3
90
Тип публикации: Критика

Бессмертный демон почти всевластен. Он может вмешиваться в людские судьбы и в ход истории. От одного его взгляда холодок бежит по коже смертных. Вместе с тем, он обречен на вечное одиночество, и никто из живых существ не может понять его и разделить его отчаяние. Чтобы не сойти с ума от тоски – он, переносясь в разные эпохи и представая в разных образах, играет с людьми, искушает их, крадет у них наслаждения, питается их страданиями. Поможет ли это ему насытиться и стать счастливым?..


I

АПОЛЛОН ИЗ ПАЛЕСТРЫ


Пергам, 232 год до Рождества Христова 


Я наблюдаю за двумя юношами в палестре. Неутомимые и полные горячего молодецкого задора, они увлечены борьбой. Их совершенно нагие умащенные маслом тела сильны и исполнены жизни. Но одновременно с тем они трогательно уязвимы, неспособные скрыться от моего тяжелого, пристального, всепроникающего, почти хладнокровного взора. Я вижу, как их мускулы и сухожилия напрягаются, уподобляясь камню, чтобы через несколько мгновений вернуться в безмятежно расслабленное состояние. А потом вновь и вновь повторить этот нехитрый цикл, обретая то упругость натянутой струны, то податливость глины. Глядя на них, я понимаю: люди неправы в том, что можно бесконечно долго смотреть лишь на горящий огонь и бегущую воду. Есть в их скоротечном мире и другие вещи, созерцание которых никогда не вызовет у меня усталости.   

Я тих, безмолвен, почти неподвижен. Свободная темная хламида укрывает меня с головы до пят. На ногах простые сандалии. Поглощенные друг другом, юноши не замечают меня. Впрочем, даже если бы они прямо сейчас бросили неосторожный взгляд в мою сторону – их глаза ничего не смогли бы увидеть. Ни один смертный не может лицезреть меня, пока я сам не приоткрою перед ним завесу холодной пелены, скрывающей мое едва ощутимое кожей присутствие.  

Златовласый, правильно сложенный юноша по имени Алкей прекрасен, как вечно цветущий Аполлон. Он не подозревает, что очень скоро станет натурщиком и возлюбленным скульптора, чье имя, как и имена многих других гениев разных эпох, окажется навсегда стерто со страниц истории и из зыбкой памяти людской. Иногда я, право, завидую людям с этой их удивительнейшей способностью – забывать. Забывчивость – великая роскошь, цены которой они не понимают. Роскошь, которой я, увы, никогда не сумею изведать. 

Прелестный Алкей еще не знает, что будет увековечен в образе старшего сына троянского героя Лаокоона: юноши, согнувшего ногу в отчаянной схватке со змеей и с немым вопросом обратившего взор на своего умудренного сединами отца. Я давно присматриваюсь к Алкею и готов заверить: как и подобает благородному эллину, этот славный юнец воистину совершенен и духом, и телом. Юноша очень ловок, превосходно владеет копьем, не пренебрегая при этом науками и искусствами. 

В жизни Алкей еще неотразимее своего будущего мраморного двойника. Полагаю, соображения благопристойности и верность определенным художественным канонам не позволили скульптору запечатлеть этого богоподобного юношу во всем его беззастенчивом великолепии. Наверное, я сумел бы даже полюбить Алкея, если бы демон мог позволить себе такое светлое чувство, как любовь. Увы, это чувство противоречит моей природе, истощает, разрушает меня. Я хотел бы любить, но не имею на это права. Перенестись в любое время, в любое место, принять какой угодно образ или вновь стать невидимым для меня не труднее, чем щелкнуть пальцами. Я могу многое из того, о чем люди не смеют даже и помышлять. Вместе с тем, я обречен всегда оставаться один: от начала времен и до самого крайнего их предела. У меня нет иного выбора. И мне не с кем разделить свое отчаяние, ведь ни одни смертный не способен поставить себя на мое место. Так что мне остается лакомиться той пищей, к которой я привык: людскими страданиями, сожалениями, слабостью, плотскими наслаждениями и пороками. Это – то, что укрепляет меня и позволяет хоть на время забыться, не сойти с ума от тоски.   

