0
36
Тип публикации: Критика

XVI

СВИТОК


До жилища скульптора остаются считанные шаги. Приближаясь к заветному порогу, Алкей ступает все нерешительнее. Под мышкой он держит бережно свернутый папирусный свиток с Геросфонтовой поэмой, которую этот не обделенный природой чудак так и не удосужился дописать. Я спокойно иду позади натурщика – столь же неторопливо, сколь и неотступно. 

Четыре с половиной года прошло с тех пор, как я стоял в мастерской Геросфонта, тщетно подставляя свое бестелесное лицо ливневым потокам. Алкей заметно возмужал за это время – он стал уже совсем взрослым мужчиной. Верный своим словам, этот прямодушный молодой пергамец никогда не оставил бы Геросфонта, если бы тот сам не прогнал его. Теперь же, когда это произошло – сердце тяжело бьется в груди Алкея, словно огромный колокол, возвещающий о беде. 

Когда Алкей пришел к скульптору неделю назад – обыкновенно кроткий Нестор не сразу решился впустить его. Отстранив раба и пройдя во внутренние покои, Алкей, очевидно, понял, почему. Его взору предстала истинная вакханалия: уже и без того захмелевшие гости жадно пьют неразбавленное вино прямо из амфор, хохоча непристойно и громко. Их пьяные голоса, смешавшись со стонами сладострастия, образуют дивную симфонию порока. Женские и мужские тела, словно змеи, сплелись в невообразимом беспорядке: кто – на лежанках вокруг стола, а кто – прямо на полу. Среди них есть и Геросфонт: его загорелое лоснящееся лицо неестественно раскраснелось, а глаза заволокло пеленой. 

Конечно, Геросфонт пристрастился к вину и невоздержанным развлечениям не без моего влияния. Как бы сладостно ни было делить с ним обладание прекрасным Алкеем – этот чистый душой соколик, надо признать, не слишком уж искусен в любовных ласках, и, пребывая в Геросфонтовом теле, я никак не мог насытиться только им одним. Так что со временем дом пергамца стал местом паломничества мужчин и женщин, пользующихся в городе весьма сомнительной репутацией. Вино лилось в этом доме рекой. И чем дальше, тем сложнее его хозяину становилось скрывать подобные шалости. Не мог не настать час, когда Алкей увидит все собственными глазами.     

Хотя работа над «Лаокооном» шла тяжело, я не преувеличу, если скажу, что именно эта скульптура принесла Геросфонту настоящую славу. Теперь, когда публика восторженно приняла его детище, смертный не сомневался в себе: он знал свою истинную цену, и, я уверен, это чувство пьянило его крепче любого вина. 

Продираясь через распластавшихся на полу гостей, как через дикие заросли, Алкей подступил к столу настолько, настолько мог. 

– Вставай, Геросфонт, – процедил он, сжимая губы.

– Мой юный бо-ог… – плохо повинующимся языком промямлил в ответ ваятель. – Мой… это мой натурщик, Алкей, – скабрезно усмехнувшись, скульптор перевел взгляд на оголенную рыжеволосую женщину, возлежащую рядом и все еще пытающуюся дарить ему свои ласки. Улыбнувшись насмешливо, женщина медленно потянулась рукой к столу и, оторвав от грозди виноградину, игриво запустила ее в рот. Лениво пережевывая ягоду, она подняла глаза на стоящего по другую сторону стола молодого пергамца. Тот глядел мимо нее с бессильной горечью.  

– Иди к нам, птенчик! Не бойся, я не кусаюсь! – женщина прикусила губу и хихикнула, хищно обнажив зубы. Те из гостей, кто мог еще смеяться – поддержали ее неслаженным грубым хором.

– Прошу тебя, Геросфонт, прогони всех этих людей! Им не место в твоем доме! Если в тебе еще осталась хоть капля благоразумия – ты должен… 

– Ты забываешься, птенчик, – перебила женщина говорящего. – Этот свободный человек ничего не должен тебе. Верно я говорю, Геросфонт? – она посмотрела на любовника наигранно вопросительно.  

– Верно, Ксантиппа. Я – свободный человек! – подтвердил скульптор, шлепнув кулаком по низкому резному столу. – Если тебе не нравится, как я живу – это ты должен уйти, Алкей. Ибо знай: я никому не позволю помыкать собой, и тем более – тебе!

Шумно выдохнув, непрошенный гость закрыл глаза и сглотнул. Когда он развернулся уже к двери – понурый взгляд упал на валяющийся на полу папирусный свиток, край которого был обагрен пролитым неосторожно вином. Это оказалась поэма Геросфонта. Молча схватив свиток, Алкей, спотыкаясь о пьяных гостей, угловато и резко зашагал прочь.  

