О крови насущной (главы 5-7)

 

5

 

К трупам привыкают. Каким бы брезгливым и пугливым человек не был. Если изо дня в день приходиться ему сталкиваться с мертвыми, то и страх, и брезгливость постепенно проходят. Доктор когда-то сам брезговал соприкасаться с мертвецами. Раньше, при Союзе. Работая с кровью и земной плотью, даже в лагере не строгого, но все-таки режима, он редко сталкивался с трупами. За редкие несчастные случаи на производстве, которые его касались непосредственно, он получал индульгенцию за пару строк в отчетах об охране труда заключенных, естественно в рамках допустимого процента на сто тонн выработки. С места происшествия же сбегал сразу. Об убийствах в бараках он догадывался только по беготне в следственном отделе и угрюмом мате вохры. Потом лагерь закрыли, приватизировали. Бывший начальник стал директором, быстро заматерел и уехал в столицу, вместе со всем своим ближним кругом. Как-то само собой получилось, что доктор остался за главного. И вот тогда-то мертвецов он поведал множества. Вспоминая девяностые, он только качал головой. Благо блатные быстро просекли, что на кровезаготовках ловить им нечего, и разборки со стрелками прошли стороной. Но хватило и банальной бытовухи, с размозженными черепами, поножовщиной, беспричинной агрессией. Благо с суррогатной водкой народ разобрался быстро и начал массово гнать водку из крови с помощью самодельных центрифуг и змеевиков.

 

– Сильно погрызен? – спросил доктор у собравшихся.

 

Труп лекаря обступили плотно. Толпа, по масштабам поселка, получилась серьезная. Никто не шумел, поэтому доктора услышали сразу, расступились.

 

– Сильно погрызен? – повторил он вопрос, когда добрался непосредственно к труппу.

 

– Так муха была, сок выпустила, – произнес Захар, который сидел на корточках около трупа.

 

Захар, как единственный охотник в поселке, авторитет имел неоспоримый. Мужики вокруг только закивали согласно.

 

– Что? – удивился доктор, который Захару доверял.

 

– Дык, – пробормотал Захар и ткнул толстой палкой ногу несчастного лекаря. Та будто потекла, как на половину подтаявшие желе. – Муха сок свой выпустила. Ест оно так. Разжижает, и уж потом ест. Это не крысы, не блохи. Не грызут мухи. Растворяют.

 

Мужики вокруг снова закивали. Доктор мысленно хлопнул себя по лбу, запамятовал. И заметил негромко:

 

– Это ж какой мух получается…

 

Дружный мужицкий вздох за спиной заставил доктора вздрогнуть. Он оглянулся. Лица у всех были хмурые и настороженные. «Труппа они, что ли никогда не видели» – раздраженно подумал.

 

– Разойтись! – крикнул он и оглянулся вокруг.

 

Мужики, помощники, редкие рябые бабы стояли вокруг и шептались.

 

– Разойтись! – крикнул доктор еще громче.

 

Послушались. На пяточке с доктором остались только  Мишуня и Захар.

 

– Где Петров? – спросил доктор устало, доставая из кармана сигареты.

 

– Знамо где, – ответил Захар. – Дома, – и добавил после маленькой паузы. – Пьет.

«Пьет! Как же! – подумал доктор. – набрался уже, теперь спит, не добудишься».

 

– Уберите тут все, – распорядился он.

 

– Не переживайте, Савелий Иванович, – закивал Мишуня. – В лучшем виде…

 

Доктор затянулся. Курил он «Приму». Местные, усть-сысольские, неправильные, тяжелые, с невкусным запахом крови, который пропитал всю округу. Но ничего другого он курить уже не мог. Привычка. Табак без вкуса крови легкие принимать отказывались, заходились в нездоровом кашле. Доктор втянул через сигарету воздух, приправленный солоноватым дымом, и посмотрел на медленно падающее за горизонт солнце. Тонкой струйкой, словно чайник, выпустил из себя дым.

 

– А муха небольшой уж так была… – пробормотал Захарий, бережно складывая наполовину переваренные руки лекаря на носилки. – Так себе. Средней мощности мух. Вот, под Магаданом, помню, мухи вообще страшные были. Человека всасывали нараз. И следов не оставили бы. А вообще-то добаловался наш лекарь. Баловство к добру не приводит. Говорили ему.

