51
326
Тип публикации: Публикация

«Выкопай земляного человека, — говорит пёс, идущий за ней по пятам. — Выкопай, другом будет тебе». 

Дарья уже замечала такое. Под конец порки, когда тело наполовину превращалось в боль, а наполовину немело, она слышала фразы — как в последние секунды перед сном. Странные фразы. 

Они звучали не в её голове, а рядом. В первый раз она даже подумала, что с ней говорит отец — но это был не его голос. 

Последний всплеск боли. 

— Всё. Иди к себе в комнату, сучка. Подумай над своим поведением. 

Дарья услышала, как бренчит металл: значит, отец убирал ремень. Кожаная змея оборачивала его круглый живот и на время засыпала. 

Девочка в который раз не смогла встать сразу, просто легла на пол и выпустила слёзы наружу, в прорехи деревянного пола. Они начинали литься как только отец уходил из кухни. 

«Сучка, сучка, сучка», — шёпотом повторяла она сквозь слёзы. Слова были такими же горячими, как щёки, как боль ниже спины. 

Отец не знал, что это её брат-идиот развинтил кран, чтобы устроить наводнение в квартире. Молчаливый тупой брат с мозгом годовалого младенца. О нём нельзя было говорить плохо. 

Ночью Дарья пальцами выкопала комок сухой земли из горшка с монстерой — он будто сам вылез, когда она протянула руку. В форме пряничного человечка, только земляной. Девочка устроила ему постель из мятых газет под кроватью, а сама под одеялом продолжила читать книжку — один из сентиментальных романов, которые она припрятала себе от мамы. Отец вынес на мусорку целые стопки чтива после её смерти — так что пропажи нескольких книжек заметить не мог. 

Через неделю Дарью выпорют за грязный пол. 

*** 

Побои начались со смертью матери, закончились со смертью брата. Злость отца теперь стала тихой, заковалась в сталь каждого жеста — когда он отмерял дочке обеды и ужины, выдаваемые по расписанию, когда закрывался на защёлку в своей комнате. Теперь он почти не говорил с ней. Тем более — не касался. Стекло бутылок, которыми отец гремел вечером и ночью, стало для него привычнее ремня. 

Дарья научилась его презирать. От года к году он стал её раздражать: напоминал уже не тирана, а мелкое насекомое — мелкое и глупое, как она стала понимать к старшим классам. Её библиотечка росла, к сентиментальным романам встали в ряд Кафка, потом Бодлер и де Сад. Последние два, правда, разочаровали: сны, которых она ждала каждую ночь, удобренные смачной порнографией из Интернета, казались откровеннее и жёстче. 

Однажды Дарья полюбила Ницше. Ей хватило одной его фразы: «Человек — это больное животное». «Да, да», — прошептала она в ответ и показала зубы всему миру. Тупому отцу, тупым учителям, тупым одноклассникам. Они были больными. 

Каждый день она ходила в школу мимо гаражей и наблюдала за собачьими стаями. Животные то брели куда-то деловитой кучкой, то устраивались лежать, пока один пёс впереди осматривал окрестности, — в этом была та же серьёзность, с которой взрослые спешили на работу или стояли у деловых центров на перекурах. Иногда стаи гонялись друг за другом: сначала одна бежала за другой, облаивая её на ходу, потом вторая разворачивалась и бежала за первой. 

Дарье быстро наскучило. Но один пёс заслужил её уважение — тот, что встречал у частного сектора громогласным лаем. Она постоянно шла мимо калитки углового частного дома, и овчарка караулила её с той стороны. Басовитое, ритмичное «ав» заставляло её вздрагивать. Однажды она взглянула псу в глаза — тот чуть не прошиб железную калитку лбом. 

Почему только он ручной? Почему домашний — с такой волей и силой? «Когда-нибудь ты загрызёшь хозяев, — тихо говорила ему Дарья в ответ на лай. — Когда-нибудь обязательно». 

Она стала носить ошейник шипами наружу — ей понравился этот символ. Он составил хорошую компанию её тёмным коротким волосам и чёрной помаде, за которую её всякий раз отчитывал директор. «Я здоровое животное, тупые бляди, — шипела она, каждый раз открывая дверь в школу. — Гав». 

Скоро она нашла и любимого писателя. Его звали Марсель Грано, он был малоизвестным и непризнанным гением эпохи Нерваля и Готье, и каждая его новелла, каждое стихотворение были об одном: жёстком, жестоком, извращённом совокуплении животного и женщины. Как книги этого писателя оказались в школьной библиотеке — сказать было сложно. Казалось, к ним раньше никто не прикасался. 

