0
82
Тип публикации: Критика

VII

В ПЕРВЫЙ РАЗ


Мастерской Геросфонту служит просторный внутренний дворик его дома, где никто не посмеет нарушить уединения пергамца в часы труда: ни домашний раб, ни незваный гость, ни жена – мрачная, как ночь, муза скульптора, шутливо прозванная им Мельпоменой* за свой нелюдимый угрюмый нрав. Здесь Геросфонт не только обтачивает каменные глыбы, извлекая из недр величественного мраморного монолита живые, подвижные, необыкновенные формы. Здесь он проводит часы в размышлениях и чтении, здесь же – пишет свою поэму, о которой знают пока только двое: сам Геросфонт и тот, кому не нужно разрешение, чтобы прикоснуться к любому существующему в этом мире свитку. И хотя труд сей еще не окончен – готов заверить: поэма талантливого пергамца достойна того, чтобы пережить время. 

Почти две недели прошло с тех пор, как я устроил обещанное знакомство скульптора с красавцем Алкеем. Теперь златовласый юноша стоит в мастерской ваятеля, застыв неподвижно и оперев о плечо короткое копье – то самое, с которым Геросфонт впервые увидел его в палестре. Скульптор делает наброски на клочках папируса, большинство из которых затем мнет и бросает под ноги. 

Скомкав очередной эскиз, Геросфонт не выдерживает и, встав с места, произносит нервно:

– Ты слишком напряжен, мой юный бог. Если по твоему подобию я хочу высечь статую – это не значит, что ты должен стоять, как статуя! Вообрази, что никто не смотрит на тебя. Вот, гляди, даже я уже отвернулся! – прикрыв глаза рукой, скульптор демонстративно отводит лицо в сторону. Нагой юноша неловко переминается с ноги на ногу, пытаясь принять более естественную позу. Кажется, это дается ему непросто – Алкей никогда раньше никому еще не позировал. 

–  О, нет! Нет-нет-нет! – восклицает Геросфонт, взглянув на юнца еще более озадаченно. – Это не естественность, милый мой… Ты зажался еще больше. Ты не на атлета сейчас похож, а на нашкодившего школяра, который ждет, что его ударят палкой по спине! Ну что с тобой такое?! Может быть, ты устал? Если хочешь, мы можем прерваться на легкую трапезу. Или продолжить в другой день. Как ты скажешь – так мы и устроим. Только молю, больше не терзай мне сердце этим своим измученным видом, ладно? 

Юноша не опускает копья и не сходит с места. 

– Извини меня, Геросфонт. Позволь попробовать еще. 

Тяжело вздохнув, Геросфонт глядит на натурщика с затаенной грустью.

– Ты слишком прекрасен, Алкей, чтобы я мог в чем-то отказать тебе. Смотри не начни злоупотреблять моей добротой…

На лице юноши проступает робкая улыбка. Щеки, словно спеющие яблоки, медленно заливаются неловким розоватым румянцем. 

– Попробуй опереться на правую ногу, а левую, наоборот, расслабь. И свободную руку не держи так скованно, не надо прижимать ее к бедру! 

Алкей мнется, добросовестно стараясь исполнить все пожелания мастера.  

– Нет, Алкей, не так! – стремительным шагом обойдя неопытного натурщика, Геросфонт останавливается позади него. Положив ладонь на плечо Алкея, скульптор отводит в сторону руку юноши, стараясь придать ей требуемое положение. Чувствуя, как по телу Алкея волной пробегает трепет, пергамец произносит тихо, не выпуская юнца из своих крепких рук:

– Эй, ну что с тобой такое?.. 

Несомненно, Алкей ощущает горячее дыхание Геросфонта на своем затылке. Уверен, еще никогда ни один мужчина не приближался к нему так близко. Что-то особенное, волнующее сокрыто для смертных в этом моменте, и я вижу, что они оба чувствуют это сейчас одинаково остро.

