0
75
Тип публикации: Критика

XIII

СТРАННЫЕ МУКИ


К радости смертных, на Пергам наконец снизошла прохлада. Готовые пролиться свежим летним дождем облака плотным ковром заволокли небо.

Как обычно трижды постучав в дверь, Алкей терпеливо ожидает у порога. Вскоре деревянная дверь отворяется и Нестор – молчаливый немолодой раб с приветливым теплым взглядом – впускает юношу в дом. 

Привычным путем пройдя во внутренний дворик, Алкей застает мастера за работой. Переводя взгляд с глиняной модели на глыбу мрамора, которой уготовано стать прославленным «Лаокооном», Геросфонт так сосредоточен, что не замечает гостя. Не желая отвлекать скульптора, Алкей молча становится у стены, как и я опершись о нее спиной. Нас с ним разделяет не больше одного шага, но Алкей, конечно, никак не может меня увидеть. Однако, простояв так совсем недолго, юноша начинает неуютно ежиться. Вскоре, сделав несколько шагов в сторону, он выбирает себе другое место. 

Что ж, я не вправе винить неиспорченного душой юнца за то, что он, сам того не ведая, избегает меня. Хотя мне в высшей степени приятно общество Алкея и, не скрою, я готов любоваться едва ли не каждым его движением – никогда бы я не подумал ждать от него ответного к себе расположения. Нет, таких чудес с демонами не случается...  

На миг оторвавшись от работы, Геросфонт, наконец, замечает приткнувшегося к стене натурщика. Кажется, он не удивлен: Алкей нередко заходит в эту Святая Святых беззвучно, почти как тень. 

– Приветствую тебя, юный бог! – с ироничной торжественностью произносит скульптор, вздернув брови. – Не хочешь ли присесть и развлечь себя чтением? Как видишь, я только начинаю работу… Чтобы высвободить наших троянцев из мраморного плена – придется немало попотеть. Думаю, если бы ты, приходя сюда, всякий раз читал – то мог бы прочесть за это время уйму книг. Ты ведь все так же любишь читать, не правда ли? 

Коротким кивком Алкей соглашается со словами мастера.

– Тогда ступай и выбери себе что-нибудь по душе. Ты же знаешь: я всегда рад тебе, но не хочу, чтобы ты томился здесь без дела.  

Пройдя в библиотеку, выходящую во внутренний дворик своей террасой, Алкей берет свиток папируса, случайно оставленный Геросфонтом на виду. Развернув его, завороженный юноша с жадностью поглощает слово за словом, строфу за строфой. Перетекая неспешно, минуты льнут друг к другу, словно песчинки в песочных часах. 
 

«…И да будет известно тебе, о, томимый извечною жаждой, 

Что лишь боги бессмертные знают покоя блаженство.

А созданиям смертным ниспосланы странные муки:

Они жаждут сращенья с другим существом, но, срастаясь друг с другом,

Как рабы, заточенные в клети, теряют…» 


Резкий звук бьющегося предмета заставляет юношу прервать чтение. Выбежав во дворик, он останавливается в замешательстве. 

От глиняного прототипа «Лаокоона» остались только разметанные по мощеному полу осколки. Геросфонт, обхватив руками голову, тяжело дышит раскрытым, как у выброшенной на берег рыбы, ртом. Алкей еще никогда не видел его таким потерянным.

– Что… что случилось? – бросает он взволнованно, не решаясь близко подойти к возлюбленному. 

– Не то… – отдышавшись, бормочет скульптор. – Все придется начинать с начала, Алкей. Снова звать натурщиков, делать эскизы, лепить модель…

– Ты из-за этого так расстроен? – с сомнением произносит юноша, умиротворяюще подняв руку. – Ведь все можно поправить, посмотри: ты даже почти не притронулся еще к мрамору…

С неба срываются первые капли собирающегося дождя. Словно защищаясь от них, Геросфонт опускает лицо.  

– Я впервые усомнился в себе, Алкей. Вот в чем дело… Я знаю, скульптуры, которые я создаю, способны услаждать взоры людей. Но этого слишком мало. Понимаешь? Слишком мало…

– Но… чего же ты хочешь тогда?..

– Я хочу, чтобы они были живыми. Чтобы люди узнавали в них себя и видели, как совершенны, как богоподобны они могут быть: духом… и плотью. А еще… еще хочу, чтобы после смерти на Земле меня помнили. Хочу оставить после себя неизгладимый след в сердцах людей. Дабы когда я спущусь в вечно холодное и безотрадное царство Аида – хоть одна мысль могла бы согревать меня, не давая сойти с ума в этом непроглядном и страшном мраке. 