Дарья начала боготворить даже фамилию «Грано», слыша там русское «грань»: она любила грани, любила пределы и те осколки, которые уже давно царапали её изнутри. Новеллы Грано продолжались для девочки по ночам, во сне: она стояла на жёстком полу, на корточках, и чувствовала, как её распирает изнутри толстый горячий член, а ягодиц касается жёсткая шерсть. Иногда зверь наклонялся, чтобы вонзить когти рядом с её грудью. Она представляла себе собачью морду вместо лица — и только один раз увидела её, грязную, испачканную землёй. 

Девочка читала и перечитывала Грано дома, читала и на уроках, сидя на задней парте. Один раз к ней обернулся Паша — самый умный мальчик класса, его она презирала меньше остальных. Иногда она даже думала, что Паша может ей понравиться — и представляла его лицо вместо звериной морды, правда, любимой её фантазией это не стало. 

— Ты чего? — сказал он, вчитавшись в книгу, которую Дарья демонстративно не убрала. — Порнушку читаешь? 

Его веснушчатое лицо вдруг покраснело, и Дарья скривилась. Она плюнула в него — мальчик в панике отвернулся и начал тереть щёки. 

Так Дарья поняла, что мальчики — слабаки. 

*** 

В конце выпускного класса Дарья нашла себе настоящих друзей — трёх панков, с которыми познакомилась на рок-концерте. Они были по-настоящему дикими: пили коньяк, доставали где-то траву, хвастались, что трахают школьниц. Сами они учились в «технаре». 

Дружба их закончилась, когда они её напоили и лишили девственности, пока она едва могла говорить. На даче у одного из «панков». 

Тогда Дарья поняла, что мальчики делятся на слабаков и мудаков. 

*** 

Через три года они с отцом стали жить на его пенсию и на повышенную стипендию Дарьи (и шиковали, когда у неё была оксфордская): казалось, отец и выходил из дома только за пенсией, всё остальное ему приносила дочь. Даже водку. Регулярное спиртное и телевизор разморили его, превратили в слезливое подобие — даже не того, кем он был раньше, а человека вообще. 

Вопреки всему, Дарья подобрела. Хоть она и училась на филфаке, завела себе много подруг с психологического — а те завалили её литературой по саморазвитию и женской мудрости. Те, что поумнее, совали ей нейропсихологию и психоанализ, — она вежливо брала, но не открывала. Она искала то, что поможет ей выжить. 

Старые правила не работали: она не хотела презирать девушек и ненавидеть юношей, она хотела, чтобы её любили. Хотя бы за ум: она стала молодым учёным ещё с первого курса и метила в аспирантуру. А на втором даже научилась краситься и разнообразила чёрный гардероб цветными платьями. 

Литература у неё вышла за пределы Грано: она стала зачитываться всем, начиная с Гомера и заканчивая Пинчоном. Пошла в немецкую группу вместо привычного ей английского, чтобы прочитать Гёте в оригинале. 

Она даже не заметила, как это произошло: ей вдруг стало нравиться жить. И даже когда её пригласил на свидание один мальчик с физического, она восхитилась его вежливостью и умом — ни разу на периферии ума не мелькнуло слово «слабак»… Нет, только однажды, на третьем и уже весеннем свидании — когда заметила на его носу рыжие крапины. 

Даже в эротических мечтах и в снах к ней стали приходить люди. Правда, у них всегда были грязные лица — как будто землистого цвета. 

*** 

Дарье было уже двадцать пять. Дарья крушила стекло и била керамику. 

Она достала все кружки, все блюдца и бокалы и сладко, в боевом азарте, запускала их в стену. Разноцветным месивом они оседали у плинтуса, летели осколками обратно, превращали пол в полотно мозаики, только начатую мастером. 

Дима, тот самый физик, ушел от неё после нескольких месяцев брака. 

— Слабак! — кричала Дарья, кидая в стену новую тарелку. 

— Мудацкая тряпка! — вопила она, разбивая новую. 

Кроме него, у неё уже никого не оставалось. Только подруги, которых она тихо презирала. Даже отец умер год назад. 

Через пару часов она пойдёт в постель и попробует поласкать себя перед сном, чтобы успокоить, — ничего не получится. 

*** 

Дарье уже за тридцать. После курса таблеток она научилась справляться с болью, потом научилась работать, потом — хорошо зарабатывать. 

Она признала: такого умного и дикого мужчины, которого она воображала себе несколько лет назад, которого хотела воспитать из бывшего мужа, не существует. Она уважала нескольких своих любовников, но это походило скорее на снисхождение. Они даже не замечали, как легко поддавались на её капризы. 

Бесцветность, которая пришла с таблетками, стала наконец крошиться — пробиваться теми осколками, памятными с детства, теми острыми, теми сладкими осколками. 

Зверь с пёсьим лицом снова начал приходить по ночам и ставить её на коленки. Правда, теперь они иногда менялись ролями: заваливались на кровать, и он превращался в человека с землистым лицом, которому она расцарапывала спину — не просто до царапин, а до кровавых потёков. После того, как он опустошал её, она слизывала кровь. 