 

– Куда его? – спросил деловой и счастливый от своей причастности к делу Мишуня. – В холодную?

 

Доктор кивнул. Особо не задумываясь, впрочем. Вопрос был лишним. Процедура обычная. Завтра протрезвеет Петров, напишет что-то в бумажках, труп подождет пять дней, и, не дождавшись родственников, которые в принципе не могли бы успеть на похороны, отправиться в плоть. «Исход все одно один» – подумал без злости доктор. Хотя не любил он Александра. Да и вообще лекарей. Покойного за мерзкий и подлый характер, пошлое доносительство и другие грехи. Лекарей… За торопливость и шарлатанство. «Ведь вдуматься если», – подумал он, выбрасывая недокуренную сигарету. – «Вдуматься если, снимут кожу, даже до мяса докапываться не будут, так и положат – неживое уже в живое. И проглотит его плоть земная. Раствориться в клетках её, разве что кости останутся прижатыми к эпидермису». Кости и железо плоть не принимала, давая пищу умам археологов и  гробокопателей. Доктор сковырнул отслоившийся кусочек кожи и зафутболил его куда-то в сторону бараков. По уму надо было плюнуть на странности сегодняшнего дня и отправиться домой, спать. Завтра будет новый день, прибудет кто-то из столицы, или хотя бы из Усть-Сысольск. К вечеру, но день можно заполнить Петровым, сходить проверить новую артерию. Разрабатывать без разрешения с самого верха никто не будет, но присмотреть не помешает. Что еще? С дочкой поговорить? Лучше сегодня же с вечера, без экивоков, напрямую. Вроде все. А с мертвым лекарем пусть приезжает служба безопасности вместе с единственным на всю округу милиционером Петровым, благо общий язык он найдут самостоятельно. Бывший следователь как-никак. Да надо было идти домой. Даже не домой. В лабораторию… Мишуня с Захарием дружно хекнув подняли носилки и молча понесли. Доктор оглянулся. Из всех возможных щелей выглядывали мужики и бабы. Даже дети малые и те выглядывали. Доктор безразлично выбросил сигарету. «Надеюсь, хоть Лизонька дома сидит. С неё станется», – подумал он и пошел в сторону дома.

 

Но домой не пошел. Доктор даже лукавить перед собой не стал, кружить вокруг да около, заходить в магазин, заглядывать в холодную. «Пустое», – сказал он сам себе и пошел прямо к Александру.

 

 

6

 

Фамилия у лекаря была говорящая – Чехов. Александр Чехов. И характер мерзкий. Идеалист – этим все сказано. Верил в какие-то мифические ценности, которые кто-то обозвал либеральными. Опять же доноситель. И как будто не из-за ценностей своих, а даже вопреки им. Как оно все так запуталась в нем доктор не знал. Грешил на простоту нравов, распространившуюся в обществе после смерти Союза. Вообще старался не задумываться над этим. Просто ненавидел.

Жил лекарь при больнице. После закрытия лагеря она практически пустовала и вместить могла бы, при желании, еще пять постояльцев. Но лекарь с самого начала отвоевал себе все здание. Роскошным жилье его не было. Доктор-то без зазрения совести привлекал какую-то бабу на уборку, а мужиков на текущий ремонт. Александра же с подобными просьбами игнорировали, хотя лекарь он был неплохим и пациенты после его лечения  не торопились на вечную стоянку в земную плоть. Но опять же характер-с… Просили мужики и бабы деньги за обслуживание. А откуда у лекаря деньги? Вот и выглядела больница пострадавшей и забитой, как после хулиганской разборки. Жилыми оставалось несколько комнат. Правда, Александр был не требовательным. В остальных помещениях располагалась его лаборатория. А для клеток с мухами-дрозофилами особая чистота была не нужна.