– Тебя… будут помнить, Геросфонт… Я уверен в этом. Никогда я не знал человека талантливее тебя… 

– Ты так юн, что еще мало кого в своей жизни знал, Алкей. Да и кому нужны плоды этого таланта? Неужели ты думаешь, что кому-то и впрямь нужно то, что я делаю?! Нужно настолько, что он, как и я, совсем не мог бы без этого обойтись…

Подойдя очень близко, Алкей поднимает на пергамца глаза, заглядывая ему в душу. 

– Мне, Геросфонт.  

Крепко стиснув юношу в своих объятьях, скульптор, помолчав, роняет негромко:

– Что ж, тогда я начну все с начала и буду работать еще усерднее. Ради тебя, мой милый. Только ради тебя…

Внезапный ливень обрушивается с неба стеной. Мои смертные друзья спешно укрываются от него под сенью дома. Я один остаюсь в этом покинутом храме искусства, подставляя невозмутимое лицо хлещущим дождевым потокам. 

Мне жаль. Жаль, что им не под силу очистить меня… Я лишь едва ощущаю дождь своей эфемерной кожей.


XIV

ЛИХОРАДКА


Объятый лихорадкой, брат Ансельм мечется беспокойно в своей постели. На раскрасневшемся, будто опаленном солнцем лице проступила испарина; заметные кое-где вены наполнились, уподобившись половодным весенним рекам; кровавые язвы, оставленные мной на ладонях, воспалились.

За последние дни занемогшему стало хуже. Кажется, сама жизнь несчастного висит теперь на волоске, готовом в любой момент оборваться под ее непокорным упрямым весом. 

Глядя на молодого монаха с несходящей с лица тревогой, брат Амвросий прикладывает ладонь к горячему лбу больного. Этот сердобольный толстяк принес воды, но лежащий не в силах сейчас приподняться, чтобы отпить глоток. Помедлив немного, пухлощекий монах, смочив небольшой кусок ткани, обтирает им лоб несчастного. Не открывая глаз и заворочавшись еще сильнее, тот мучительно и тихо стонет. 

Брат Амвросий прислушивается к словам, медленно возникающим из хаоса разрозненных, сумбурных, невнятных звуков.

– Нет… постой… нет… прошу… я во всем виноват… виноват…  Аб… Аби…

Перекрестившись, брат Амвросий приступает к молитве, шевеля губами почти беззвучно. Четки медленно извиваются в его руке. Пламя свечи, словно порхающий ночной мотылек, трепещет нервно. Вязкая тьма за окном, кажется, вот-вот просочится внутрь и затопит келью – этот жалкий островок тусклого света в огромном бушующем океане всевластной ночи. 

Ночь… Уж я-то, заставший рождение мира, могу свидетельствовать, что тьма – праматерь сущего – в своем бытии на миллиарды лет упредила свет. Возникнув из тьмы и хаоса, скоротечный мир неизбежно вернется назад во тьму, когда испустит свой последний предсмертный вздох.    

– Это ты?.. Абигайль… ты здесь?.. здесь?.. не оставляй… прошу… я хотел… не оставляй… не оставляй…

В горле брата Ансельма пересохло. Голос его, надтреснутый и глухой, доносится откуда-то из-за грудины. На насупленном, искаженном тревогой лбу, словно капли мира, вновь блестит проступивший маслянистый пот.   

– Руку… я только… дай руку… нет… прошу… не уходи… 

Отложив четки, пухлощекий монах смотрит на забывшегося в горячке брата с бессильной жалостью. Вложив кровоточащую руку несчастного в свою ладонь, он бросает несмело:

– Я здесь, мой мальчик. Успокойся. Все хорошо…

На заострившемся лице молодого монаха впервые блеснула улыбка. Он крепко сжимает пухлую руку брата Амвросия своими упрямыми пальцами.  

– Аби…

Выдохнув тяжело, брат Амвросий произносит тверже:

–  Да, Пьетро. Я здесь. Все хорошо. 

– Прости меня… ты простишь?.. простишь?.. ты…

– Ну конечно, Пьетро. Я давно простила тебя. Не тревожься больше. Поспи…

Своей мягкой и влажной рукой брат Амвросий осторожно проводит по волосам больного. С улыбкой на устах тот еще несколько раз повторяет заветное имя, словно тайную, одному ему известную ночную молитву. Вскоре слова, слетающие с пересохших губ, опять становятся неразборчивы, уступая черед затихающим слабым стонам. 

Следовало бы, право, воздать должное хлопотливости толстяка: до самого утра он не отходит от постели больного, то молясь горячо своему богу, то, неловко приткнув подбородок к груди, погружаясь в тревожную зыбкую дрему. Молодого брата Франциска, пришедшего поухаживать за стигматиком-доходягой, пухлощекий монах, поблагодарив сердечно, отсылает прочь.  

