Мат Чёрному Королю (1 часть)

   Потолки бывают разными. Это похоже на слова детской песенки, но слишком жизненно, чтобы не относиться серьёзно. Одни высокие, подчёркнутые искусной лепниной, богато украшенные позолотой. На них приятно смотреть, когда уже всего достиг и от скуки некуда девать взгляд. Когда развалившись на кожаном диване, попыхивая сигарой, откидываешь голову, чтобы в который раз покручиниться над своей "тяжёлой судьбиной". Но это удел немногих. Бывают наоборот строгие, выложенные не самой дорогой серой плиткой, только параллельно и только перпендикулярно. Они похожи на крышки от коробок. Их заслужило большинство. Потому как ничто не должно отвлекать от рабочего процесса мышек, вращающих колесо. Если они будут отвлекаться, то скоро вылетят из него, а хуже того собьют коллектив, и работа пойдёт насмарку. А если колесо остановится, то остановится и денежный поток. Поток в чей-то карман. Потому и колесо чёрно-белое, и мыши в галстуках, и мысли одни и те же, те же, что и вчера. Есть потолки с фресками, такими, о святых, апостолах, ангелах и их деяниях. К ним обращаются, когда всё плохо, или когда сам себе сказал, что плохо и кто-то должен всё исправить. В надежде на чудо. Под ними чудо раздают бесплатно, а на платное в колесе не заработаешь. Ещё бывают потолки пахнущие деревом, старые, дубовые, так, что до матицы рукой дотянешься. О них давно позабыли. Выкинули из головы, как ненужный хлам. По ним скользят взглядом теперь уж только старики.
   Но есть потолки, внушающие трепет. Их не перекрасишь и выше них не прыгнешь даже в воображении. Они похожи на бетонные плиты, они и есть бетонные плиты. И чем дольше смотришь, тем ниже они становятся. Кажется, наступит момент и тебя раздавит, размажет по этому полотну словно сливочное масло. Когда-нибудь, совсем скоро, плиты опустятся, и распластаешься между потолком и кроватью. Как жёлтый лист между страницами книги. И как ни изворачивайся, больше времени не выиграешь. Хуже всего, нельзя оторвать взгляд. Хочешь, не хочешь, а придётся свыкнуться. Как правило, они чисто-белые, или светло-жёлтые, или голубые. Паршивого цвета, за который нельзя зацепиться, который ничего не навевает, кроме тоски и покоя. Это цвет одиночества, той пустоты, в которую тебя окунули с головой и словно крышкой накрыли потолком. И тут у себя самого любимого, кроме себя ничего не остаётся, тут понимаешь всю соль бытия: и святых с их чудесами, и мышек с глазами как блюдца, и замысловатые узоры лепнины. Тут есть время подумать о том, что прятал в долгий ящик, от чего бежал всю жизнь, или что догонял, кому как угодно. Не спасут ни родные, ни друзья, ни фондовые индексы, даже воспоминания не спасут, потому как и не знаешь, чего бояться. Всё окружающее перестаёт иметь цену: деньги, положение, карьера превращаются в труху, самые тёплые и дорогие отношения - в нелепое словоблудие, да и сам ты уже не похож на человека, того, проштампованного на фабрике "За светлое будущее". Такие потолки смотрят на тебя в ожидании лишь одного, того от чего стараешься забиться в дальний угол. Они ждут последнего вздоха, последнего удара сердца, последнего. Это вроде игры. Хорошо, если на руках осталась пара козырей, если ещё готов бороться против места в земле, за место под солнцем. Но это ненадолго, рано или поздно придётся сменить любой потолок на один, который даже перепрыгивать страшно. Повезёт, если не так, если сразу и в дамки. Но на это надеяться глупо, просто смешно. Так и получается, что живых мертвецов давят мёртвые потолки, как виноград, выжимая сок.
   Андрей тупо смотрел на выбеленный потолок и не мог понять, где находится. Пытался припомнить последние события. Ему казалось, он уже был здесь, точно, те же разводы, тот же поблёкший вид. Он уже видел это, может час назад, может пару, или несколько суток. Судя по тусклому свету фонаря за окном, времени около полуночи, судя по всему остальному, больничная палата. Перебирая скудные воспоминания, остановился на том, что недостаёт дней трёх-четырёх, словно прошлись пылесосом.
