0
97
Тип публикации: Критика

IV

БЕЗУМЕЦ


Я снова наблюдаю за Алкеем, упражняющимся теперь в метании копья на открытой террасе палестры. На этот раз я не один: рядом со мной, не замечая меня, стоит Геросфонт. У этого статного атлетичного эллина волнистые темные волосы и лицо с хорошо очерченными скулами и подбородком; густые, близко посаженные, немного нависающие брови, одну из которых пересекает неглубокий шрам; рельефные губы с заметными складками в уголках и ложбинкой между верхней губой и носом; упругая крепкая шея. 

В этом мужественном лице, однако, я сразу замечаю расположенность к сладострастию. Это скорее лицо утонченного служителя муз, чем лицо воина. 

Геросфонт еще не знает Алкея, но, кажется, заворожен грацией и красотой этого прекрасного существа не меньше, чем я. Приняв зримый образ, я говорю незнакомцу:

– Не правда ли, этот юноша очень искусен? 

– Твоя правда… – задумчиво протягивает Геросфонт, не поворачивая ко мне лица.

– Телесная красота нередко вводит нас в заблуждение, заставляя горько разочаровываться в тех, кто пленяет ей с первого взгляда. Но поверь: юноша, что привлек твой взор – редкий в наши дни пример безупречной гармонии формы и содержания. Гармонии, воспетой поэтами и философами задолго до нас с тобой.

Все еще не отводя глаз от Алкея, Геросфонт слегка разворачивает голову в мою сторону.

– Значит, ты его знаешь?..

– Конечно. Его имя – Алкей. Он из знатной, хорошей семьи. Неизнежен, приятен нравом, усерден и любознателен. И в его возрасте, как ты понимаешь, уже впору иметь поклонника, который опекал бы его и одаривал. Если он нравится тебе – не медли слишком, будь понастойчивее. Ты ведь и сам понимаешь: такой юноша не может долго оставаться без внимания.  

Бросив на меня короткий взгляд, смертный спрашивает неуверенно:

– Как ты думаешь, он согласится стать моим натурщиком?

– Я думаю, что такая красота должна быть увековечена. Сам посуди: человеческая жизнь скоротечна, а юность скоротечна тем паче. Было бы преступлением пренебречь такой красотой, позволить ей навсегда кануть в Лету.

– Верно говоришь… Быть может, ты бы мог замолвить за меня словечко перед его семьей? А уж я в долгу не останусь – добро помнить умею... 

– О, я могу не только замолвить за тебя словечко, – улыбаюсь я таинственно, и морщинки вокруг моих глаз мгновенно образуют густой паутинообразный узор. – Я могу сделать так, что ты будешь обладать бесценным этим сокровищем. Поверь мне, это в моей власти. Но тебе придется заплатить мне за столь щедрую мою услугу.

Геросфонт смотрит на меня с замешательством. Некоторое время требуется ему на то, чтобы осмыслить сказанное. Наконец, опомнившись, он выдавливает:

– Сколько же золота ты просишь?..  

– Мне нужно не золото. 

– Чего же ты тогда от меня хочешь? – сдвигает брови пергамец в искреннем недоумении.

– Я хочу разделить с тобой сладость познания этого юноши. 

Всплеснув руками, Геросфонт обхватывает ими щеки, оттягивая кожу вниз. 

– Да в своем ли ты уме?!.. 

Не глядя больше на смертного, я отвечаю невозмутимо:

– Ты можешь быть уверен, что ум мой не помрачен.

– И как ты представляешь себе это?! Ох, нет… – рассмеявшись сконфуженно, Геросфонт мотает головой, словно отказываясь верить в реальность нашего разговора, – извини меня, но я не могу понять, как такое бесстыдство вообще могло прийти в голову приличному гражданину. Неужели я что-то упустил в этой жизни и…

Вновь взглянув на Геросфонта, я одариваю его снисходительной улыбкой.

– Успокойся, мой добрый друг. Мир не сошел с ума. Но того, кого ты видишь перед собой – по правде говоря, очень затруднительно назвать… кхм… приличным гражданином. 

– Но кто же ты? Ты совсем не похож на варвара. Ты выглядишь, как высокородный эллин. И греческий знаешь в совершенстве...

– Я в совершенстве знаю многое, дружище. Но это не делает меня тем, за кого ты по неведению своему принимаешь меня. Впрочем, это неважно. Ответь, согласен ли ты принять мои условия? Или лучше нам расстаться прямо сейчас, не теряя времени? 

Пытаясь совладать с охватившим его беспокойством, Геросфонт произносит, будто удивляясь сам себе:

– Я… да, хорошо, я согласен... Ведь мы же не станем ни к чему его понуждать, правда?..

– Конечно нет. И я очень рад, что мы нашли с тобой общий язык. Но чтобы наша сделка вступила в силу – я должен сказать тебе еще кое-что. 

