную кожу. Затворничество предполагало также физические мучения и смирение плоти. Плоть, казалось, со всем уже смирилась, но иногда требовала еды и бани.

В паре метров от меня, в зарослях рогоза, копошилось какое-то существо, то ли крупная собака, то ли коза, застряло в прибрежной топи и пыталось выбраться. Я слез с ветки и подошел ближе.

Ошибся, не коза. Испачканная илом, растрепанная, на дорогу выпрыгнула девушка лет девятнадцати.

– Привет! – сказала она и пожала плечами.

Я растерялся. Вспомнил про затворничество. Про мальчика на мостках. Про карасей, которые все чуют.

– Помоги достать пакет, – попросила девушка и, взяв мою руку (я испачкался), потащила в заросли. Кроссовки тут же нахлебались воды. Пакет – старый, ослизлый, был придавлен корягой. Я отвалил ее в сторону, девушка дернула свободный край, неловко качнулась, и мы оба упали в теплую, черную жижу.

– Зачем тебе? – пробурчал я, помогая ей встать. Девушка прижимала пакет к груди, как обновку.

– Так ведь мусор же, – сказала она. – Весь берег в мусоре.

– Вот как!

Меня разобрала досада. Я хотел уже пойти домой, но она не дала.

– На колонке отмоемся.

Ледяная вода быстро привела меня в чувство. Пока я полоскал футболку, незнакомка подставила палец под струю и окатила меня. Я схватил ее, рванул, но вместо того чтобы окунуть в лужу зачем-то прижал к себе. Маленькие ладони оказались у меня на спине. Я замер.

– Как тебя зовут?

Очень своевременный вопрос. Она потерлась носом о мое плечо, и затворничеству пришел конец. Вода, стекавшая по скуле, жгла, как кислота.

Девушка молчала.

– Не хочешь говорить?

Она тряхнула головой. Щекотные волосы. Запах тины, ландыша и пирога с ревенем. Чуть не поцеловал ее в макушку.

– Угадай! – вдруг сказала девушка.

Я всегда ненавидел эти игры.

– Маша.

– Нет.

– Катя.

– Нет и нет.

– Тогда не знаю.

– Ты рано сдался, – недовольно сказала она и отошла в сторону. – Третья попытка.

– Василиса. Прекрасная.

Она фыркнула и с деловитым видом принялась оттирать ноги. Вода стучала в жестяной желоб, а мое дыхание так и не выровнялось. Я натянул сырую футболку и пошел прочь.

– Постой! – крикнула она. – Выброси пакет.

Он лежал у обочины, как оторванное крыло гигантской вороны. Говорят, мудрые птицы. Мне бы так.

– Вечером у пруда. В восемь, – сказала моя безымянная грязнуля. – И принеси грузило.

Остаток дня я провел в сарае – чинил дедову удочку. Бамбуковые стержни разбухли и треснули, леска спуталась, крючки ржавые. Кусок свинца размером с картофелину я нарубил топором на небольшие колбаски. Хватит, чтобы снарядить на рыбную ловлю пионерский отряд. И все же стоило вспомнить про затворничество. За сегодняшний день не написано ни строчки – Паланик бы меня, к примеру, строго осудил, а Толстой развернулся бы задом даже на портрете. Лентяй, дурачок, ухажер липовый.

В семь тридцать я явился на пруд с ведром и удочкой, в рубашке и единственных чистых джинсах. На мостках не было никого, рогоз поник, а пруд затянуло ряской так, что некуда было пристроиться. Дед в свое время камнями расчищал воду, а затем бросал треугольник. Клевало отменно, карась за карасем. Но я не подготовился. Рубашка – не в счет. В ожидании моей лягушки я присел на ведро. Оглянулся на ветлу – на стволе виднелась бумажка.

Она оставила мне записку. «Завтра у кладбища. В полночь».

Это просто смешно! Что за игры такие глупые? Я ей мальчик на побегушках? Вываляла меня в грязи, обрызгала, а потом еще и не явилась. Нет, нельзя нарушать собственные правила: затворничество – вот целебный эликсир, вот единственное верное средство против любой горести и надежная защита от случайных нападений судьбы. Мало ли на свете лягушек!

С такими светлыми волосами и запахом деревенского пирога – мало. Я смотал удочку, взял ведро и потащился прочь. За моей спиной взорвался тысячей голосов нестройный лягушачий хор. Над кустом отцветшего жасмина плясали комары-самцы, томные и неловкие. И когда один вдруг взлетал чуть выше, остальные тянулись к нему, а затем все вместе оседали на куст бархатистым облаком. Тропинка в проулке порядком заросла, я машинально срывал мохнатые верхушки сорных трав. На березе возле дома сидела сорока – она прилетала каждый день и с любопытством наблюдала за мной. Мой соглядатай, мой свидетель. Я поверил пруду с его липкой почвой, но все это наносное. Июльский мираж, только без бедуинов и верблюдов.