Эти фантазии были такими сочными, такими яркими — не в пример лучше прогорклой жизни, в которой любовники дурно пахли и быстро кончали — что Дарья удалилась с сайтов знакомств и завела себе единственного мужчину. Двадцать сантиметров в длину, на аккумуляторе. Он был просто механической кнопкой, включавшей другую реальность: более плотную, более ощутимую, в которой пахло потом, сладкой болью и кровью. 

На влажных простынях ей крепко спалось. И так она провела целую неделю — среди механических кукол днём, в пиджаках и с маркетинговыми стратегиями, которые ей нужно было воплощать — и в горячих, крепких объятиях ночью. 

Только на седьмой день она выпила с коллегами в баре так крепко, что уснула сразу по приходу домой — и Пёс пришёл к ней во сне. 

Он излился горячей чёрной спермой, которая выжгла ей губы, и приказал посмотреть на него. 

Собака, стоящая на задних лапах. С лицом земляного человека. Она впервые вспомнила тот эпизод из детства — человечка из земли, которого она выкопала и уложила под кроватью. 

— Слушай меня. Ты должна… 

Дарья просто кивала и не могла говорить. 

*** 

Она ещё ходила иногда по той дороге. Мимо овчарки, которая лаяла на неё с той стороны калитки. Только тот пёс уже одряхлел и помер, а новый — сладкоголосый преемник — тоже едва подвывал ей вслед, скорее по привычке. 

Дарья выбрала этот маршрут с сомнением, не понимая, зачем ей верить персонажу своих фантазий. Но — кому она могла бы вообще доверять? 

«Ебанутая», — шептала она себе, приближаясь к углу. 

У кирпичной стены, всего в нескольких шагах от забора, на сырой земле лежал пёс. Дарья замерла, а её сердце зашлось в груди нервными перестуками. Пёс не дышал. Она помедлила, бросила в него галькой из-под туфли — камешек застрял в шерсти. 

Дарья вздохнула. Она пройдёт мимо, только если не… 

Оглядываясь по сторонам, она нащупала замок на калитке. Дужка отпружинила в сторону и зазвенела на бетонной дорожке. 

«Это эксперимент. Просто эксперимент. Посмотрим, что будет». У Дарьи задрожали руки, но она медленно, с нарочитым спокойствием и пытаясь не создавать шума, пробралась внутрь. Если всё верно, хозяева не вернутся до вечера — а сейчас нужно было отнести труп на задний двор, где не будет лишних глаз. Взяла ли она нож? Она нащупала его в сумочке. 

Когда отволокла пса, пришлось позвонить на работу: приболела, не будет весь день, завтра обязательно сообщит утром, да. 

Предстоял тяжёлый труд. 

*** 

Дарья израсходовала целую пачку бумажных платков, чтобы вытереться. Добычу, поскрипев зубами, упаковала в полиэтиленовый пакет и положила в сумочку. 

Полчаса варить. Час сушить в духовке. Измельчить и положить в герметичный мешочек, который нужно носить на груди. Собачий талисман — способ вернуть счастье и вооружиться своими осколками до зубов. 

Она уже мечтала, когда шла домой, как хочет устроить свою жизнь: показывать зубы коллегам так, чтобы они принимали это за улыбки, метить на кресло директора PR-отдела (кажется, этот путь лежал через десяток скандалов и всего пару постельных сцен); издать свою книгу — злую и ироничную, которая утрёт нос друзьям-графоманам всех периодов её жизни; теперь можно было плевать в лицо всему миру. Отыметь его раком. 

*** 

Дарья легла спать с мешочком на груди. Он источал плотный съедобный аромат, и Дарья улыбалась. Она не ждала своего друга этой ночью. 

Через час Дарья проснулась от боли. 

Ткань приросла к коже, горячим утюжком пробуравила грудь так, что Дарья уже вскрикнула от боли ожога. Она дёрнула руками, чтобы сбросить с себя мешочек, но он прирос к ней — будто стал частью — и шнурок стал сдавливать шею. 

Ещё одно мгновение — и мешок зашёл ещё на несколько сантиметров глубже, а женщина, откинув руки, распласталась на спине. Ткань стала плавиться. Из её нутра начали расти зубы и осколки. 

*** 

— Её просто выели изнутри. Осталась только оболочка… кожа, — говорил на кухне один коллега другому. Оба время от времени нервно поправляли узлы галстуков. — Это нихрена никто не объяснил. Вроде как отпечатки собачьих зубов… списали на уличных собак… но никаких улик, следов, вообще ничего — прикинь? Это просто какая-то необъяснимая хрень. 

«Собаке — собачья смерть», — сказал кто-то рядом с ними, но они никого не увидели. 

Дата публикации: 30 мая 2019 в 17:24