   Тело не слушалось, он не чувствовал ни рук, ни ног, даже пальцем пошевелить не получалось. Андрей будто находился за тысячу километров отсюда, только и мог, что смотреть. В голове плотной пеленой повис туман, он же стоял перед глазами, заполняя всё пространство вокруг. Потолок плыл и раскачивался. Во рту сам собой появился привкус тошноты. Собрался с силами и, разлепив губы, что-то прохрипел. Хотелось крикнуть, позвать кого живого, но вместо этого получилось лишь бессвязное мычание. И то он услышал свой голос эхом. Несколько минут его взгляд блуждал, а мышцы на лице подрагивали, словно их подрезали скальпелем, чтобы было смешнее. Андрей силился выдавить крик, хоть мычать погромче, но всё оказалось тщетно. Бросив жалкие попытки дозваться кого-нибудь, снова вернулся к воспоминаниям. Скорее они вернулись к нему, вырвав из плена выбеленного потолка. Глубоко вздохнув, словно успокаивая себя, расслабился и закрыл глаза, окунувшись в темноту...
   - А вы, Андрей Алексеевич, тут из себя работящего-то не стройте. У вас за последний год только пять больничных. Нет, я же понимаю, инвалидность. Так милый мой и живите на пособие. - Александр Григорьевич, утирая лысину платочком, привычно развалился в кресле. - Давайте, по собственному...
   - Слушайте, вы не понимаете, это же всё, что у меня осталось, - Андрей нервно затеребил ворот рубашки. - Мы сделаем программу в срок. Выйду в эфир, как всегда. Всё будет отлично, просто нездоровится.
   - Опять двадцать пять. Вам тридцать семь, сейчас нужно что-то новое, молодое поколение, что ли. Это же рейтинги, Андрей Алексеевич. Вон посмотрите, как у конкурентов. Молодые пацаны ведут, "зажигают", прости Господи. А вы куда со своими шутками девяностых? Ну? Спорить не буду радио-ведущий отличный, только пора и честь знать. На дворе кризис, приходится выкручиваться как-то...
   - Чёрт, да куда мне идти?! - чуть не крикнул он. - Я с кресла еле встаю. Может, вагоны разгружать.
   - Да не предлагаю я вам ничего разгружать. Просто хочу договориться. Могу ведь найти достаточно причин для увольнения, только ругаться лишний раз не хочу, - он понизил голос и наклонился к нему через стол. - Не могу я вас оставить. Концы с концами не сходятся. И о зарплате тоже напоминайте, я уже Людочке вдвое урезал. А вас уж держать не на что. Подписывайте и до свиданья.
   - Слушай, Саш, - не выдержал Андрей Алексеевич, - мы же с тобой одиннадцать лет в школе за одной партой сидели. Помнишь? Помнишь, как я от Витьки Косого тебя защитил, вместе с женой твоей будущей, а? Неужели... а ладно. Пусть будет на твоей совести. Но запомни, я такого не прощаю.
   Андрей с трудом поднялся и, опираясь на клюку, побрёл к двери. Уже на пороге его окликнули:
   - Подумать только, да мне нечего прощать! - Александр Григорьевич даже привстал, зацепив животом стол. - Лучше вспомни, кто тебя на работу взял, когда ты в кресло угодил. Обойдёшься. Будь благодарен, что пять лет за человека считали, место дали... но больше не рассчитывай. Сам разбирайся.
   Андрей хотел было ответить, но, стиснув зубы, только прошипел что-то матом. Тогда он ещё не знал, это его последнее достойное место работы. Нет, за год он устроится ещё не раз, однако итог будет одинаковым. Его будут рассчитывать с таким неумолимым видом, словно само собой разумеется. В третий раз он не выдержит и выскажет всё, что накопилось за пять лет унижения и косых взглядов.