Войдя домой, я прошел в чулан и открыл наугад пыльную подшивку. С журнальной страницы на меня смотрела жаба ага – животное, которое воплощает собой вопрос и ответ.

Я лег спать. В прогретой избе было душно, хотя окна открыты. В темноте что-то тяжко стучало, шуршало, скреблась под обоями мышь. И тут я увидел мою лягушку, простоволосую, с чумазым лицом. Сладко-кислый запах ревеня ударил мне в ноздри. Обнял ее крепко, и мы упали на кровать. Гул сердца отзывался эхом во всем теле. Маленькие ладони скользили по моей спине, я нашел губами губы, шептавшие слова на неизвестном языке. Текучая и гибкая, она ускользала – я ловил. Толчок, влага, ее стон. Она подавалась мне навстречу стремительно, словно ныряла в глубину. Вода сомкнулась над нами.

Утром я проснулся один и долго не мог понять, что случилось. Простынь скаталась в комок и лежала на полу. Не было ни следа моей лягушки. Приснилось. За окном уже трудилась птичка, чирикая на разные лады. На занавеске висел одинокий светлый волос. Я снял его и намотал на палец. Получилось не икс, а вэ. Рука невольно потянулась к пачке в кармане джинсов – но надписи не было, напряжение чуть ослабло. Волос мог появиться откуда угодно. Может, сорока принесла. Кашу варила, деток кормила, а мне, добру молодцу, вот такой сюрприз.

До самого вечера – писал. Строчки текли ровно, почти без усилий с моей стороны. Надо вернуться в город, хотя бы на выходные. Затворничество свело меня с ума. Неужели я отправлюсь в полночь на кладбище? Ребяческий бред. Мне тридцать, я – рационалист и скептик от сохи, а не homo ludens. Мир разнообразен, как супермаркет, и столь же логично организован, и полки в нем пронумерованы, и каждый товар снабжен артикулом. Лягушки живут в пруду, а незнакомые девушки – в трехкомнатных квартирах с суетливой родней. Не пойду никуда. Мне ничего не нужно.

На кладбище дул сырой, кинговский ветер. Облезлые венки и сучья валялись возле ограды – похоже, вендиго или другая химера вьет себе жуткое гнездо. Сейчас из-за завала покажется мертвый кот, и тогда я опозорюсь – пущусь наутек. Ночное небо покрылось рябью облаков, сквозь которые зеленело гало крупной луны. Моя лягушка так и не явилась, но к штакетнику, мимо которого я нервно промаршировал, был привязан лентой холщовый мешочек. Внутри лежал пластиковый самолет, игрушка из киндер-сюрприза.

Вот это уже ни в какие ворота! Завтра – домой. До свиданья, проклятая дача. Гори синим пламенем чертов лягушачий пруд и недописанный роман. Все равно ничего не выходит: ни сюжета, ни героя, ни деталей. Что бы сказал Кинг, глядя, как я одиноко торчу у кладбища с мешочком в руке? Да он бы хохотал без устали, пока не лопнул. Надо же, какого ваньку люди валяют от безделья!

Утром я согнал вещи в кучу, запихал в спортивную сумку, запер дом и отправился вверх по дороге, на остановку. Рапсовые поля вымороченно желтели, словно их нарисовал Ван Гог. Над водонапорной башней кружил ослепительный вихрь, словно солнце, зацепившись лучом за утлую занозистую крышу, никак не могло оторваться и улететь. Мимо проехал молоковоз с мятой цистерной, водитель поприветствовал меня гудком – я помахал рукой. Нет, не жаль ничего. Посижу в городе до конца недели, а там, глядишь, охолону и вернусь. Для того и дан отпуск человеку, чтобы искать себя – может, под кровать закатился или в лопухах пропал. Борщевик насмешливо качнул мне вслед белым венцом. Жужжала над ухом мошка.

Зеленая будка остановки уже показалась на горе. В десять с копейками подъедет рейсовый автобус до райцентра, там сяду на электричку, и поминай как звали. Сумка возилась на плече и ёкала, как конская селезенка. Кроссовки поскрипывали, послушно толкая назад раскаленный асфальт. Во всем слышался общий мотив, и во всем он действительно был.

В будке сидела она. Почти неудивительно. Почти.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я севшим голосом.

– Отдай самолет.

Я порылся в кармане. Сигареты, ключи. Да вот и он.

– Держи.

Она крутила игрушку в руках, словно видела впервые.

– Уезжаешь домой?

– Да.

– Не стоит.

– Это почему же?

Я сбросил сумку и сел рядом, на оплеванную шелухой скамейку.

Моя лягушка улыбнулась и отломила самолету крылья.

– Классно, да?

А потом поцеловала меня.

Дата публикации: 01 марта 2019 в 09:15