Когда молодой пергамец вышел за порог дома – неожиданный окрик заставил его обернуться. Темноволосая молодая женщина с неправильными, резковатыми, слишком крупными чертами лица глядела ему вслед. Алкей, разумеется, видел ее и прежде, но за все годы, проведенные подле скульптора, ему ни разу не довелось услышать ее голос. Кажется, эта безмолвная скорбная тень своего супруга была очень несчастна в браке с ним. 

Приблизившись к Алкею, Мельпомена посмотрела ему в глаза своим надломленным, тяжелым, жестким и гордым взглядом. В ее черных очах, однако, сквозила теперь и отчаянная мольба, которую натурщик едва ли мог ожидать когда-нибудь там увидеть.      

– Ты должен образумить его, – произнесла женщина, прикоснувшись к руке Алкея. – Только ты еще можешь сделать это. Я говорила с ним, я плакала, молила богов, приносила щедрые жертвы в храмах. Ничего не помогает. Все мои усилия так же бесплодны, как я сама. Он не любит меня. И не уважает. Но ты…

– Я не могу, – оборвал ее Алкей. – Прости меня… 

Высвободившись, он тронулся с места, но Мельпомена лишь крепче схватила его за руку.   

– Алкей! Ты ведь любишь его! Я знаю, ты его очень любишь…

– Он прогнал меня, – выдавил Алкей, и комок подступил к его горлу. – Он не хочет меня больше знать.

Не сказав более друг другу ни слова, смертные разошлись, словно пара печальных ночных лемуров* – две не знающие покоя души, несущие лишь муки и горечь в своих сердцах. 

В последующие дни Алкей ходил мимо дома скульптора, как неприкаянный, но не мог больше постучать в знакомую дверь. Бедолага хотел вернуть Геросфонту поэму и, должно быть, многое хотел сказать скульптору с глазу на глаз. Но разве не жалок он был бы, придя теперь, когда тот с позором изгнал его из своего дома и из своей новой жизни?

Не может быть никакого сомнения, что Алкей почел бы за счастье оказаться во всем неправым. Ведь если бы это он провинился перед мастером, поступив скверно – его руки не были бы сейчас связаны. И я уверен: он непременно сделал бы все возможное, чтобы загладить свою вину перед тем, кем дорожил несказанно.

Но тот, на ком действительно лежала вина, не предпринимал никаких шагов к примирению. Так что Алкею не оставалось ничего, кроме как ждать этих шагов, осознавая полное свое бессилие. Полагаю, от этого было так тяжко у него на сердце. 

Остановившись у порога, молодой пергамец поднимает кулак, чтобы постучать в дверь, но, помедлив в нерешительности, опускает руку. Положив унесенный без спроса свиток на порог, он торопливо уходит, чтобы больше никогда уже сюда не вернуться. 


* Лемуры – у греков призраки, неприкаянные души. 


XVII

ОБЕТЫ


Только скрип перьев и приглушенный нескладный шорох нарушают благоговейную тишину, соблюдаемую монахами за работой. Переписывание книг – кропотливый труд, требующий от писцов усидчивости и предельной сосредоточенности. Словно муравьи, таскающие песчинки на своих спинах и сооружающие из них грандиозные зиккураты – немногословные угрюмые братья наносят на пергамент символ за символом, слово за словом, строку за строкой.

Трудясь в скриптории, брат Ансельм не делает себе никаких поблажек. Язвы на ладонях больше не терзают его непрестанной болью. В пальцах появилось достаточно сил, чтобы твердо держать перо.

После того, как смерть, пощадив стигматика, выпустила его из своих ледяных когтей, брат Климент – сухощавый престарелый монах с выдающимся, похожим на орлиный клюв, носом – впервые доверил ему переписывать ценный манускрипт в одиночку.  

– Этот свиток, не иначе, спасло какое-то чудо, как и тебя, – с интересом глядя на молодого монаха сквозь толстые круглые стекла своих очков, испещренный морщинами старик осторожно протянул ему древнюю рукопись. – Не встречал я на своем веку еще папируса старее сего... Большинство из них истлевает гораздо раньше, а этот, милостью Божьей, пережил отпущенный ему срок. Уж не знаю, в каких злоключениях он побывал, – брат Климент мрачно покосился на засохший коричневатый потек, напоминающий кровь, – но нужно переписать сей драгоценный труд, покуда время по обыкновению своему не убило его.  