И вот Геросфонт целует юношу в шею – неуверенно, робко, едва сдерживая свою страсть. Копье выпадает из рук натурщика: похоже, его влечет к мастеру не меньше, чем того влечет к нему. Несколькими днями ранее я приходил в сны Алкея в образе Геросфонта, и могу заверить: это были воистину упоительные и прекрасные сны.  

Геросфонт продолжает целовать богоподобного юношу, и каждый его поцелуй становится все более жадным и ненасытным. Дыхание сделалось частым и неровным, у корней волос и над верхней губой, словно мелкие капли росы, проступил пот. Алкей не сопротивляется ласкам скульптора – он достаточно взрослый для того, чтобы познать любовь мужчины. 

Конечно, у многих друзей Алкея уже есть поклонники, дарящие им подарки, обучающие философии и искусствам, а главное – помогающие стать по-настоящему мужественными и взрослыми. До недавних пор он завидовал счастливцам – теперь же это им впору завидовать ему, ведь красота юнца обретет бессмертие в мраморе, уподобив своего обладателя несравненным, воспетым в гимнах богам. «Уж не слишком ли щедра ко мне судьба? – должно быть, проносится сейчас в голове юноши. – Достоин ли я стоять здесь, обласканный таким великим человеком, как Геросфонт?» 

Незримый, я наблюдаю какое-то время за влюбленными, наслаждаясь красотой двух непохожих, но одинаково прекрасных нагих тел. Когда же Геросфонт уже близок к точке наивысшего экстаза – я вливаюсь в разум пергамца, заполняю собой его плоть, как пьянящее густое вино до краев заполняет тяжелый кубок. Воистину: это сильное, мужественное, исполненное соков тело создано для вкушения самых изысканных удовольствий. Геросфонт почти не сопротивляется мне. В момент, когда я сливаясь с ним в единое нераздельное существо – легкая судорога проходит по всем членам скульптора, лицо искажается тиком, веки невольно смеживаются, глаза закатываются. Струйка крови, выбегая из выступающего, хорошо очерченного носа, быстро достигает сладострастных губ, заставляя Геросфонта ощутить во рту ее терпкий соленый вкус. Я тоже ощущаю его, деля со смертным каждый нервный импульс, пробегающий по возбужденному и отзывчивому его телу.        

Наконец, когда вулкан в паху скульптора извергается – он обессилено падает на колени. Несчастного рвет кровью. Алкей напуган и безуспешно пытается помочь мастеру. Я вновь стою рядом и спокойно взираю со стороны на этих двоих.

Что ж, Геросфонт почти не противился своей одержимости, памятуя о нашей сделке, поэтому все прошло почти гладко. Со многими в первый раз бывает гораздо хуже.


* Мельпомена – у греков муза трагедии. 


VIII

НАЯВУ

 
«Domine Iesu Christe, Fili Dei, miserere mei, peccatoris»* – тихо повторяет брат Ансельм, теребя в руках потертые четки. Перевалило за полдень – наступил час сиесты, монахи уединились в своих кельях для короткого дневного отдыха. К нашему же несчастному отчего-то не идет сон. Тяжелые мысли, должно быть, одолевают его, словно демоны. Наивный, он и не подозревает, впрочем, что один демон стоит сейчас прямо за его спиной. 

Закончив молиться, брат Ансельм поднимается с колен. Привычным жестом отряхнув сутану, молодой монах выходит из своей кельи. Длинные, сонные, погруженные в полумрак коридоры аббатства почти пусты, звуки шагов глуховатым эхом раздаются в них. 

Чувствуя холодок на своем затылке, смертный прибавляет шаг. Он направляется в скрипторий – мастерскую, где братья – эти кропотливые монастырские крысы – переписывают ветхие манускрипты.

Последним свитком, к коему прикасался молодой монах, был чудом уцелевший «Астрономический канон» Гипатии Александрийской – ученой девы, жившей за тысячу лет до Пьетро и погибшей в неумолимых жерновах безумствующей толпы. Монаху не терпится снова взять в руки этот почти истлевший манускрипт, причастившись тайн, которые неприметный свиток молчаливо хранит в себе. 