Окончив занятия, юноши, беспечно пихая друг друга и с шумом шлепая босыми ногами по отполированному мраморному полу, удаляются в комнату для омовений. Словно прощаясь, Алкей на мгновение оглядывается, бросив короткий, ищущий и какой-то тревожный взгляд в мою сторону. Я не стану преследовать юнцов: не хочу больше докучать им сегодня своим хоть и незримым, но все же подчас леденящим душу присутствием. Когда я смотрю на людей слишком пристально и долго – зачастую ими начинает овладевать безотчетный страх, который они никак не в состоянии объяснить... 

А ведь я могу не только наблюдать за этими несчастными, мечущимися, падкими на соблазн созданиями – я могу сыграть в их судьбе и куда как более значимую роль. Но не стану забегать вперед и обо всем расскажу своим чередом.  


II

БЛАГОСЛОВЕННАЯ ОБИТЕЛЬ


Пьемонт, аббатство Сакра ди Сан Микеле, 1343 год


Через узкое окно кельи едва проникают первые лучи восходящего солнца. Очень скоро должен зазвонить колокол, созывая угрюмых пострижеников на утреннюю молитву. 

Брат Ансельм, молодой бенедиктинский монах, объят беспокойным сном. Его точеное худощавое лицо обрамлено темными, непослушно вьющимися вихрами волос, в гуще которых, стоит им чуть отрасти, легко тонет тонзура. Кровь прилила сейчас к этому правильному лицу, придав ему пунцоватый оттенок. Раскраснелись уши, налились жилы на висках и шее, кое-где мелким жемчугом заблестел пот. Как нависшая темная глыба стоя над спящим, я пристально вглядываясь в его содрогающееся, чутко поворачивающееся во сне лицо. 

Два года прошло с тех пор, как монастырь Сан Микеле стал для брата Ансельма вторым домом: местом успокоения страстей и утоления скорби. Надо признать, маховик времени вращается здесь столь же неспешно, сколь и неуклонно: в нескончаемом круговороте трудов и молитв, казалось бы, некогда предаваться праздности и унынию – этим докучливым спутникам мирской жизни, от которых смертные так наивно уповают избавиться. Телесные труды умерщвляют плоть, духовные же труды порой доводят до изнеможения душу, вытесняя из нее боль, заполняя образовавшуюся там червоточину. 

Я знаю: молодому монаху нравится размеренная жизнь в аббатстве. Нравится помогать подслеповатому и дряхлому брату Клименту переписывать древние свитки, чувствуя себя сопричастным чему-то подлинно важному, бесценному, вечному. Нравится украдкой задерживать взгляд на витражах и фресках, красота которых хоть ненадолго возносит несчастную душу над бренным, недолговечным, тонущем в страданиях и пороках миром. Нравится возносить хвалы своему богу вместе с другими братьями, ощущая себя частью чего-то несравнимо большего, чем он сам.

Но несомненно для меня и то, что в глубине своего беспокойного, ретивого, все еще горячего молодого сердца брат Ансельм помнит и иную, прежнюю свою жизнь. Жизнь, полную тягот и невзгод, в которой осталось, однако, что-то ускользающе прекрасное, что он сам едва сумел бы облечь в слова. 

Возьму на себя смелость утверждать, что самым прекрасным в прежней жизни молодого монаха была Абигайль: юная дочь мельника и красавицы-испанки по имени Ракель. В тайне он, незаконнорожденный сын вдовы и священника, любил Абигайль, хотя и не смел признаться девице в этом. Впрочем, для смертного не влюбиться в это прелестное существо представлялось, пожалуй, немыслимым: и внешностью, и нравом Абигайль походила на свою взбалмошную, своевольную и невероятно обольстительную мать – в прошлом бродячую артистку, за свои сефардские* корни нареченную длинными языками ведьмой и еретичкой.       