Развернув свиток, молодой монах принимается за работу. Проходит несколько часов, и уставшая рука выводит медленно:


«…А созданиям смертным ниспосланы странные муки:

Они жаждут сращенья с другим существом, но, срастаясь друг с другом,

Как рабы, заточенные в клети, теряют…»


Из-за выцветшего багрового пятна, въевшегося в волокна папируса, брат Ансельм не может разобрать слово, венчающее строку. Отведя взгляд, он задумывается на мгновение, а потом, словно уверившись в очевидном, царапает пересохшим пером – «свобо…». Взвизгнув под нажимом, перо ломается, едва не прорвав пергамент. 

Мой смертный друг с задумчивой грустью глядит на испорченное перо и пустую чернильницу. Немного погодя, он тихо поднимается на ноги, решив, очевидно, продолжить работу в другой день. Занятые каждый своим делом, братья не обращают внимания на его уход. Натянув капюшон пониже, монах молча выходит из скриптория, стараясь незамеченным добраться до своей кельи. 

После того, как брат Ансельм удивительно быстро оправился от тяжелой немочи – он стал пользоваться в обители небывалой славой. Многие уверовали в чудотворную силу рук стигматика, наложением которых он будто бы мог исцелять любую хворь. Страждущие и болящие нередко просили его теперь помолиться за них, грешных. Один брат Амвросий то и дело глядел на своего любимца не то с укором, не то с тревогой, обреченный хранить вверенную ему тайну, о которой больше никто не знал.  

Одолев торопливым шагом сумрачные коридоры, брат Ансельм открывает скрипучую дверь в келью. Шагнув внутрь и затворив за собой ход, смертный, ничего не предвидя, стягивает капюшон.  

– Здравствуй, Пьетро, – произношу я через мгновение, глядя в широко распахнутые глаза монаха. 

Завороженный, Пьетро медленно приближается и, кажется, хочет обнять меня, но, взглянув на свои ладони, останавливается.

– Не бойся, – усмехаюсь я безоружно, – больше не случится ничего плохого. Я обещаю, – протянув руку, я легонько касаюсь пальцами щеки монаха. Пьетро закрывает глаза, словно молясь беззвучно. 

Готов биться о заклад, что мой смертный друг понимает, какого рода химера касается его кожи на самом деле. Но несомненно и то, что он не раздумывая продал бы душу, чтобы перед ним оказалась сейчас живая, настоящая Абигайль.      

– Кто ты?.. – молодой монах смотрит на меня взглядом несчастного, затравленного, загнанного в угол зверя. – Ведь ты умерла, Аби. Умерла давно… – на глаза Пьетро наворачиваются прозрачные, словно тихая озерная гладь, слезы. – Как так может быть, чтобы ты стояла передо мной теперь, как живая?.. 

– Ты поверил глупой людской молве, мой бедный… – отвечаю я, гладя Пьетро по волосам своей хрупкой, почти по-детски нежной рукой. – Скажи, почему ты не послушал глас своего сердца? Почему не пытался искать меня? 

Смертный устремляется устами к моим устам, но я ловко уворачиваюсь от поцелуя, глядя на него столь же соблазнительно, сколь и недоступно.

– Чего ты хочешь от меня? – отдышавшись, спрашивает монах.

– Я хочу, чтобы мы были вместе, мой любимый. Как Адам и Ева. Как одна плоть. И на этом свете, и, быть может, даже на том, – игриво закусив губу, я гляжу на Пьетро исподлобья, и в этом взгляде порочность сошлась с невинностью, ангел – с демоном, хищник – с жертвою, а наивная девочка – со взрослой искусной женщиной.  

– Я монах, Абигайль, – тихо роняет смертный, словно вынося самому себе приговор. – И ты знаешь, какие обеты мы все даем перед Господом… 

– Но ведь давая свои обеты – ты был все равно, что неразумный слепой щенок, – обняв руками поникшее лицо монаха, я мягко приподнимаю его, вынуждая снова взглянуть мне в глаза. – Ответь, разве сделал бы ты то же самое, знай ты тогда, что сможешь взять меня себе в жены?!

Высвободившись рывком, Пьетро отворачивается от меня.  

– Хватит, Аби! Не мучай меня больше! Уходи! Я никогда не смогу обвенчаться с тобой, и ты сама знаешь, почему! – молодой монах захлебывается собственными словами, и голос его срывается, как у мальчишки.

Немного помолчав, я бросаю с щемящей и тихой нежностью: 

– Ты часто снился мне…

– Ты мне тоже. 

– Неужели ты не хочешь, Пьетро, чтобы наяву все было так же, как в этих снах?