Я знаю: звездное небо всегда волновало и манило Пьетро – недосягаемо высокое, ничем не замутненное, бездонно-необъятное, вечное. До жизни в монастыре, когда смертный вовсе не знал еще книжной грамоты – он мог только взирать на ночной небосвод снизу вверх, задрав голову с невыразимым немым вопросом на устах. Теперь же он может читать, постигая письмена древних мудрецов, знавших несравнимо более, чем он сам. И хотя чтение и письмо пока даются малоопытному постриженику с трудом – его усердию и упорству могли бы позавидовать многие братья.  

Молодой монах, разумеется, понимает, что едва ли застанет брата Климента среди книг в час сиесты, а без него не стоило бы входить в эту окутанную благоговением Святая Святых аббатства. И все же смертному никак не совладать с той силой, что неодолимо влечет его туда именно сейчас. 

Подойдя к дверям скриптория, брат Ансельм отворяет незапертые тяжелые створки. Просторная комната окутана полумраком и тишиной, лишь повисшая в воздухе пыль медленно кружится в лучах света, сочащегося из окон. Монах закрывает за собой двери и, сделав несколько шагов, проходит к кафедрам для письма – столам-конторкам, на которых лениво распластались, будто объятые зыбкой дремой, рукописные книги. 

Брат Ансельм тщетно ищет заветный свиток, которого нигде нет. Осмотрев все столы, он устремляется к нишам в стене и массивным деревянным сундукам, примостившимся под ними, но и там не находит вожделенного «Канона», коего касался еще совсем недавно.

Раздосадованный, молодой монах оборачивается, неожиданно упершись взглядом в мою фигуру. Я стою, слегка наклонив вниз голову. На мне монашеская сутана, низко опущенный капюшон которой полностью скрывает лицо в своей тени. Свет струится из окна позади меня, словно белый мел очерчивая неверный мой силуэт. 

Молодой монах приглядывается, напрягая зрение. 

– Брат Климент?.. – неуверенно произносит он. – Ради Бога, простите меня... Я вошел без спроса. Я хотел только… я искал…

Смертный замолкает, заметив у меня в руках тот самый свиток, и какое-то время стоит беззвучно, понурив голову. Медленно стянув капюшон, я поднимаю к нему свое лицо: лицо, которому могла бы позавидовать, пожалуй, сама Мадонна. Глаза мои похожи на два темных озера в тихую лунную ночь: безвинные и исполненные тайн, они воскрешают в памяти Пьетро самые удивительные, самые светлые, самые трогательные моменты его жизни. Моменты, которые он не променял бы ни на что и никому не позволил бы отобрать. Моменты, которые ничем невозможно запятнать или опорочить. 

– Здравствуй, Пьетро, – произношу я вкрадчивым нежным голосом.      

Лицо Пьетро искажается, выражая столько противоречивых чувств, что мне долго пришлось бы перечислять их все. Смертный пытается что-то сказать, но язык отказывается повиноваться ему. Полные влаги глаза уподобляются рекам, грозящим выйти из размытых своих берегов. 

Не шелохнувшись, я стою в ореоле света, улыбаясь монаху кроткой, непорочной улыбкой ангела. 

– Аби… Абигайль… – заветное имя испуганной птицей слетает с трепещущих бледных губ. – Боже мой…

Слезы плотной пеленой заволакивают глаза Пьетро. Он с силой смежает веки, надавливая на них пальцами. Ноги едва держат несчастного, готовые подкоситься в любой момент. 

Когда же монах, утерев глаза, смотрит на меня снова – его, будто внезапный удар молнии, вмиг обезображивает гримаса ужаса. Вместо прекрасного ангельского лица Абигайль смертный видит теперь облепленную пиявками и водорослями отвратительную образину утопленницы. Слипшиеся мокрые волосы напоминают копошащихся полуметровых черных угрей. На мне больше нет никакой одежды и, в отличие от лица, мое нагое юное тело все еще не утратило своей соблазнительности. 