Наутро наш болезный чувствует себя заметно лучше. К чрезвычайной радости брата Амвросия он даже в силах уже приподняться для живительного глотка. Мысли несчастного прояснились, жар спал, а к обескровленному восковому лицу начал потихоньку возвращаться естественный смугловатый оттенок. Жестокая хворь помалу ослабляла свою беспощадную, сулящую гибель хватку.

– Как же ты напугал всех нас, возлюбленный брат, – коснувшись ладонью чела больного, брат Амвросий, уставший и сонный, выдыхает облегченно. 

– Прошу, дай мне еще воды, – сипло произносит молодой монах. Приподнявшись на постели, он обхватывает пальцами тяжелую деревянную кружку, словно заветный Грааль, но не может долго продержать ее в своих изъязвленных и все еще неокрепших руках. Поддерживая кружку, толстяк помогает несчастному осушить ее. Поблагодарив и снова опустившись на постель, брат Ансельм бросает задумчиво: 

– Я совсем не помню последних дней…

– Ты бредил, – отвечает пухлощекий монах со спокойной и мягкой грустью. – Все звал какую-то особу по имени Абигайль...

Отстраненное, потерянное лицо лежащего проясняется. Тусклые глаза оживают, загораясь дивным нездешним светом. 

– Она простила меня, – произносит Пьетро, и улыбка снова касается его губ, как тогда, вечером, когда толстяк утешительно и ласково держал его за руку, говоря с ним не от своего имени. 

– И славно, – с готовностью отзывается брат Амвросий. – Кем бы она ни была – надеюсь, больше она никогда тебя не потревожит.  

– Как, разве ты… – осекшись, лежащий смотрит на толстяка в нерешительности, а через мгновение переводит взгляд, утыкаясь глазами в призрачную мою фигуру. Молчаливый, я стою в дверях, улыбаясь кротко кончиками девичьих нежных губ. В глубине моих темных глаз болотными огоньками мерцают искры.  

– Неужели ты до сих пор не заметил ее, брат? Оглянись же! Этот светлый ангел прямо сейчас стоит за твоей спиной…

Повернув голову и тщетно вглядываясь в полумрак за приоткрытой дверью, сидящий на краю постели больного толстяк, перекрестившись, истово шепчет что-то. 

Неужели наивный и правда верил, что тот, кто отметил ладони Пьетро своими стигматами – когда-то оставит его, уйдя навсегда?


XV

КАССАНДРА


Окидывая взором ликующую толпу, встречающую нас с царевичем по прибытии в Трою, я в который раз ловлю себя на мысли, что толпа в своем безрассудстве одинакова во все века, на всех континентах, при любых властителях. Сегодня она воздает тебе почести, щедро осыпая кружащимися в воздухе благоуханными лепестками, завтра – в таком же единодушном исступлении ненавидит, потрясая кулаками и изрыгая немыслимые проклятия. В том и в другом случае она – стихия, и любовь толпы всегда так же слепа, как и ее ненависть. 

Впрочем, я обожаю купаться в этой безотчетной слепой любви, словно в прекрасных, нежных как шелк цветах. По нраву мне и купание в жгучей ненависти, подобное омовению в пенящейся, бурлящей, горячей и липкой крови. И любовь, и ненависть смертных в равной степени придают мне силы, избавляют от извечного моего томления и нещадного, словно червь подтачивающего изнутри одиночества. Только так я по-настоящему чувствую себя живым.

Подъехав к подножию царского чертога, двухместная колесница, притормозив, останавливается. Парис, все это время стоявший рядом и обнимавший меня за плечо, сходит на землю. Жестом подозвав меня к себе, он объявляет громогласно:

– Это – невеста моя, Елена, будущая царица ваша! В мудрости и красоте сей прекрасной жене нет равных на всей Земле! Милостью богов она полюбила меня, а я – ее! 

Толпа, словно огромный тысячеглавый монстр, разражается оглушительным хвалебным ревом. Подождав какое-то время, сребробородый Приам, царь троянский, делает повелительный жест рукой, укрощая буйно плещущееся людское море. Неспешным шагом спустившись с террасы своего пышно убранного дворца, старик приближается к нам и обнимает сына после хоть и не слишком долгой, но всякий раз томительной для него разлуки. Затем, с интересом измерив меня взглядом, он роняет задумчиво:

– А ты и впрямь так прекрасна, как рисует тебя молва, Елена из Спарты. Не удивлен, что мой сын не смог устоять перед твоими чарами…

Улыбнувшись приветливо, я легонько приобнимаю за плечи будущего своего свекра. На террасу дворца меж тем выбегает несуразного вида дева в исподней одежде. Ноги ее необуты; буйные рыжие волосы разметались по сторонам, будто лохмы гарпии; мечущиеся глаза беспокойны, почти безумны; на плече – огромный священный змей.