Обернувшись резко, смертный стискивает меня за плечи, глядя в мои глаза с отчаянием и мольбой. 

– Но что я могу, Абигайль?! Скажи, что мне сделать?! Что?!

Не отводя от монаха своего сердечного, проникающего в самую душу взгляда, я отвечаю мягко: 

– Отрекись от бессмысленных и нелепых своих обетов. Отрекись от жестокого своего бога. И тогда мы сможем быть вместе. Наяву – так же, как и во снах. Пойми, родной: я не хочу жить в блуде с братом Ансельмом. Я хочу, чтобы ты снова стал Пьетро. Моим Пьетро. И вот тебе мой обет: я сделаю тебя счастливейшим человеком на всей Земле!


XVIII

ОСКВЕРНЕННОЕ СВЯТИЛИЩЕ


Десять долгих лет миновало с тех пор, как ахейцы, подстрекаемые Менелаем и честолюбивым братом его Агамемноном, царем Микен, начали изнурительную и безжалостную войну с сынами Трои. Много смертных пало на этой войне, оросив своей кровью троянскую землю, как иной раз орошают кровью жертвенных быков священные алтари, совершая праздничную гекатомбу. Здесь сложил голову и бесстрашный Ахилл, храбрейший из всех ахейских героев; и возлюбленный соратник его Патрокл, с самого детства неразлучный с отчаянным храбрецом; и горделивый троянец Гектор – брат Париса, что не раз корил моего царевича за поступок, коим тот навлек столько бед и скорби на народ свой. 

Стены осажденной Трои, однако, остаются так же неприступны, а жаждущие отмщения ахейцы – так же непримиримы, как и на заре сей кровавой и давно опостылевшей всем вражды. 

Впрочем, в благодатной тишине святилища никогда не слышно ни лязга оружий, ни боевых кличей, ни стонов погибающих в муках воинов, ни рыданий их безутешных жен. Только волны соленого моря шепчут невдалеке свою бессловесную, тихую, разносимую ветром песнь. 

Старик Лаокоон, похоже, не слышит сейчас и этих равномерно шумящих звуков. Опустившись на колени и воздев вверх руки, сребробородый жрец недвижим, как скала, что вздымается непоколебимой глыбой над бушующими волнами. Веки его опущены, но зрачки под их тонким покровом мечутся, как в горячке. Сыновья жреца, обычно прислуживающие ему у алтаря, стоят по обе стороны подле отца, не производя ни звука. Наконец, когда Лаокоон открывает глаза, юноши почтительно помогают ему подняться на ноги.   

Поправив простые свои одежды, Лаокоон замечает женскую фигуру в багровом полотняном плаще, стоящую меж колоннами у входа в храм. Лицо пришедшей скрыто под просторным низко надвинутым капюшоном, но возлежащий на плече священный змей возвещает о своей хозяйке красноречивее ее самой. 

– Кассандра! – всплеснув руками, старик удивленно смотрит на безмолвствующую вещунью. – Вот уж не ждал увидеть тебя в этот час... Чего же ты стоишь там?! Проходи! Двери этого храма всегда открыты для тебя, дитя... 

Сделав несколько шагов вперед, дева стягивает капюшон и испытующе смотрит на жреца, явно силясь понять что-то, о чем не решилась бы спросить у него прямо. 

– Как здоровье твоих родителей? – первым нарушает молчание Лаокоон.  

– Отец нездоров, – в голосе Кассандры, ставшем почти металлическим, больше не осталось ни тепла, ни мягкости, ни сострадания, – и ни один лекарь не в силах помочь ему, покуда никто не измыслил лекарства от дряхлой старости. 

– А как матушка?..

– Царица здорова, но до сих пор проливает много слез по Гектору, убитому и растерзанному Ахиллом.  

– Сколько же нам всем пришлось вынести… – шумно выдыхает жрец и, покровительственно взяв деву под руку, делает несколько мерных шагов по окутанному флером благовоний храму. Юноши у алтаря, нарочито отвернувшись, опускают лица. 

– Но скоро эта ужасная война закончится, моя дорогая, – продолжает Лаокоон, успокаивающе понизив голос. – Скажи, видела ли ты деревянного истукана, что стоит сейчас подле наших стен?  