Этот образ не раз преследовал брата Ансельма в его кошмарах. Каюсь, я не смог удержаться от соблазна наяву показать ему этот непристойный больной кошмар. 

Протягивая к монаху дрожащую бледную руку и выплевывая изо рта воду, я слабым сдавленным голосом произношу:

– Пьетро… любимый… почему ты тогда не спас меня?..

Смертный, пятясь, опрокидывает один из столов и, с трудом удержавшись на ногах, сломя голову бежит прочь. Сжимая в мокрой руке бесценный свиток, я захлебываюсь смехом, и мой гулкий смех, отражаясь от высоких сводов пустого скриптория, разливается по всему аббатству, коварным троянским конем проникая в безмятежные сны дремлющих монахов.

Дабы избежать кривотолков, хочу пояснить: мне нравится брат Ансельм и я вовсе не питаю к нему ненависти. Но он так жертвенен, так наивен, что я не могу отказать себе в удовольствии поиграть с ним. И готов заверить: это очень чувственная, будоражащая и волнующая игра. 


* «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного» (лат.).


IX

ПРОСТЕЙШИЙ ИЗ ТРЮКОВ


Неумолимый рок не щадит никого из смертных, воздавая каждому не по заслугам, а по слепому жребию. Не ушел от своей судьбы и Катрей – царь критский, приходящийся супругу моему Менелаю дедом. 

Горестная весть пришла в Спарту через считанные дни после пышного пира, устроенного царем в честь Париса и его благородной свиты. Как и было предначертано, Катрей погиб от руки своего возлюбленного сына – Алфемена, коего, объятого горем, поглотила после сама земля. 

Менелай принял весть о кончине деда с великой скорбью. Сердечно попрощавшись со своими гостями, он немедля отбыл на Крит, чтобы почтить память предка своим присутствием на его погребении.

И вот, выходя по утру из просторных своих покоев, я встречаю в путаных коридорах дворца Энея, который явно искал встречи со мной.  

– Царица, – произносит он, дерзко преграждая мне путь, – царевич Парис хочет говорить с тобой. Наедине. Если будет на то твоя воля – соблаговоли выйти в сад, где он ожидает тебя. 

Я поднимаю свои прекрасные изумрудно-бирюзовые глаза и несколько мгновений смотрю на смертного острым, как копье, ледяным, как вечно мерзлый Аид, прямым и недосягаемо надменным взглядом. Наши взоры словно встречаются в молчаливой, беспощадно-оцепенелой схватке. Наконец, не выдержав странного поединка, Эней преклоняет голову. 

Выждав какое-то время, я отвечаю:

– Хорошо. Передай своему царевичу, что я скоро спущусь к нему. 

– Да, царица, – бросает Эней, больше не смея поднять ко мне лица. 

Разумеется, я выхожу в сад не сразу. Парис мечется из стороны в сторону, не находя себе места. Похоже, он уже отчаялся дождаться встречи. Завидев же, как я неспешной плавной походкой приближаюсь к нему, смертный резко замирает там, где стоял. 

Конечно, троянец помнит сны нескольких последних ночей: сны, в которых мы были преступно близки, в которых он ощущал пьянящий запах моих волос и видел наготу моего ослепительно прекрасного юного тела. 

– Здравствуй, Парис, – произношу я, и клянусь: голос мой льется нежнее и слаще, чем звук золотой кифары самого Аполлона. – Мне передали, будто бы ты желал видеть меня. Правда ли это?

Мое тело обернуто в пеплос из тончайшего нежно-голубого шелка с изысканной золотой отделкой. Мягкие белые руки оголены. Запястья украшают золотые браслеты. Вьющиеся волосы небрежно собраны на затылке в традиционный для гречанок узел. 

Воистину: смертные очень падки на обольстительную внешнюю красоту, как бы они ни отрицали этого исконного и неискоренимого свойства своей природы. Так было, начиная с самой зари времен, и так будет во все земные эпохи. Что ж, превосходно. Ведь явить эту зыбкую красоту – простейший из всего того бесчисленного арсенала трюков, коими я владею. 