Доктор подошел к больнице и осмотрелся. Казалось никто на него внимания не обращал. Это впечатление конечно было обманчивым. Маленький поселок, почти село, со своим болезненным любопытством ни на секунду не оставлял свободным от соседского внимания. Но и интенсивность такого внимания тоже была разной. Доктор обошел дом, осмотрел вынесенный с петлями двери, подергал поломанный забор и наблюдатели, украдкой глядящие в окна, особо не заинтересовались им. «Доктор проводит расследование» – подумали они и успокоились. Все замечательно вписывается в представление мужиков о том, как должен себя вести доктор найдя труп лекаря. Начни он подкрадываться, скрываться – только подогрел бы заинтересованность и кто-то из самых любопытных уже поспешил бы выйти на улицу, чтобы выяснить причину такого поведения. Но все равно, даже зная и соблюдая правила, доктор с облегчением вздохнул, когда вошел в больницу. Приемный покой, с поломанными стульями и большим канцелярским столом, палата стационара с железными кроватями, лишенными матрасов, операционная с теми самыми матрасами в углу и пыльным операционным столом в центре. Палата, в которой лекарь жил, была следующей. Все очень аскетично. Из удобств уже знакомая кровать, железная на пружинах, разве что матрас был на месте и любовно укрыт белой простыней с зеленными вензельками, платяной и книжный шкафы, письменный стол, дрожащий, словно девственница, холодильник, телевизор, бесконечные коробки с книгами, стены, занавешенные топографическими картами с непонятными отметками, единственное окно с горшками декоративной плесени. Глядя на карты можно было решить, что в свободное время искал лекарь какой-то особенно огромный клад. Вот только изображены на них были самые что ни есть экзотические страны, далекий как от поселка, так и от финансов лекаря. Тут было даже чисто, если закрыть глаза на явные следы борьбы, вроде разбитой посуды и поломанного стула. Маленькая дверь в углу, которая вела в лабораторию, висела на одном честном слове, криво и качалась.

В лаборатории встретила уже самая настоящая разруха. Доктор застыл в дверном проеме. Клетки были выломаны, мебель разбита, мониторы лежали на полу, компьютеры дымились…

– Не слабо, Савелий Иванович? – услышал доктор.

Он резко обернулся и увидел входящего в комнату Петрова.

– Испугали вы меня Григорий Павлович, – медленно произнес доктор.

Петров пошатывался, а правой рукой искал какой-то опоры. Он был невероятно толст и грузен. А в своей форме, из которой буквально вываливался, казался еще больше. Поселку он достался в наследство от лагеря. Как и все, собственно. Бывшей следователь, спившейся после трагедии с женой, которую зарезал любовник, он жил в поселки на положении юродивого, хотя и занимал должность начальника службы безопасности, а по совместительству еще и участкового милиционера. Мужики его не трогали, потому что в бытность следователем он их излишне не прессовал, даже наоборот защищал от явных несправедливостей. Бабы просто жалели. Все остальные обращали на него мало внимания.

 

– Мне сказали, что вы не прейдете, – сказал доктор, отходя от двери. – Отдыхаете.

 

Петров, наконец, нашел кровать, радостно крякнул и осторожно примостил на неё свое толстой тело.

 

– Да ладно, – махнул он рукой. – Скажите прямо: сказали, что я был пьян.

 

Доктор кивнул, но говорить ничего не стал.

 

– Лекарь разбудил. Чехов наш. Прибежал, растолкал, скотина. Вас, Савелий Ивонович, вспоминал…

 

Петров схватился за голову, будто сжимая её не давая развалиться.

 

– Меня? – удивился доктор

 

– Вас, вас, – подтвердил Петров.

 

– Сказал, что с кровезаготовок прибежали, как ошпаренный, с безумными глазами, в лаборатории заперлись, не выходите, а потом Мишуня ваш кровь синюю принес, тоже бегом, – говорил Петров с трудом. Язык то и дело пытался запутаться в очередной шипящей гласной, но откровенно пьяным он доктору не показался. Скорее пострадавшем после перепоя.

 

– Ну да… – легко подтвердил доктор. – Так оно все и было. Только не пойму, вас-то зачем поднимать надо было?

 

Петров рукой махнул.

 

– Пустое. Вы же знаете этого Чехова? Лекаришка нервный, в столицу попытался позвонить, а там с ним никто разговаривать не захотел, так он ко мне прибежал. Я его иногда под водочку слушаю…

 

– Все равно непонятно, что послужило причиной такого поведения.

 

– А что причины не было? – спросил Петров, будто с ленцой.

