65
262
Тип публикации: Критика
Рубрика: фэнтези

На кухне, кроме пустых бутылок и мусора, оставались только мы. Оборванная тюлевая занавеска казалась болонкой, вынюхивающей в углу крошки еды. Жирные, захватанные стаканы сгрудились в раковине и с надеждой смотрели вверх, на стекающие из крана капли. Ночью вещи всегда оживали. Я дотронулась до поварешки, и она вытянулась, энергично завибрировала. Попробовала привести в движение искривленную вилку – та гусеницей поползла к краю стола и со вздохом упала на пол.

– Ты тоже это умеешь? – спросил Гоша. В его пальцах свистел и перекатывался спичечный коробок.

– Я все могу.

Он усмехнулся.

В комнате спали вповалку временные обитатели ничьей квартиры. Еще час назад они фальшиво пели под гитару: и миля моя, и в кармане пачка, и ой-ё. Теперь, вымотанные и пьяные, легли кучей, в надежде согреться и переждать во сне твердокаменное похмелье. Гитара брошена, пятая струна туго завилась у колка. Я выловила из воздуха звук и сжала его в кулаке. Живое движение. Щекотно. Раскрыла ладонь – и он порхнул в прогал коридора, в забвение сухого и кислого дня.

Гоша сказал:

– Одевайся. Нам пора.

– Куда? Трамваи не ходят!

– Идем. Сегодня он к тебе благосклонен.

– Кто?

– Вещий Олег.

Я сделала вид, что кашляю. Гошу считали придурком – не без оснований. Он ходил раздетый в лютый мороз, изрезал руки так, что шрамов было больше, чем кожи, курил удивительную дрянь, на которую даже бывалые торчки не покушались. Порой говорил стихами. Плохонькими, почти без рифмы. Но я знала и другое: однажды, на моих глазах, он срастил перелом бездомному коту. Коснулся больной, гниющей лапы, и через мгновение кот бодро рванул в подворотню, оставив от себя только коготь в Гошиных джинсах.

Поэтому я пошла за ним. Сапоги все еще были сырыми, куртка пропахла дымом и жареным салом, а в варежках болталась труха. Подъезд съедал шаги. Мне стало не по себе – дешевый портвейн, все еще гудевший в ногах, подступил к горлу резью и тошнотой. Да еще этот вещий Олег, который ко мне внезапно благосклонен!

На улице три оголтелых фонаря силились что-то сделать с густой тьмой, но она преспокойно одолевала их. Гоша повел меня в гаражи. Останки репейника торчали из худощавых мартовских сугробов. Когда-то, в начале девяностых, в этом гаражном массиве неизвестный изнасиловал и убил девочку из моей школы. Среди бела дня увел ее с площадки, дотащил до заброшенной мастерской, а потом скинул тело в сливной колодец. Конечно, убийцу не нашли. Пошумели, побоялись, и опять нырнули в суровое выживание.

Гоша остановился у гаража под номером одиннадцать.

– Здесь, – сказал он.

Я успокаивала себя тем, что если бы он хотел что-то со мной сделать, в квартире ему было бы удобнее. К чему вести жертву в гараж?

Гоша достал ключ и с большим трудом провернул его в ржавом замке. Пока он отгребал от дверей снег, я обдумывала, что будет лучше: сбежать сразу или сначала ударить его, а потом уже сбежать.

– Боишься меня? – вдруг спросил Гоша, поднимая вверх свое бледное, узкое лицо.

– Да, – сказала я.

– Правильно.

И продолжил копать.

Наконец одну из створок удалось сдвинуть так, что образовалась щель. Гоша протиснулся первый, я медлила снаружи. Вдалеке протяжно выли дворняги, добавляя происходящему таинственности и абсурда. Внезапно гараж затрясся, и оттуда раздался вопль. Я закрыла глаза и обнаружила себя внутри, среди гор макулатуры, щебня, старых досок, квартирного хлама, коробок с игрушками, замоченных в ацетоне кистей, дырявых ведер, банок с протухшими огурцами, мешков с цементом и тряпьем.

Гоши нигде не было.

В развороченной обувной коробке катался белый каучуковый мячик. Заметив, что я на него смотрю, мячик подпрыгнул и застыл. Я взяла его в руки. Иногда, когда рассеиваешь сознание, становится виден фрагмент прошлого. От пальцев к запястью потекло онемение, словно рука распухала, накусанная пчелой. Призрак Гоши мелькнул и рассыпался. Я бросила шарик в коробку.

Меня рвануло вправо и вниз. Поток воздуха растрепал волосы, набился в рот, не давая плеснуться крику. Я поняла, что лечу на чем-то большом, живом и покрытом перьями.

– Гамаюн, – пояснил Гоша откуда-то из-за спины. – Не ездовой, обычный. Держись крепче, сейчас будет трясти.

И нас действительно тряхнуло так, что едва не оторвалась голова. Гамаюн делал рыскающие движения, огибая невидимые мне препятствия. Под моими судорожно сжатыми ногами напрягало мышцы огромное, горячее и сильное тело. Жесткая ость пера впивалась в ладонь.

Гамаюн чуть снизил скорость, и я увидела, что мы летим сквозь картонный космос – звезды были примитивно нарисованы от руки, школьным образом, без отрыва карандаша. В паре мест космос кто-то продырявил, и поверх дыр были наспех приклеены клочки бумаги более бледного оттенка.