Смертный смотрит на меня напряженно, ожидая не то насмешки, не то подвоха. Я продолжаю:

– В момент, когда ты станешь вкушать этот спелый плод – я буду находиться в твоей голове. Я буду чувствовать все то же самое, что и ты. Мы разделим с тобой это наслаждение на двоих.

– Боги милосердные!.. – восклицает Геросфонт, разразившись гомерическим хохотом. Отшатываясь назад и указывая на меня перстом, он кричит:

– Да ты – безумец! Как же я сразу не уразумел, что ты – безумец?! Как ты собираешься забраться ко мне в голову, скажи на милость?!..

– Это – не твоя забота, – спокойно отвечаю я. – Единственное, что мне нужно от тебя – это твое согласие. И еще: ты не должен сопротивляться мне. Когда почувствуешь, что я втекаю в твой разум, заполняю собой твое существо – не пытайся вытолкнуть меня. Тебе все равно не удастся меня остановить, но если ты будешь сопротивляться – то можешь пострадать сам. А я не желаю этого. Поверь, я жажду вкусить твое наслаждение, а не твою агонию.

Кажется, озадаченный скульптор хочет что-то возразить на мои слова, но внезапно его окликает проходящий мимо приятель:

– Эй, друг мой! С кем это ты разговаривал только что?!

Смертный поворачивает голову на добродушный голос Эпигона* и мимоходом приветствует его. Когда же через мгновение он вновь разворачивается ко мне – то ничего не видит, тщетно ища взглядом безумца, на последние слова которого так и не успел ответить.


* Эпигон Пергамский – греческий скульптор, предполагаемый автор скульптуры «Умирающий галл».


V

СНЫ БРАТА АНСЕЛЬМА


Рассвело. Аббатство Сакра ди Сан Микеле оглашает густой колокольный звон. Монахи поднимаются со своих грубых лож, копошатся, поправляют облачения, которых не снимали на время сна. Без большой суеты, но и без промедления они отправляются на молитву, в храм. 

Брат Ансельм замешкался. Он рассеянно смотрит вокруг, словно ища взглядом что-то. Голова несчастного тяжела, глаза слипаются, мысли путаются. Сон еще не до-конца отпустил его из своих липких пут. Присев на постели, молодой монах вытирает рукавом пот со лба, и, не отводя руку от лица, несколько раз с силой зажмуривает глаза. После он нехотя поднимается на ноги и уходит. Я не иду за монахом, но провожаю его до двери своим цепким взглядом.

Почти полгода прошло с тех пор, как я начал посещать  брата Ансельма в его снах. Разумеется, в образе Абигайль. Поначалу это были невинные сны, в которых девушка улыбалась ему, звонко смеялась, беззаботно бежала с ним наперегонки по прекрасному сочному лугу. Потом я показал ему Абигайль совершенно нагой. Она распустила свои упругие черные волосы, доходящие до ягодиц, и медленно входила в воды озера, жестом приглашая Пьетро следовать за собой. Она улыбалась ему кроткой улыбкой, необыкновенные глаза были окутаны таинственной поволокой. Пьетро не мог противиться этим чарам – он послушно следовал за ней в пучину. 

Но, конечно, я не остановился на достигнутом. С каждым разом сны брата Ансельма, в которые я приходил, становились все более невоздержанными. Я дарил ему такие услады, о которых монаху не пристало даже и помышлять. Можете мне поверить: я знаю толк в этом искусстве, и ни один смертный не может сравниться со мной в подобном. Ни одна земная женщина, тем более благочестивая католичка, не сумела бы доставить Пьетро такого острого наслаждения, какое даровал ему я в этих снах. Но и брату Ансельму следует воздать должное: скромный с виду монашек оказался полон такой нечеловеческой страсти, что порой поражал своим пылом даже меня. 

Пьетро не мог принять того, что с ним происходило. Сколько же раз этот несчастный в исступлении молил своего бога об избавлении от соблазнов, преследующих его всякий раз, когда он закрывает глаза, отходя ко сну. Монах полагал, что по ночам к нему приходит суккуб – демон, а может быть и сам дьявол в женском обличии, жаждущий совратить его с истинного пути, увести от бога, погубить бессмертную душу, ввергая в бездну греха. Как же, право, эти смертные трогательно наивны в своих попытках объяснить то, чего они не в силах понять, и дать имена тому, для чего не существует в их мире имен.   

После месяцев истовой, но тщетной борьбы брата Ансельма с самим собой я на время ушел, оставил его. Поначалу это окрылило несчастного. Он был полон благодарности своему богу, полагая, что тот, наконец, услышал его мольбы. Ужас, вина и стыд более не подтачивали монаха изнутри подобно червю, что грызет своими беззубыми челюстями медовый плод. Брат Ансельм чувствовал себя счастливым и – наконец – свободным. 