 

– Причина была, – честно ответил доктор. – И довольно существенной. Только лекарь наш знать о ней не мог. Первым кому я сообщил был Щац. И совсем не давно.

 

– Александр давно прибегал, – произнес задумчиво Петров. – Я признаться подняться нормально не смог, да и выслушать тоже. Он много что-то говорил, да я его отослал. Сказал, что позже сам подойду. Сам лег, отлежаться. Только когда Мишуня в дверь тарабанил, более не менее очухался. Мда… А что же там за причина такая? Или секрет?

Доктор весь разговор ходивший по комнате кругами, резко остановился и посмотрел на Петрова.

 

– Почему же сразу секрет? Исключительно во избежание паники. Я подозревал саркому.

 

– Что? – воскликнул Петров.

 

– Саркому.

 

– Но каким образом? У нас же нет нигде  военных объектов!

 

Доктор покивал и снова принялся ходить по комнате.

 

– Этот-то меня испугало. Когда мы искали артерию, на дне ямы, я нашел маленькое беленькое пятно. Внешне оно очень напоминало на мясо пораженное саркомой. Если брать классический случай распыления саркомы с помощью ракеты. Невозможный в данной ситуации.

 

– Почему?

 

– На глубине почти десять метров, после чистого мяса, без единого следа поражения? Нереально. Оставался единственный вариант. Теоретически возможный, но на практике никогда не подтвержденный. Естественное поражение тканей земной плоти злокачественным новообразованием. Я испугался. Испуг мой вполне нормален. Жена, Лиза… Кислород провоцирует лавинообразное развитие опухоли.

 

Доктор вздохнул.  Сразу вспомнился липкий страх, охватившие его тогда.

 

– Понимаю, – пробормотал Петров, вытирая пот со лба.

 

– Да. Особенно пугало, что там, в плоти, саркома могла не ограничиться маленьким пятнышком. Внизу мог быть скрыто огромное пораженное пространство, которые мы не смогли бы никак удалить, резекция оказалось бы невозможной…

 

– Черт побери, Савелий Иванович, я начинаю стремительно трезветь! – воскликнул Петров.

 

– Можете не переживать, – успокоил его доктор. Закурив сигарету, он продолжил. – Я сразу взял мазок и провел анализы. Это оказалось не саркома.

 

– А что?

 

– Пока непонятно. Обычное белое мясо.

 

– Опасное, Савелий Иванович? – прямо спросил Петров.

 

– Как мясо может быть опасным? – спросил спокойно доктор.

 

 

7

 

Все закончилось тем, что Петров нашел выпивку. Доктор даже не сомневался, что нашел случайно, без единой о ней мысли. Видимо действительно есть люди, к которым она буквально притягивается, вопреки всем мерам предосторожности. Ведь доктор тоже заглядывал в этот шкафчик, а поди ж ты! Когда уже сели на стулья усталые, после второго осмотра больницы, Петрова будто потянуло что-то. Открыл дверцу, пошарил, сгреб какие-то бумажки в сторону и будьте любезны.

 

– Откровеннейшей чистоган, – прокомментировал Петров, вытащив пробку и понюхав. – Коллекционный продукт, прям-таки.

 

– Помилуйте, – постарался доктор пристыдить. – Покойника еще не вынесли.

 

– И не занесут даже, – пожал плечами Петров, обшаривая шкаф в поисках подходящей посуды. – Пустое об этом переживать. Можно подумать, из холодной он сюда вернется и начнет ругаться, что мы его самогон выпили.

 

Доктор стоял у окна и стряхивал пепел прямо в горшок с плесенью.

 

– Ну, все же, – покачал головой.

 

– Да если бы даже вернулся? – продолжил Петров. – Можно сказать за упокой души, а не рекреации ради. Может покойный сам пузырек и оставил. Для поминок. Мол, кончусь я, по жизни неожиданно, не предупредив никого, а в шкафчики у меня спрятан специальный пустячок. Для гостей, которые обязательно последуют, чтобы в путь последний не насуха душа отправилась, а как следует, по обычаю, по разумению.

 

– Да полноте, – воскликнул доктор и потушил сигарету.

