33
268
Тип публикации: Критика

 

Липа просыпается рано, хоть и незачем. Серенько ещё, тихо, только подвывает Валькин бестолковый пёс. Дура Валька, а кобель у неё того хуже - до полуночи брехал, а теперь вот. Воет и воет.

Липа хмурится в сторону окна, словно по его вине соседские грядки не отгорожены. Оно и неплохо вроде: когда Валька забежит, развлечёт старуху сплетнями, когда её смурной Толик воды из колонки наносит, всё-таки не одна. Но никакого отдыха с ними - молодые, баламутные. И кобель этот лезет к самому порогу, а сейчас и вовсе голосом раздвоился. Липа приподнимается, вслушивается, верит и не верит. Так и есть. То уже не собака, а Валька воет. В полную силу заходится, будто раздирает её от тоски и обиды. Видать, Толик из города вернулся и поколотил за гульки. Но гостей у Вальки давно не было и сама вечерами дома. Значит, что другое случилось, или с ума сошла Валька.

Липа не хочет знать про чужие тёмные дела. Тянет толстое одеяло на голову, жмурится для верности и незаметно задрёмывает. А когда снова разлепляет веки, из-под бязевой занавески льётся щедрое солнце.

Трудно поднимается Липа, ковыляет между стульями, устаёт. Мягонькую фланельку надо под юбку пододеть, колготы в рубчик, вторую кофту под телогрейку, бурый шерстяной платок до глаз. Каждый приходящий год забирается под кожу холодом, а сколько их было Липа и не скажет. Есть в паспорте цифры, но тяжело их складывать-вычитать. Много. Имя там тоже написано – Олимпиада, да разве это про неё? Липа она, старая и глупая. Выволоклась за порог к нужнику да и встала столбом. Залюбовалась.

Распустилась за ночь высокая черешня. Ещё вчера бутоны чуть белели, а сегодня густо набились цветы, облепили ветки. Знойная весна, много ягод будет Вальке на компоты. А вон и сама Валька за грядками. Сидит королевой посреди двора под виноградником, вьётся вокруг неё целая толпа, а ни музыки, ни болтовни. И вой ещё этот предутренний. Позабыла Липа о нужде, захромала по узкой бетонной дорожке к соседям. А там оглядела гладкую рассвиняченную Вальку, покосилась на распухшее от рыданий лицо, отвела глаза и тут же наткнулась на подозрительный Толиков прищур. Ну хоть не злобный, как часто бывало. Хорошую фотографию сделали, и лентой чёрной украсили, и вазочку с яблоками и конфетками перед ней поставили. Честь по чести. Значит, помер Толик.

- И-и-и-и, - горестно тянет Валька. – Он же вчера позвонил, кушать попросил. И-и-и-и. С утра в больницу ему холодца отвезла и картошки молодой. Думала, нет её пока, но накопала две жменьки. Крохотная, что твои горошины. Каждую отскоблила, сварила, обжарила на сливочном масле, как он любит. А он говорит: не хочу! А я ему: кушай, миленький. А он: не буду! А я: ну и иди в сраку! И-и-и-и. Такой весёлый вчера был…

- Толюха пожрать не дурак, - с печальной гордостью вставляет Сашка-кум. – Это, видать, совсем припекло его.

Липа присаживается на скамеечку у белёной стены летней кухни, принимает скорбный вид, сочувствует. Сидят рядками на лавках и стульях тётки, дядьки, товарки Валькины с рынка, кумовья, племянники. Косо падают на них солнечные лучи, золотят макушки.

- А когда Толеньку привезут? – прерывает кума бесконечное жалобное «и-и-и-и».

- Завтра. Жарко в доме ставить, - отмахивается Валька и снова нагоняет слёзы.

- И правильно. А пока в городе побудет? - не отстаёт кума. – В больничке?

- Та да.

- Это ж дорого!

- Ой, дорого, - всхлипывает Валька. – Так всё дорого!

- Ты погоди. У меня знакомая есть, врачиха из нашего морга, ей и коробку конфет можно, - кума тянет серебристую трубку из кармана спортивных штанов, тыкает пальцем в экран и радостно орёт:

- Олечка Борисовна? Олечка Борисовна! Это Лена! Как дела у вас? Я что хотела спросить, в вашем морге случайно нет свободного холодильничка? Очень надо. Толеньке нашему переночевать. Да. Да, завтра похороны у него. Есть? Есть! – громко шепчет она Вальке.

Липа брезгливо кривит тонкие губы. Разве так можно? Она-то, когда срок пришёл, Митрия и мыла сама, и наряжала, и всё дома, с ночным бдением. Уважение надо иметь. А эти как сороки: чвирк-чвирк, и обтяпали по-быстрому. Балаболки. Сидит Валька, лоснится, радуется – ушастый племянник на машине в город отвезёт, всё устроит.

- Похоронщикам Толичкин костюм передайте, это по дороге. И сорочку. Я ему голубую на прошлый день рождения дарила, в самый раз будет. Трусы с носками хорошие, без дырок и не застиранные. Надо сегодня, а то они оденут в своё барахло и счёт как за дольчегабану выпишут, - учит кума. – Но сначала Толеньку в морг.