Но, увы, человек – такое существо, которое недолго может наслаждаться безграничной, безраздельной свободой. Рано или поздно он непременно начнет сокрушаться по тому, что упустил. И верно: довольно скоро брат Ансельм стал поневоле ждать возвращения этих снов, и чем дальше, тем ожидание становилось все нестерпимее и отчаяннее. Ничего другого он не желал так сильно, как увидеть Абигайль, прикоснуться к ней, услышать ее нежный голос. Несомненно, потом смертный пожелал бы большего, но пока – и этого было более, чем довольно.  

Брат Ансельм не смел просить о подобных видениях своего бога, но каждый день бедняга засыпал с надеждой, что на сей раз Абигайль – этот чистый прелестный ангел – придет к нему. Однако вместо приятных снов, которые я больше не посылал монаху, он все чаще видел мрачные, исполненные смятения и слез кошмары. Если в них и была Абигайль – он каждый раз снова и снова терял ее. Смею заметить, я не причастен к этим тревожным и странным снам – Пьетро, не осознавая того, наказывал себя ими сам. После таких снов монах был разбит и подавлен, как никогда прежде.      

Что ж, я не стану томить несчастного бесконечно долго. Сегодня брат Ансельм вновь увидит свою Абигайль: не во сне, как раньше, а уже наяву.


VI

МОЯ ИГРА

 
Я стою на скалистом берегу моря, устремив взгляд к бесконечно далекому горизонту. Солнце только что окунулось в воды, оставив после себя на небе серебристо-лиловое зарево. Мои волнистые, мягкие как шелк волосы слегка колышет зефир. Мраморно-белое юное тело полностью обнажено. Воистину: этому телу позавидовала бы любая из богинь. 

Парис медленно приближается ко мне. Ноги едва повинуются царевичу, по коже бежит сладкая дрожь. Я не оборачиваю головы, но знаю, что смертный стоит сейчас за моей спиной. Наивный, он хочет овладеть мной, не понимая, что это я владею им: владею с самого первого взгляда, который он бросил на меня на том пиру. 

Я совершенно безмятежен, движения мои плавны и легки. Кажется, смертный думает, что я не замечаю его. Подойдя вплотную, царевич прикасается рукой к моим волосам, убирая их с затылка, и начинает покрывать поцелуями гибкую белую шею. Через мгновение, словно дикий лебедь, я вырываюсь из его плена и бегу прочь. Задыхаясь от волнения, Парис преследует меня: запах летящих волос царицы опьянил молодого троянца больше, чем все вино, выпитое им давеча на пиру. Смертный во что бы то ни стало хочет ощутить этот запах вновь, жаждет прикоснуться ко мне, покорить меня. Однако я знаю наверняка: чем дольше он будет стремиться к желаемому – тем сильнее разгорится его пыл. Поэтому я позволяю коснуться себя лишь на миг, чтобы тут же вновь выскользнуть из горячих рук Париса. 

Это моя игра. И, конечно, я лучше любого смертного умею играть в нее. Победа в сей исполненной наслаждений схватке всегда будет за мной. Я вкушаю каждый свой триумф с упоением завоевателя, который не остановится и не насытится до тех пор, пока не покорит всю Землю от западного до восточного, от южного и до северного ее пределов. А когда мою голову увенчают короной Царя Царей – я уничтожу мир и буду наблюдать, как он возникает из праха, чтобы затем завоевывать его вновь и вновь. Ведь за сотворением всегда должно следовать разрушение, за подъемом – упадок, за цветением – увядание, а за зарождением всякой жизни – смерть. Таков порядок вещей, и поверьте – это не я придумал его.   

Настигнув меня, Парис в сладостном изнеможении впивается губами в мое лоно, словно странник, припадающий к чаше с водой после многих дней без пищи и влаги. Он нетерпеливо срывает с себя дорогие, богато украшенные царские одежды. Право слово, если бы к царевичу подбежал сейчас вестник и прокричал, что горит Троя, что отец и брат его мертвы, а мать и сестра попали в позорный плен – я уверен, Парис не услышал бы ничего. А если бы и услышал – то не внял бы словам до тех пор, пока его страсть ко мне не будет удовлетворена в полной мере. 

Что ж, я с радостью позволю смертному утолить эту страсть. Больше не сопротивляясь Парису, я одариваю его своими ласками, как одаривал ими когда-то аргонавта Ясона, представ перед ним в образе загадочной и опасной Медеи; и странника Одиссея, когда тот коротал семь долгих лет на необитаемом острове – в компании, как он думал, нимфы Калипсо; и могучего Геракла, которого я склонил к убийству собственных детей. Спешу заверить: никто из этих великих героев, познавших немало земных женщин, до конца своих дней не мог позабыть меня. 

Разумеется, ни одному смертному я никогда не дарил плотских наслаждений наяву. Но сладострастные видения и сны, в которые я проникаю, оставляют глубочайший отпечаток в их памяти. Закрывая глаза и лаская своих женщин или мужчин, они раз за разом вспоминают потом меня. Посетив этих несчастных однажды, я уже больше не ухожу из их легковесной жизни. Никогда. 

 

Продолжение: http://litcult.ru/prose/30438

Дата публикации: 09 марта 2019 в 14:23