– Где мы? – спросила я. Гоша не расслышал, пришлось повторить.

– На внутренней стороне Москвы. Видишь, там кирпичная стена?

Я прищурилась – никакой стены и в помине не было. Вокруг только безбрежное царство неумелого, пыльного папье-маше. Гамаюн курлыкал в такт взмахам, и каждое курлы чувствовалось, как желудочное бурление.

Мы летели долго. Нарисованные звезды выглядели все хуже – тот, кто их рисовал, явно устал. Пару раз мимо пронеслась комета, по виду одна и та же. Ее хвост, сделанный из мочалки, слабо трепался на невозможном космическом ветру. Гоша, казалось, задремал. Гамаюн двигался медленнее, и вдруг он прогнулся в спине и захрипел. Перья встали дыбом.

– У тебя есть нож? – тревожно спросил Гоша.

– Нет, но сейчас сделаю.

Я напрягла волю и представила, как в моей руке появляется отцовская финка с алым бандитским драконом. Хоп! Вот и она. Я вложила финку в Гошину холодную руку и услышала звук вспарываемой ткани.

– Возьми!

Гоша передал мне липкое, еще теплое мясо.

– Корми Гамаюна. Корми сейчас, иначе нам конец.

– Гоша, но…

– Делай, что сказал.

Его голос звучал глухо. Гамаюн, почуяв кровь, повернул ко мне свое страшное, почти человеческое лицо и широко открыл кривой острозубый рот. Я бросила туда мясо. Крылья замелькали быстрее.

Кормить Гамаюна пришлось трижды, и куски становились все больше. Я с опаской думала, довезу ли я Гошу живым и не придется ли кормить чудовище и мне. Звезды совсем кончились, осталась только черная бумага, ставшая бархатной. Такая мохнато осыпается, когда стрижешь ее для поделок.

Внезапно Гамаюн камнем ударился оземь, и мы с Гошей покатились с его спины. Жадно чавкнуло ненасытное болото. Гамаюн разбежался, обдав нас брызгами, поднялся в воздух и исчез. Гоша сел на кочку и принялся выливать из сапог воду.

– Куда ты нас притащил?! – закричала я. – Зачем?

– Я же тебе все объяснил.

– Про Вещего Олега? Хорошее объяснение! Я хочу домой.

– Ты никогда не вернешься домой.

– Что…

– Смотри!

Он показал куда-то вдаль. Мы стояли возле гаражного массива, под ногами таял в утренних лучах грязный лед.

– Где мы? – спросила я.

– На внутренней стороне Москвы, – терпеливо пояснил Гоша. – Теперь ты живешь здесь.

– Верни меня назад!

Гоша выпрямился, мрачный и внезапно постаревший. За секунду по его лицу рябью пробежали все виденные мной когда-то лица – родных, знакомых, случайных прохожих. Из ран на бедре продолжала течь кровь, сливаясь с пресной гаражной водой. А вот финка – удобно легла в руку.

Ударить, подумала я.

Убить, и все кончится.

Он улыбался. Он знал, что это желание уже никогда меня не оставит. В ушах стоял странный звук, словно кто-то шуршал картоном. В кармане воробьем бился каучуковый мячик-прыгун.

– Давай, – сказал Гоша. – Все равно – от твоей руки или от жала змеи. Один конец.

– Ты обманул меня!

Он покачал головой.

– Не сказал главного – да. Ты все видела сама. Эти звезды нарисованы, их нет. А Гамаюн есть. И эти гаражи – тоже есть, хотя бы изнутри. Все всегда начинается так. Тот, кто вышел из дома, не будет прежним.

– Я думала, мы пошли проветриться! Я думала, мы вернемся.

– Твоя беда в том, что ты думаешь, – усмехнулся он. – Лишнее это. В следующий раз, когда полетишь на Гамаюне – уже не со мной – возьми мешок. Запасись заранее. Очень больно было. Тупой у тебя нож.

Я взглянула на финку. Папа нашел ее возле подъездной лавочки, в кустах боярышника. Лезвие и правда никогда не затачивалось: ходили с ней по грибы. Финка отменно секла толстые ножки беспомощных белых. Красный дракон, залитый эпоксидкой, извивался и встряхивал чешуей.

Гоша исчез.

Такие всегда исчезают, стоит тебе отвести взгляд. Закон жанра. Внутренняя сторона Москвы мало отличалась от внешней, но пахла иначе – клеем ПВА, слежавшейся ватой, ящиком для бумаг, полированным столом. Я осторожно пошла к подъезду, стараясь не раздавить чужую реальность. В подъезде уже заворочалась жизнь, на верхних этажах вызывали лифт, хлопали железной дверью. Звякнула упавшая на бетон связка ключей. Квартира, в которой оборвалось мое нормальное существование, спала мертвым сном. У окна, на занавеске, свернулся Гоша: в его волосах застряло пуховое перо. Штанина разрезана, но ни крови, ни шрамов.

Я села за стол. Взяла огрызок и вырастила из него яблоко. А вот и тарелка – с соком от сардельки, с прилипшей шкуркой. Катись-катись яблочко, покажи мне мою Москву.

Дата публикации: 14 мая 2019 в 19:20