   Но даже тогда, когда его, по сути, оставили не у дел, он не сдался, не спрятался за "депрессией" или каким-то там "кризисом". Собрал волю в кулак и снова попытался доказать окружающим, что нужен им, что ещё на что-то годен. Болезнь развивалась, здоровье таяло на глазах. Чем больше приходилось проводить времени в инвалидном кресле, тем яростнее становилась борьба за право называться человеком. И тем больше в него плевали, даже те, кто по закону обязан был помогать.
   Откуда-то издалека донёсся хрипловатый голос доктора. Он, видимо, осматривал Андрея и что-то записывал. По крайней мере, скрипел ручкой по планшету. Из всего, что удалось расслышать, понял: реанимация Семашко. Доктор долго сетовал кому-то рядом на загруженность смены, низкую зарплату и неурожай яблок в этом году. Потом показал на больного и произнёс: "Вот, вот господин Андрей Алексеевич Ладов. Ни родственники не навещают, ни друзья, понимаете. Совсем один. А ведь поддержка..."
   Ладов даже возмутился. У него было столько друзей, что этому докторишке даже не снилось. А ещё жена. Самая чудесная женщина в мире. Он прожил с ней десять лет, и, если её нет рядом, значит на то веские причины. Возможно, она слишком занята, или не знает, или пробки на дорогах... в четыре дня.
   Примерно семь лет назад, когда его сбила машина, прямо на пешеходном переходе, Андрей оказался в травматологии с переломанными ногами и раздробленным бедром. Тогда его Наташа примчалась через полчаса, как привезли, и не покидала ни на день. Она читала ему книги, шутила, рассказывала новости, вообще обо всём. Хотя нет, отлучалась. Когда узнала окончательный диагноз и мнение доктора, пришла сама не своя. Она долго плакала и, в конце концов, рассказала, никто не верит, что он сможет ходить. Андрей утешал её и просил только одного, быть рядом. А Наташа кивала и, сжимая его руку, твердила, что вместе они смогут, он обязательно поправится, встанет на ноги, как самый обычный человек. Что он никакой не инвалид, и даже если так, никогда его не оставит. Что они найдут самых лучших врачей, поедут в самые лучшие клиники и чёрт с ними с деньгами. Спустя неделю она исчезла, просто не пришла и всё. Довольно надолго, навсегда. Вместе с компенсацией, отсуженной у водителя легковушки. Тогда он остался один, один на один с болью. Когда выписали в инвалидном кресле, пришлось оставить старую работу, пришлось всё начинать с начала, практически с нуля. Пересиливая боль и усталость, Андрей каждый день боролся за то, чтобы ходить. Он перепробовал столько методик разработки суставов, столько лекарств, что и сам уже сбился со счёту. Но он встал, встал, как самый обычный человек. И в этом не было никого чуда, только остервенелая жажда жить как все, говорить как все, и не считаться изгоем. А Наташа, она осталась лишь воспоминанием, связанным со вторым штампом в паспорте, таким же неудачным, как первый. Он прожил с ней три года, до сих пор не знал, простил её или нет...
   Снова потолок, тот же самый. Андрей зажмурился от острой боли в груди. Казалось, внутренности обмотали колючей проволокой, и теперь, поскрипывая, она выдавливает боль из тела. Чувства понемногу возвращались. Он отчётливо слышал попискивание какого-то аппарата рядом. Окружающее перестало кружиться, тошнота прошла, и на мгновение Андрей подумал, что всё не так плохо. Он хотел позвать доктора и наконец узнать, что произошло. Но самоуверенность подвела его.
   - Покурим? - спросил сиплый голос, и справа показалась рука с сигаретой. - Не волнуйся, здесь можно.
   Это был отец. Андрей узнал бы его пропитой голос из тысячи. Ничего не ответил, лишь, молча, отстранил его руку и посмотрел на процессию, хоронили мать. Ей оставался месяц до шестидесятилетия, а ему, ему недавно стукнуло двадцать два, на носу был диплом. Стояло начало мая, погода слякотная, но солнце уже припекало. Оно единственное могло разогнать грустные мысли, хоть как-то осветить ту тоску, что закралась внутрь. Оно единственное могло заполнить пустоту души, которую выели черви бесконечной борьбы за счастье. Самое обыкновенное человеческое счастье.