Парис хочет что-то сказать, но слова вязнут, застревают у него на устах. С трудом подавив смятение, он произносит:

– Да, это правда, царица... 

Смертный еще никогда не видел меня наяву так близко. Окинув мой стан благоговейным взором, он добавляет, едва дыша:

– Ты… ты и впрямь прекрасна, словно богиня...

Я улыбаюсь, опустив глаза, и отзываюсь скромно:

– Разве можно сравнивать смертную красоту с красотой небожителей? Ведь никто, кажется, никогда не видел богов воочию.

Все еще пытаясь совладать с нахлынувшим на него волнением, Парис отвечает почтительно:

– Царица… Ты столь юна, но твоя великая мудрость ничуть не уступает твоей неземной красоте…

– Ах, как бы я хотела верить этим добрым речам, Парис… – щебечет мой нежный девичий голос, подобный журчанию звонкого горного ручейка. – И я вижу, что исходят они от чистого сердца, – замолкнув на время, я тихо потягиваю носом воздух, а затем, подобно искусному шелкопряду, продолжаю ткать свою упругую мягкую нить. – Но скажи, будь я мудра – разве согласилась бы я сочетаться браком с Менелаем, этим жестоким себялюбивым тираном?! Ох, если бы ты только знал, милый Парис, сколько слез я пролила за время, проведенное рядом с ним…

– Неужели он посмел обидеть тебя?! – взгляд царевича, полный недоумения и растерянности, выдает сейчас его чувства красноречивее любых слов. 

– Разве прилично говорить о таком с незнакомым мужчиной? Да еще чужестранцем… – поднеся руку к лицу, я прикасаюсь тонкими пальцами к уголку глаза, будто смахивая слезинку, и слегка поправляю собранные в пучок золотые локоны. – Прости мне мою женскую слабость, милый Парис. Право, не стоило нам... 

– Прошу, Елена! Скажи все! – перебивает меня троянец, становясь настойчивее. Помешкав немного, я уступаю его мольбе.

– Мой милый добрый Парис... Я знаю, сегодня тебе долго пришлось ожидать меня в саду. А все потому, что бедные служанки никак не могли наложить белила так, чтобы скрыть следы кулаков моего гневливого супруга, – смущенно прикрыв лицо рукой, я слегка отвожу взгляд в сторону. – Как и многие, ты восхищаешься моей красотой, царевич. Но если бы ты только знал, как нелегко поддерживать эту мнимую красоту. И как трудно бывает обуздать слезы, которые я проливаю каждый день, оплакивая свою безотрадную долю. Порой мне кажется, что боги посмеялись надо мной, наделив такой пленительной красотой, но сделав при этом такой несчастной…   

Парис смотрит на меня, не находя слов. Изумление смешалось в его лице с благородным гневом. Кажется, если бы Менелай оказался сейчас рядом – чужеземец набросился бы на него и, быть может, даже убил бы царя – без промедления и разбирательств. 

Схватив меня за запястье, Парис бросает резко:

– Елена, послушай! Если ты согласишься бежать со мной в Трою – я сделаю тебя своей царицей! У нас, троянцев, достаточно сил для войны с Менелаем. И клянусь тебе, больше никто никогда не посмеет причинить тебе вреда! Ты ни в чем не будешь знать нужды! 

Царевич глядит на меня нетерпеливо, словно это его судьба решается сейчас, а не моя. Некоторое время я стою молча, опустив взгляд. Моя кисть покорно лежит в руке Париса. Лицо задумчиво и невинно, губы слегка приоткрыты, словно бутон едва начавшего расправлять свои лепестки цветка. 

Наконец, подняв прекрасные и чистые, как сочный весенний луг, глаза, я произношу кротко и с благодарностью:

– Как же долго я ждала тебя, мой царь. 

Не сдерживаясь больше, смертный обнимает меня, горячо прижимая к своей груди.

 

Продолжение: http://litcult.ru/prose/30439

Дата публикации: 15 марта 2019 в 02:24