Дождавшись утвердительного кивка, жрец продолжает:

– Сегодня я метнул копье в эту громадину. Я взывал к людям, я говорил им, что нельзя принимать от данайцев* никаких подарков. Меня не хотели слушать… Ох, представляешь, они удумали втащить это невообразимое подобие коня в город! И хотят, кажется, ломать стену, ведь в ворота этот проклятый идол все равно не лезет, – невесело усмехнувшись, Лаокоон делает досадливый взмах рукой. – Но, конечно, я не позволю им… Раньше я мог только гадать, что там, в брюхе у этой гадины. Теперь, Кассандра, боги открыли мне правду: там, внутри…

– Пятьдесят ахейских гоплитов, – спокойно договаривает провидица, заставив жреца взглянуть на нее очень пристально. 

– Значит, –  протягивает Лаокоон, – тебе тоже открылось это? Но когда, дитя?!

– Давно… – безразлично отрезает дева. – Задолго до того, как данайский конь был сооружен. 

– Погоди… но что… что заставило тебя молчать?! Ведь всего-то и нужно – спалить вероломного идола, и мы все будем спасены!.. 

Отрешенно глядя в пространство перед собой, Кассандра произносит со змеиным бесстрастием, свойственным тем из смертных, кто, хлебнув на своем веку много горя, осознал тщетность пустых терзаний:

– Десять лет назад я стояла на террасе дворца и смотрела в глаза врагу, что пришел погубить меня и мою отчизну. Поверь, Лаокоон, я пыталась дать ему отпор: и тогда, и еще много-много раз после. Увы, он всякий раз оказывался коварнее, чем я, наивная, могла вообразить себе. Все мои нечеловеческие усилия он обращал против меня самой…

– И ты решила сдаться? Сдаться этому врагу?.. – поежившись, старик опасливо поглядывает на того, кто, придя в движение, шелестит теперь чешуей на плече вещуньи.

– Я просто больше не борюсь с ним, ибо победить его невозможно. Я готова бороться только за тех, кого люблю. Остальных уже не спасти – они слепы и сами навлекают на себя погибель. 

– О, Кассандра… если падет Троя – и ты, и все, кого ты любишь, умрут… или попадут в ужасный плен…

– Он вызволит меня и мою мать из плена. Он обещал мне.

– А твой старый больной отец?

– Его ждет быстрая смерть. Это лучшая из возможных для него доль. 

Тишина на какое-то время повисает в воздухе, утопающем в клубах курений.

– Тебя с твоими мальчиками он тоже может пощадить, – добавляет Кассандра уже чуть мягче, – если ты поклянешься молчать и не выходить из храма до тех пор, пока этот конь не окажется…

– Нет, так не может быть! – резко обрывает ее упрямый жрец, покачивая головой. – Я ведь знаю тебя с колыбели! Я всегда, всегда тебя любил и безоговорочно верил твоим словам. Но теперь… теперь я совсем не узнаю тебя! Неужели, девочка, ты можешь предать свой народ?! Неужели можешь отдать Трою на поругание и разграбление чужестранцам?! – уста жреца начинают дрожать от бессильной ярости. – Делай, как знаешь, Кассандра, но пока я жив – я не буду сидеть сложа руки и смотреть, как погибает моя отчизна. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы... 

– Он предупредил меня, что ты так ответишь, – перебивает старика пророчица, сжав губы в горькой кривой усмешке. – Но я не могла не попытаться. Однако, – она с усилием сглатывает слюну, – мне очень жаль тебя и твоих сыновей, Лаокоон. Прости меня… 

Зорко следя за каждым движением вещуньи, старик видит, как, наклонившись, дева аккуратно опускает наземь, к ногам, своего питомца. Пятясь к алтарю, Лаокоон округлившимися глазами таращится на змею, что ползет, извиваясь, ему навстречу. 

Не подумайте только, будто это тот самый змей, что едва не задушил Кассандру по безгласному моему приказу: тогда этого священного монстра пришлось несколько раз разрубить мечом, дабы высвободить несчастную из сулящего ей погибель плена. С этих самых пор змеей, нашептывающей деве будущее своим раздвоенным языком, стал тот, кому принять облик рептилии ничуть не труднее, чем примерить личину любой другой существующей или несуществующей в этом мире твари. 

Разделившись надвое, я бросаюсь на вопящих в отчаянии Лаокоона и юных его сынов, оплетая их, как лианы оплетают гибкими своими телами стволы деревьев. Не дожидаясь последнего сдавленного их стона, моя услужливая помощница, напустив на лицо капюшон плаща, второпях покидает храм. 

Через мгновение после ухода Кассандры на пороге святилища возникает шустрый троянский мальчуган. Этот отрок и станет очевидцем гибели Лаокоонова семейства – гибели, коей предначертано стать историей. 


* Данайцы – одно из названий греков, считавших себя потомками мифического царя Даная.

Дата публикации: 16 марта 2019 в 01:15