- Это после обеда, раньше не отдадут, - деловито замечает Валька и сразу спохватывается:

- Ой, То-о-оля! За что ты так со мной? Не ждали - не гадали! И-и-и-и…

- А косынка вдовья есть у тебя, к людям выходить? – сурово интересуется одна из тёток.

- Есть, ещё на той неделе купила. Предчувствовало моё сердце, а надеялось. Как же я теперь одна буду? Одна!

Кума садится рядом, поглаживает круглую Валькину голову наманикюренными пальцами, сердоболится. Сашка-кум вздыхает, рассеянно мнёт сигарету. Одна, как же. Сколько раз Валька стелила для него покрывало под черешней, пока Толик пьяный в летней кухне отсыпался. Подальше от своих окон, прямо у Липы под носом. И забавлялись они там с удовольствием. Липа занавески плотно задёргивала, а всё равно нет-нет да и полюбопытничает. Но не осуждала. Нельзя про Толика плохо, а хорошо не получается. Потому и молчит она, только головой качает. И никого это не заботит – у стариков часто подбородки трясутся.

- Толя-а-а! Хороший мой! – тянет Валька.

- Да как жить без тебя теперь?! – трубно подхватывает её мамаша из дома. Выкатывается на крыльцо и дальше к столику с фотографией. Отводит ото лба влажную уксусную марлю, зачем-то обтирает ею чёрно-белую физиономию зятя. - Сыном мне был, сыночком… Валька!

- Чего? – вздрагивает та от внезапного мамашиного окрика.

- Помидоры кто польёт? Погорят помидоры.

- Отвяжись со своими помидорами!

- Я полью, тёть Рай, - привстаёт племянник.

- Сиди, - шипит Валька. – Иринка сделает.

- Едет, что ли? – оживляется мамаша.

- Да, отпросилась с сессии, сказала, потом пересдаст. К вечеру ждём.

- Бедное дитё, папку-то хоронить…

Про Иринку не только Липе известно, Валька каждому встречному жаловалась, что Толик бесплодный. От себя пересуды отводила. А понесла, когда у ровесниц дочки уже заневестились. Когда стала Сашке-куму покрывалку стелить. Мамаша её сказала так: «хоть бы чья телятка, а в нашу сарайку». Толик Иринку сразу признал, даже дрался поначалу с некоторыми правдолюбами. Во всём ей потакал, пока не подросла, не укатила в институт и взрослой себя не посчитала. Хватило же у девки ума явиться на каникулы и вылить Толикову самогонку в клумбу с петуньями. И ладно бы тайком, но в позу встала - один в один Валька - и демонстративно. Как в лицо плюнула. Тут Толик не постеснялся, высказался про подзаборное дочкино происхождение. Иринка поверила, обревелась под черешней – хотела тайком покурить, да так полночи и просидела. Кучка окурков за ней осталась, а ещё круглые ожоги от затушенных сигарет на черешневом стволе.

«Ой, Толя, Толенька-а-а!» - весь день слушает Липа. Давно вернулась в свою хибарку, а летят голоса в раскрытое окно. Полощется на ветру пыльная занавеска, стучит в стену разболтанный ставень, черешня тревожно прядёт ветками и теряет свой цвет. Кружат лепестки, заканчивается красота. Так и Липа отцвела, и Валька, и Иринка уже расползается в боках, скоро последняя миловидность с неё осыплется. Приехала, стоит в грядках, льёт из шланга воду, размазывая слёзы по конопатым щекам. А всё-таки событие у них сегодня, завтра похороны и поминки, люди кругом, разговоры. Жизнь.

И у Липы жизнь. Вся она на стене, в раме под стеклом. Кряхтит Липа, забирается коленями на перину, ведёт рукой по блёклым фотокарточкам. Где-то здесь родители её, где-то Митриевы, да так истёрлись и выдохлись, что не различить. Одни серые пятна вместо серьёзных лиц и торжественных фигур. Вот ребёнок чей-то в длинной рубашонке. Вовочка это, Липы сынок. Нет, Вовочка сверху был, в другой стороне. Значит, Тая, дочка. Или сестра Липы младшая. Тускло слишком. А военный тут только один был, Митрия брат. Он и есть в левом углу - долговязый насмешник с усами. Липа усы не видит, но помнит. И запах его помнит: вакса и гвоздика. И ладони у него были большие, в свою одну две Липины забирал. А может, придумывает она теперь… Женщины какие-то в шалях и воланах, дед, ещё дети. Водит Липа кривым тощим пальцем по прохладному стеклу, останавливается в его середине. Митрий. Строгий, многозначительный. Чинно в гробу лежит, как начальник какой. Тянется Липа к нему, сухо целует и отворачивается.

Ночью привычно брешет глупый соседский пёс да тянет из Липы душу звонкая цикада. Летят белые лепестки с черешни, которую брат Митрия посадил. Спят Валька с Иринкой. Спят Толик с Митрием. Падает душистый цвет Липе на подоконник.


Дата публикации: 03 июня 2019 в 15:18