 

– Опа! – обрадовался Петров, найдя, наконец, подходящую посуду. Ничего особенного  – Не скажите, Савелий Иванович, не скажите. Лекарь наш со странностями всегда был. От него и не такого можно ожидать. Эта страсть к мухам... – Петров посмотрел вопросительно на доктора, и когда тот кивнул, налил в стопочку мутноватой жидкости с алым отливом. – К мухам страсть эта, говорю, нездоровая…

 

Разливал бывшей следователь на письменном столе, отодвинув книги и тетради в угол. Отодвинув полную стопочку в сторону доктора, Петров налил себе. Поставил бутылку, взял свою порцию и посмотрел на доктора.

 

– Савелий Иванович, вы сами тут все видели. Опытная лаборатория имени барона Франкенштейна. Ну, скажите, что это не мухи ему голову снесли?

 

– Мухи, – согласился с очевидным доктор, подходя к столу и забирая свою стопку.

 

– Ну, чтоб мясо ему жиром казалось, – крякнув, произнес Петров и одним махом выпил.

 

Доктор выпил спокойно. Самогон оказался крепким, обжигающим. Минуту молчали, давая теплоте разлиться внутри тела.

 

– Если нашего лекаря и можно обвинить в какой-то нездоровой страсти, – возразил доктор, задумчиво глядя на пустую стопку в руках, – то исключительно в страсти к знаниям. Мухи-дрозофилы идеальный вариант для генетических исследований. Тысячи ученых с их помощью пытаются разгадать ребусы природы.

 

Петров засмеялся.

 

– Вы мне сейчас лектора заезжего напомнили. Помните таких, с хроническим похмельем, из общества «Знание»? – и посмотрел на доктора.

 

Доктор попытался промолчать, но Петров ждал, не отводя взгляда.

 

– Помню, – сдался доктор, пожимая плечами и искренне недоумевая, при чем здесь лекторы.

 

– Ага, – кивнул своим мыслям Петров. – У них была такая же умопомрачительная манера, вещать со сцены нашим зэкам и мужикам, о прекрасных, хоть и отдаленных, перспективах научно-технической революции. Все это блажь…

 

– Вы еще и верующий, – поразился доктор.

 

– Да кокой там, – махнул рукой Петров. – И рад бы, но не вмещается мое советское воспитание в веру. Отказывается. Да и не в вере дело, – он помолчал, покрутил на столе рюмку, и продолжил после тяжелого вздоха. – Савелий Иванович, согласитесь,  проводить исследование у черта на куличках, в нашей провинциальной тьмутаракане, не просто странно, а уж на гране помешательства? Прямо сумасшедший ученый из ужастиков.

 

Доктор сжал губы. Ему ужасно не хотелось что-либо объяснять, рассказывать, вдаваться в подробности. Тем более, что, только зацепив эту тему, придется выкладывать перед Петровым все новые и новые факты. И остановиться, когда факты начнут затрагивать его личную жизнь, может не получиться. Даже вернее всего не получиться. Как бы он не относился к Петрову, как бы не разжижал выпивкой тот себе мозги, все равно он оставался крепким следователем. И начав капать, не остановиться на полуправде, начнет ковыряться в ранах, пока залезет по локоть. Да и, чтобы ни было между ними в прошлом, с Петровым договориться всегда удавалось.

 

– Как раз нет. По уму, только тут и место для тех исследований, которые проводил лекарь, – медленно проговорил доктор. Он еще собирался с мыслями, подбирал с какого конца этой истории начать, каким закончить, как их соединить.

 

– Только тут? – спросил Петров и снова разлил, чувствуя, что собеседник сейчас потечет и откроется.

 

Самогон доктору не помог. Даже наоборот. Все-таки сказалось отсутствие у него привычки к выпивке.  Не выработалась. Самогон гнали в поселки все, даже его жена. Ничего предосудительного в этом доктор не видел. Даже в самый разгар гремящей по стране пустой тарой антиалкогольной компании на кровезаготовках гнать не перестали и власти смотрели сквозь пальцы на местный промысел, ограничиваясь воспитательными беседами и призывами сдать центрифуги добровольно. Но как ни странно, сам доктор пил мало, исключительно рюмку в обед  и рюмку за ужином. И сейчас накатив уже почти сто пятьдесят грамм отборнейшего чистогана, он понял, что мысли запутались и какой в этой истории конец в начале, к какой в конце. Чтобы хоть как-то сбить мысли в одну кучу, он встал и начал ходить по комнате сцепив руки за спиной. Петров с тоской посмотрел на него и налил  себе добавку. Предлагать доктору не стал, выпил сам.

