38
217
Тип публикации: Совет

1.

Больнее всего падать голыми коленками на щебень.

Мы с сыном остановились, чтобы посмотреть, как рабочие лопатами накидывают асфальт на полосу плотного известняка. Трое в оранжевых жилетах, один в синем, со светоотражающей полосой. И каток. Работали быстро и слаженно, торопились. Я сказала:

– Когда асфальт застынет, мы по нему пройдем!

Сын коротко кивнул. Каток пополз вперед, а рабочие отступили в тень. Тот, что в синем жилете, задумчиво оперся на лопату.

– Домой?

Мы вернулись во двор, уже покинутый солнцем. Над кустом покрытого бутонами жасмина растерянно кружил шмель. Я посмотрела на балкон, где поливала ссохшуюся герань одинокая соседка – перехватывая мой взгляд, она улыбнулась, и несколько капель из лейки упало на тротуар возле моих ног. Издалека слышался рокот реактивного самолета, взлетевшего с военного аэродрома в паре кварталов к северу.

В кармане болтался камень, который я отобрала у сына. Перемазанный в суглинке, тяжелый – я бросила его в куст жасмина. Вернула природе.

Мне было десять. Наш дачный домик стоял на горе, в глубине старого барского парка. Каждый день я съезжала на велосипеде по склону, любила разгоняться до свиста в ушах, входить в крутой поворот – вниз, вниз, к магазину, и прямо перед ним – по тормозам. В тот день рабочие щебенили дорогу. Узкая полоса пешеходной земли едва виднелась над пропастью оврага. На полной скорости я влетела в поворот и поняла, что мне осталась секунда до выбора. По дороге плечом к плечу шли две бабушки – глухие, я знала это наверняка. Справа – щебень, тормоза дадут крен.

Бабушки или щебень?

Сын смотрит на шмеля. Я смотрю на свои колени – на каждом рваный белый шрам. Любой выбор в жизни можно свести к дилемме: бабушки или щебень. И это даже не будет упрощением, потому что в противопоставленных величинах, столь разных по значению и фактически, прорастает живое. И в щебне, наглухо закрытом асфальтом, – живое. И в молодящемся жасмине.

– Ты идешь?

– Сейчас.

До свадьбы заживет.

 

2.

Что мы искали, не помню. Кажется, просто заблудились. Тропа, столь уверенно уводившая нас от деревни, начала прерываться и закончилась. Мы ехали полем, цепляли в колеса пырей, с трудом прокручивая педали. Удочка, привязанная сзади, изрядно мешала движению.

Вдали мелькнуло озеро – явно не то, но хотя бы вода. Мы спешились. Руки дрожали, я не смогла поставить велосипед – он упал. Я села рядом.

– Будешь ловить?

– Потом.

Леша размотал свою удочку и разложил мою, телескопическую. Черви сбились в комок, перегной исчез – мы растрясли его по дороге. Леша вытянул червя, ногтем поделил его на две части, меньшую насадил на крючок. Озеро переливалось на свету, как стекляшка – мертвенным, порожним блеском. Леша чего-то ждал. Я вытянулась рядом с велосипедом и, закусив травинку, наблюдала облака.

– Ты целовалась когда-нибудь?

Вопрос застал меня врасплох.

– Нет.

– Понятно.

Облако, проплывавшее надо мной, не было похоже на карася, но я представила, что похоже. Сорные злаки уже зацвели, и на их метелках покачивалась желтая аллергическая пыльца. Леша бродил по берегу, удочка свистела. Червяк на крючке умер и выглядел непривлекательно – караси таким брезгуют.

– А ты? – спросила я.

Невдалеке из травы поднялся жаворонок, тревожно вскрикнул и рухнул вниз. Караси по-прежнему не клевали.

– Я – да, – гордо сказал Леша.

– С кем?

– Ты ее не знаешь.

– Ну ладно.

Только через полтора часа он понял, что ловить тут нечего. Я очень устала. Хотелось наблюдать облака, похожие на то, что мне нравится, но плыли совсем другие. Безрыбное озеро покрылось тонкой рябью.

Леша подошел, чтобы закрепить удочку поудобнее, вдоль рамы. Я дотронулась до его макушки: от нее пахло тиной, осокой и карасями. Щекотные волосы торчком. Солнце до конца пути светило нам в спины.

 

3.

Древние сравнивали время с колесом и веретеном, и любое превращение требовало оборота. В какой момент преображаешься? Где та точка, в которой исходное состояние уже прервано, а новое начинает напыляться на поверхность, создавая другой облик? Юлу дают малышам, чтобы поселить в них время. Втапливая ручку, они запускают страшный механизм.

У меня была юла – огромная, с дырками, из которых пахло плесенью и мухами. В чулане, куда мы набивались по десять человек, а то и больше, едва хватало места, чтобы разложить игрушки. Из коробки с хмурой надписью «не кантовать» доставали вязаного медведя, колченогого коня Бамбуре, одеяльце, хвост хорька. Юлу тоже доставали.

Синие и красные полоски сливались воедино. Потом мы ловили мух, крылья сразу же отрывали – и в юлу. Аттракцион назывался «Карусель». Считалось, что мухи таким образом получают представление о городском празднике, когда приезжает Луна-парк, и все летят по кругу в сиденьях на цепях. Бабочки тоже попадали в карусель, но пропихнуть их было значительно сложнее. Толстые тельца сминались в комок, рвались, и выходило, что бабочки катались в юле только частями. После нескольких неудачных попыток коллективно было решено бабочек не катать, а отдавать их сразу коту.

Вечером, когда все расходились, я брала юлу, переворачивала и долго смотрела, как она по спирали едет вниз. Сухие мухи выпадали на пол. Кончик юлы был сбит, смят, бока тоже местами западали. Двигалась она все хуже, пока наконец не заржавела, забытая однажды под дождем на крыльце. Дед пытался ее смазать – куда там! Юла за пятьдесят копеек умела встать напрочь, грозно и безысходно.

Недавно мы разбирали сарай, и она нашлась в груде хлама, среди обрезков кожи, жести и гнилых тряпок. Я с силой нажала на пластмассовый набалдашник – юла сделала скрипучий оборот. Свернувшееся время подняло голову и посмотрело на меня слепым взглядом бескрылой мухи. Все так. Ржавчина и латунь.

Я выбросила юлу. Выпустила бившуюся в стекло муху.

Но разве остановишь? Разве остановишь?

Дата публикации: 03 июня 2019 в 21:12