Могу заверить, что вдовий сын не страдал от своей невысказанной любви: ему достаточно было видеть Абигайль, ловить ее улыбку и иногда разговаривать с этой строптивой юной особой. Но однажды не стало и этих редких невинных встреч. 

Вскоре после того, как Абигайль обесчестили, девица сбежала из дома и больше никогда не появлялась в деревне. Никто из сынов Адама не знал наверняка, что произошло с ней после, но сплетники поговаривали, что от отчаяния девица утопилась в озере. Тело ее, однако, вода не исторгла, что порождало немало домыслов. Мать же несчастной, по общему убеждению, совсем тронулась рассудком после обрушившегося на нее горя. Смертная непрестанно твердила, что пропавшая дочь жива, готовая хищным зверем броситься на любого, кто призывал женщину к благоразумию и смирению. 

Однажды я наблюдал, как в тихий закатный час Ракель, влекомая отчаянием, железной хваткой вцепилась в руку того, кто, как подсказывало ей материнское сердце, искренне любил Абигайль. Глядя на юношу своими вытаращенными черными глазами, Ракель шептала жарко, как заклинание:

– Пьетро, мальчик мой, она жива! Она жива, ты слышишь?! – по еще не утратившим прелести щекам Ракель градом катились слезы, а на губах вдруг возникла улыбка, в которой причудливо смешались страстная вера и безрассудное, дикое отчаяние. – Дитя мое, моя бедная Аби... Господь не мог забрать ее! Ты слышишь?! Он не мог забрать ее у меня! Если ты и правда любишь ее – отыщи! Пожалуйста, Пьетро, отыщи ее! Ты ведь ее отыщешь? Ответь мне, ты отыщешь ее?! – голос Ракель, обычно бархатистый и приятный, начал превращаться в жуткий, режущий, колючий скрежет. Она все крепче, почти до боли сжимала своими сильными пальцами руку юноши.  

Лицо Пьетро побледнело, одеревеневший язык перестал повиноваться хозяину. Дерзну предположить, что смертный не мог вынести искаженного безумием лица этой женщины, так напоминавшего лицо Абигайль. Пробормотав «простите…», он высвободился и быстро зашагал прочь. 

Осев на землю, рыдающая Ракель долго выкрикивала страшные проклятья вслед юноше на древнем языке, которого ему не доводилось слышать прежде. Некоторые из них потом исполнились, и можете мне поверить: я не приложил к этому своей руки.

Когда в неурожайный год преставилась мать Пьетро – уже немолодая и слабая здоровьем женщина  – более ничего не держало его в миру; более ничего не оставалось в сердце, кроме язвы, которую следовало залечить. 


* Сефарды – пиренейские иудеи. На родине, в Испании, подвергались религиозным гонениям и были окончательно выдворены из страны Альгамбрским декретом в 1492 году.


III

ПИР
   

Спарта, дворец царя Менелая, 1219 год до Рождества Христова 


Все благородные мужи на этом пиру – что ахейцы, что троянцы – алчно пожирают меня глазами. Кто-то делает это украдкой, кто-то – почти открыто, не страшась, кажется, присутствия моего царственного супруга. Щедрые яства, которые он приготовил для своих гостей, гораздо меньше разжигают в них аппетит, чем мое отмеченное румянцем юное лицо, изящная тонкая шея, собранные в изысканную прическу золотые локоны, спелые пышные груди. 

Все зовут меня Еленой – прекраснейшей из земных женщин. Позже, когда сменится не одно поколение героев, наивные смертные сложат обо мне мифы, напишут поэмы, назовут дочерью Зевса и спартанской царицы Леды. Право, если бы они только знали, ради чего я – демон – принял этот соблазнительный, нежный и хрупкий телесный облик.