 

– Да-да. На самом деле, как только генетика, перестала быть лженаукой в научных кругах не раз поднимался вопрос о создании в этой местности научной станции, как минимум, – произнес доктор, не останавливаясь. – Некоторые, особенно мечтательные товарищи, требовали даже полноценный институт. Но ни мечты, ни довольно зрелые и выполнимые проекты, никогда реализованы не были. Исследования так и остались уделом одиночек.

 

– А при чем здесь генетика? Кровь и генетика? – спросил Петров. – Что их может связывать?

 

– Хм, – доктор на секунду смешался.

 

Как он не относился к тем самым, уже упомянутым лекторам общества «Знание», одно неоспоримое достоинство их отрицать нельзя. Они, как никто другой, умели популярно и подробно отвечать на глупые вопросы. У доктора талант этот отсутствовал напрочь.

 

– Что вы знаете о теории антропоморфности земной плоти?

 

– Я даже экзамен по научному атеизму сдавал. Но считай, что забыл все.

 

Доктор снова растерялся.

 

– Я не могу рассказать все. Просто не сумею втиснуть в несколько предложений даже основные тезисы. Что-то попытаюсь, конечно, но начинать сначала…

 

Он развел руками.

 

– Да нет, можно без истории, – махнул рукой Петров. – Я так помню земная плоть, признаки живого организма, клетки, вакуоли… Но генетика же как-то с размножением, наследственностью связана. С генами?

 

– Вот именно, – согласился доктор. – С наследственностью… Поэтому самым главным доказательством теории антропоморфности стало совпадение части генов у человека и земной плоти. Достаточно большой части. После этого споры о верности теории стихли, по-крайней мере в научных кругах. Весь научный мир занялся сравнением. Даже я в молодости, несмотря на отсутствия какого-либо призвания к фундаментальной науке, увлекся исследованием и поучаствовал немного в разработке сравнительной карты человеческих и земных генов.

 

– Да-да, – закивал Петров. – я бывало почитывал… Но наш Александр-то каким ветром сюда занесло.

 

–Но на расшифровки генов наука остановиться не могла, – продолжил доктор, не обращая внимание на участкового. – Появилась идея скрестить плоть с человеком.

 

– Звучит мерзко… – пробормотал Петров.

 

Доктор его не услышал. Он остановился возле окна и посмотрел на темнеющий вдали террикон плоти. Со странной, какой-то почти старческой грустью, он вспомнил, с каким восторгом, с какой почти щенячий радостью, встретили они студенты и аспиранты новости с «переднего фронта изучения наследственности», как говорили тогда. Академик Гинзбург, публичная лекция в университете, в зале, вмещающем  двести человек, забилось все пятьсот. И каких людей, весь бомонд, девушки в ярких платьях, иностранные журналисты. Вот это была весна, вот это была оттепель, а не глупое разоблачение культа личности. Разоблачение – усмехнулся доктор. Можно подумать никто не знал. Настоящее разоблачение это сброшенный полог с тайн бытия, препарированная вселенная, сдавшаяся в плен человеческому разуму. И какие открывались перспективы! Нестареющая земная плоть манила тайнами бессмертия, регенерации, вечной молодости… А что в результате? Где оно все теперь? Союз развалился, наука разъехалась.

 

– Каких-то успехов добиться удалось. Вряд ли открытия эти можно назвать эпохальными, но то, что наука на верном пути скептики убедились… – произнес доктор.

 

Петров, почувствовав что-то, снова разлил.

 

– Больше никаких успехов не было? – спросил он.

 

– Больше не было денег. Генетические эксперименты перестали интересовать власть. Саркома, миома, на них еще найти финансирование можно, а другие темы сейчас закрыты.

 

– И лекаря нашего тоже выбросили? – предположил Петров.

 

– Нет, он был слишком молод, ему даже не удалось попасть в науку. Он просто искал возможность и нашел наш поселок.

 

– И что же мы смогли ему дать?

 

– Две вещи: бесплатную кровь и мою дочь, – произнес доктор и надолго замолчал.