31
161
Тип публикации: Критика

 

 

Сука здесь не возьмет следа.

Только дверной проем

знает: двое, войдя сюда,

вышли назад втроем.

И. Бродский

 

И хотя на небе уже показался ковш, и в зените ярко светилась неизвестная мне звезда, удушливый жар, шедший отовсюду, продолжал мучить перегретое тело. Вялая космея понурилась, рядом с ней досыхали бархатцы. По берегам безводного ручья кто-то еще весной насажал цветов – весь июль они мужественно выдерживали натиск солнца. Но без полива все-таки сдались.

– Держись левее, тут канава, – сказал Саша.

Я кивнула. В его руке плясал динамо-фонарик. Жужжание приятно нарушало тишину, и было не так страшно. Мне хотелось вцепиться в его толстовку, но приходилось делать вид, что все в порядке. В свете последнего на улице фонаря его лицо казалось неземным – так, должно быть, выглядят гуманоиды, прилетевшие с Сириуса на мощной тарелке.

Саше двадцать, и он студент сельхоза. Мне восемнадцать, и я только-только поступила на филфак. Мы идем по дороге, разделенной канавой: он по правой полосе, а я по левой. Держимся за руки. Саша – мой друг.

Вдали, там, куда уже не добирался свет фонаря, за кустами сирени, стояли заброшенные дома. Обезличенные, пустые. Их покинули много лет назад, и в пышной листве пели зяблики. Так сказал Саша. Он заявил, что умеет узнавать птиц по пению. Я верила ему. Пусть зяблик – красиво же поет, старается. Зябликам такое, наверно, свойственно.

Он пошел чуть быстрее и начал притаптывать крапиву – аккуратно, так чтобы меня не хлестнуло по лицу. Я дышала в капюшон его толстовки. Вот уже десять минут я жалела, что мы вообще сюда забрались. Надо было остаться на лавочке, с картой звездного неба на коленях. Продолжать искать Вегу, Регул, Арктур. Называть друг друга именами звезд. Потому что в его глазах всегда было нечто такое, что заставляло вспоминать контуры туманностей, их неземное таинство, блеск иных форм жизни – кремний, водород, редкоземельные металлы. И, конечно, бесконечное горение.

– Сюда, – прошептал Саша и снова взял меня за руку. Моя ладонь – липкая от пота, а в волосах репей.

Мы подошли к дому вплотную. Окна наглухо заколочены фанерой. Можно подковырнуть ломиком – ломик мы взяли, но стоит все-таки зайти через веранду. Там кто-то уже побывал до нас – фанера сорвана и валяется на земле. Саша отдал мне фонарик и сказал:

– Я попробую подтянуться и влезть, потом помогу тебе.

От холода и страха я начала икать.

Саша ловко схватился за раму, и, свернувшись, как тугая пружина, нырнул в окно. Я топталась в крапиве.

– Иди ко мне, – его голос прозвучал так глухо и таинственно, что у меня мгновенно прошла икота.

Я уперлась руками в нижнюю часть рамы и забарабанила коленками по дощатой стене. Саша умирал от смеха. Кое-как он все же втянул меня внутрь, и я осуществила задуманное – намертво вцепилась в его серую толстовку. Ночью все толстовки серы. Саша потерся носом о мою макушку.

– Трусишь.

– Ага.

Он зажужжал фонариком, и луч выхватывал то стул кверху ножками, то разносортный мусор, то свернувшиеся коконом обои. Пол скрипел под нашими ногами. Я готовилась закричать. Крик уже подкатил к горлу и все ждал удобного момента, чтобы вырваться. Зачем, зачем я согласилась? Что за авантюра такая глупая? Нам ничего здесь не надо. Лучше было прийти днем.

Из веранды мы перешли в основную часть дома. Обычный пятистенок. Дом давно обнесли – вот тут, в кухоньке, когда-то стоял холодильник, виден след от него на обоях. Печь грязная, вокруг зола. Саша присел и покопался внутри кочергой, а я сдвинула в сторону кучу старых, слежавшихся журналов. Что-то звякнуло.

Луч метнулся мне под ноги – бронзовый ангел на винте. Должно быть, часть церковного убранства. Я взяла находку в руки. Покрытый патиной, он все еще был прекрасен. Тонкие черты, прорисованные крылья, а в руках – копье. Настоящий воин света.

Я хотела положить ангела обратно, под журналы, но Саша взял его себе.

– Трофей! – сказал он.

– Нельзя брать чужое.

– Он – не чужое.

Мне нечего было возразить.

В спальне - только кровати с панцирной сеткой и пузатая печь-голландка. Десять лет назад последний жилец оставил этот дом в одиночестве. Может, он хотел вскоре вернуться, а может, знал, что навсегда. Прощание нельзя затягивать – оно должно быть резким и быстрым, как обрыв строки. Оно не должно успеть тебя ранить. Схватить чемоданы – и на выход.

Стоя в темноте, я чувствовала вибрацию небытия – оно наваливалось на меня волнами, горючее и пыльное. Сухое топливо прошлого готово было воспламениться от щелчка, от малейшего дуновения живой памяти. Тут все взяла смерть. На этой кровати лежало и мучилось человеческое тело. И на той. Каждый умер один. К ним пришел ангел с копьем, и в его глазах не было жалости, как не было света Веги, Регула и Арктура. Ангелы не читают советских атласов. Маленькие стражи нежилых домов.

Саша рылся под кроватью в грязной коробочке.

– Подойди.

Я присела рядом. Фотографии – много старых снимков, черно-белых, с резным краем. И на всех – похороны. Старик с восковым лицом – заостренный нос, гвоздики. Старуха – под стать ему, почти неотличима. Ей зачем-то накрасили губы, и они выделяются, как дыра, как провал. Так смерть разевает пасть, чтобы поглотить дрожащего и слабого человека.

– Это мы, – сказал Саша. Он дал мне фото старухи, а себе взял фото старика. – Жили здесь и умерли.

– Не в один день.

– Ты раньше.

– Нас похоронили рядом.

– Хотя бы так.

– А потом?

– Потом ничего.

– Но кто-то же приходил?

– Племянник. Хотел продать дом. Не продал и уехал.

– Мы остались.

– Я и ты.

 

Я вскочила на ноги.

– Саша, ты дурак!

Опрометью бросилась на веранду, вырвалась из окна и – на дорогу. Он бежал за мной, и фонарик бил его по бедру.

– Постой ты!

– Отстань, отстань, отстань.

– Не плачь.

 

Но я плакала. Он еще долго обнимал меня, и мы стояли, подняв глаза к небу. Искали Вегу, Регул, Арктур. Их не было. На небо наползло дождевое облако, и капли падали в густой дорожный прах.

 

 

Дата публикации: 11 августа 2019 в 11:18