Волоокий красавец Парис, главный виновник пира, ведет себя даже более дерзко, чем я от него ожидал. Мне кажется, Менелай вот-вот заметит беззастенчивые взгляды, которые чужеземец бросает на лоно его прелестной юной супруги. Но мой царь весел и безмятежен. Похоже, ему до известной степени льстит внимание, оказываемое той, кого он почитает за главное украшение и сокровище своего дворца. Сокровище, которым все хотят обладать, но на которое, как он пока уповает, никто никогда не осмелится посягнуть явственно.       

Мой супруг, конечно, не подозревает, на какое вероломство решится пойти Парис ради обладания удивительным этим сокровищем. Не знает этого, впрочем, и сам Парис: троянец прибыл сюда вовсе не для того, чтобы похищать меня. Ища союза с Менелаем по поручению своего отца, он лишь мимоходом хотел взглянуть на прекраснейшую в мире женщину, слава о которой добралась уже и до его родины. Но нет сомнения: Парис сделает то, чего я от него жду, без проволочек и колебаний. Можете мне поверить – я знаю, как подтолкнуть его к этому опрометчивому шагу, дабы началась война, которая навсегда сотрет Трою с лица Земли.  

Музыканты начинают играть громче, звуки тимпанов становятся сочнее и ритмичнее, а мелодия флейт – оживленнее и веселее. К усладе пирующих в зале появляются танцовщицы в прекрасных разноцветных шелковых одеждах, с массивными гремящими браслетами на щиколотках и запястьях. Гости охотно вливают в себя вино,  в которое я заблаговременно приказал подмешать травяное зелье, делающее смертных счастливыми, разжигающее в них страсти, помогающее забыть обо всех горестях и тревогах. Разговаривая и смеясь во весь голос, благородные мужи с каждым глотком ведут себя все бесцеремоннее, все наглее. 

Вконец осмелев, троянский царевич с завидной частотой начинает бросать на меня липкий вожделеющий взгляд. С притворной застенчивостью я отвожу глаза или устремляю их долу, ведь царице приличествует быть скромной, да и мало кто из смертных способен выдержать долгий прямой взор демона. Как несложно предугадать, моя скромность лишь больше разжигает интерес в чужестранце: он то и дело наклоняется и шепчет что-то на ухо сидящему рядом с ним Энею. Тот понимающе кивает, не сводя с меня своих глубоко посаженных пристальных темных глаз. 

Воистину: эти благородные мужи научились строить дворцы, искусно сражаться, сеять, повелевать, но грань, разделяющая их с варварами, которым они так самонадеянно противопоставляют себя, гораздо зыбче и иллюзорнее, чем они полагают. Вот и сейчас, с каждой осушенной ими чашей вина, эта грань, словно заброшенная ветшающая плотина, размывается все неуклоннее. 

Наблюдая за миром с момента его появления, я застал времена, когда смертные облачались в шкуры, не знали членораздельного языка и не поклонялись никаким богам. И могу со всей ответственностью заявить: эти одетые в шкуры мычащие дикари никуда не исчезли. Они просто спрятались под благообразными личинами, под приличествующими одеждами, научились пускать пыль в глаза легковерным, ублажая их праведными речами. К счастью, они не настолько преуспели в этом искусстве, чтобы провести меня.

Впрочем, видя этих несуразных двуногих зверей насквозь, я не склонен осуждать их. Ханжеская мораль, которую придумали несчастные, дабы обуздать свое собственное естество – вздорна, скучна и – что существеннее всего – бессмысленна. От нее веет затхлостью тысячелетнего склепа. И она осыпается, как шелуха, от легчайшего прикосновения нежной руки, от малейшего дуновения ветерка. 

Мне нравится то, каковы люди на самом деле. Я бы, право, умер с ними от тоски, если бы они были невинны и чисты, как ангелы. К счастью, они не могут и никогда не смогут сбежать от самих себя.

Продолжение: http://litcult.ru/prose/30411

Дата публикации: 09 марта 2019 в 14:20