– Ты хоть понимаешь, кого привел сюда?! – восклицает дева, обращаясь к брату, и лицо Париса искажает презрительная гримаса. Будто бы ища поддержки в чужих глазах, царевич молча озирается по сторонам.

– Вы все – слепцы! Все вы! – не унимается вещунья, обводя глазами ощетинившуюся, как зверь, толпу. По нестройным людским рядам волной бежит возмущенный ропот. 

– Кассандра, дочь моя, успокойся… – мягко произносит, оборачиваясь к ней, Приам. Рука старика застыла в примирительно кротком жесте, глаза исполнены жалостливой мольбы. – Давай за вечерней трапезой ты поведаешь все, что открыли тебе твои голоса? А пока ступай, дитя, в свои покои. Не надо, право, смущать людей… 

Словно не замечая Приама, Кассандра, оставаясь на высокой террасе дворца, продолжает с вызовом взирать на своего брезгливо насупившегося брата.

– Разве ты не видишь, кто она?! – указывая на фигуру мою перстом, дева все еще не глядит на меня прямо, не желая, должно быть, встречаться глазами с демоном.

– Ее зовут Елена, – отзывается Парис, крепко сжав мою руку в своей ладони. – Все знают, что она – прекраснейшая из смертных женщин. И тебе следовало бы относиться к ней с почтением, потому что отныне она будет жить здесь! 

Змея, до сих пор дремавшая на плече Кассандры, поднимает голову и, оскалив пасть, издает протяжный шипящий стон. Неестественная тишина тяжелой грозовой тучей зависает над многолюдной площадью.

– Она – не женщина! И не смертная! – неистовствует Кассандра, и голос ее подобен грозному морскому вихрю. Люди начинают переглядываться в смятении, и на сотнях лиц печатью проступает суеверный трепет.   

Морщась от стыда, старый Приам делает несколько шагов навстречу своей непокойной дочери.

– Помилуй, но кто же она, по-твоему? – нарочито вопросительно разводит руками старик.

– Она – рок, который погубит Трою, – обреченно чеканит та, глядя поверх растревоженно шушукающейся толпы.

Внезапно наплыв на солнце, плотное темно-серое облако со стремительностью всадника заволакивает его сумрачной пеленой. Дева наконец бросает на меня беспокойно сверкающий мрачный взгляд. Я взираю на нее с уважением, ведь среди людского моря, которое сейчас окружает нас – только мы вдвоем, похоже, не страшимся правды. Признаюсь: я нечасто встречаю сильных противников и всегда с интересом принимаю вызов, который эти безумцы отваживаются бросить мне.  

Кассандра долго не отводит от меня своих зияющих темных глаз. Ее змея тоже пожирает меня зеницами, оскалив хищную пасть в беззвучном, но грозном крике. Кажется, будто на всей этой запруженной людьми площади остались только мы двое – бесстрашная вещая дева и демон, которого она распознала за маской ослепительно прекрасной земной богини. 

Улыбнувшись мягко, я впиваюсь взглядом в глаза змеи: мы становимся с нею единым целым, одной грациозной и хищной плотью. Покорно сомкнув похожую на бездонную пропасть пасть, змея кольцами оплетает шею своей хозяйки – медленно, плавно, словно ласкаясь с нею. Становясь, однако, все теснее, неумолимые объятия вскоре сдавливают шею Кассандры тугой удавкой. Подкошенно упав на колени, та трясущимися руками пытается оттянуть змею, но не может справиться с ее непоколебимой хваткой. Толпа оживает, клокочет в смятении, и естественный испуг, возникший на лицах смертных в первые мгновения, закономерно вытесняется бурным, неистовым, рьяным хохотом. Солнце снова показывается из-за туч, светя так же беззаботно и жизнерадостно, как и прежде. 

«Все же знают, что она безумная! – доносится из гудящего роя людских голосов. – Неужели кто-то до сих пор еще внемлет ей?!»  

Не в силах пошевелиться, Кассандра неотрывно смотрит на меня почти омертвевшим стеклянным взором. Острый камень, просвистев у виска несчастной, оставляет саднящий след на ее моментально выцветшей бледной коже.  

– Разуйте же глаза, безумцы! – шипит из последних сил вещунья. – Не невеста стоит подле брата моего, а безжалостный бич богов! И он растерзает и убьет всех вас! Слышите?! Он убье…

Слова ее тонут в насмешливом улюлюкании и разноголосом глумливом хохоте.

 

Продолжение: http://litcult.ru/prose/30461 

Дата публикации: 16 марта 2019 в 01:12