   Людей собралось немного, от силы три десятка. Так, родственники, знакомые, соседи. Гроб несли от подъезда к грузовику. Андрей шёл позади и смотрел больше под ноги, чем вперёд. Ещё кто-то подходил, выражал соболезнования, но ему было плевать, только грустно кивал, мол, благодарен. Ему сейчас никого не хотелось видеть. Тем более с кем-то говорить. Все они, конечно, сочувствовали, пытались поддержать, но даже отдалённо не представляли, что творится у него в душе. А те, кто представляли, уже давно похлопали по плечу и отошли в сторону. На мгновение Андрей потерялся, запутался в клубке мыслей и чуть не влетел в гроб. Он остановился перед самым изголовьем и ещё раз пробежался взглядом по её бледному лицу. Даже сейчас она выглядела измождённой: глубокие морщины, впалые глаза, обвисшие щёки. Нет, для него, она всегда будет молодой и красивой, сколько бы лет не прошло. Она будет всем, что есть, точнее теперь, что было. Как раз в этот момент его и окликнул отец.
   В другой бы раз Андрей, не стесняясь, плюнул ему в лицо, или просто взял за шкирку и отвел прочь. Если мать дала ему всё, то эта тварь пыталась всё отобрать. Отец начал пить, когда Андрею исполнилось шестнадцать. Конец восьмидесятых. Его тогда уволили с работы, а новую он и не искал. Заливал горе водкой. И чем дольше, тем меньше был похож на человека. За полтора года вынес почти всё из квартиры, а мать от синяков даже слегла в больницу. Ещё его пьяные выходки, какие-то оборванные друзья, милиция, участковый и четырнадцать суток счастья, снова ругань на мать, снова водка и побои. Андрею не всегда удавалось угомонить отца, особенно, когда тот пил не один. Перед самым поступлением в Университет Андрей пришёл домой, взял нож и, подойдя к отцу, сказал, либо он убирается прочь и больше не появляется в их доме, либо Андрей его зарежет. И это возымело действие. Ни милиция, ни суды, ни закон, а чувство страха за свою никчёмную жизнь. Так и было.
   Когда отец ушёл, вся ноша содержания семьи легла на плечи Андрея. Мать зарабатывала крохи, даже на двух работах. Днём учился, ночью разгружал вагоны с сахарным песком, хлебом, да всем что подвернётся, и на посылках бегал, и посудомойкой работал в местной столовой. Всё было. Потом инфляция, девальвация, нищета и рэкет девяностых. Он старался оградить мать от лишней нервотрёпки, она и так с ним натерпелась. Получилось, как получилось, перед его защитой, она слегла с воспалением лёгких.
   Голос доктора вернул Андрея к реальности. Он снова что-то причитал про яблоки, зарплату и нехватку медикаментов. Только теперь не скрипел ручкой, а, кажется, настраивал пищащий аппарат. Андрей почувствовал лёгкий запах духов, едва уловимый - медсестра, она меняла капельницу. Он и не знал, сколько времени прошло, пожалуй, сутки. На минуту всё стихло, а потом хриплый голос произнёс:
   - Вот милочка, Андрей Алексеевич, ведь сердечко-то слабое, уже второй инфаркт. Нечего нагружать себя по пустякам. Еле успели. Хорошо, что на людях, так сказать. А был бы дома один? Всё, momento...
   - Это у него с сердцем врождённое? - спросила медсестра, доктор кивнул. - После второго и не живут. А видите, кровь с молоком. Так и не скажешь, что больной. Вояка, знать, по натуре. Ничего, справится.
   - Конечно, справится. Я ведь ему так просто уйти не дам. Нет, Андрей Алексеевич, слышите меня, нет, и не думайте даже. Мы с вами поборемся, поборемся и обязательно победим, всех победим. Вы у меня, дорогой, встанете и ещё внуками придёте хвастаться. В самом расцвете сил. Я за вас серьёзно взялся, не отвертитесь. Вы только не волнуйтесь и по мелочам не переживайте. Все болеют...
   - Слушайте, между делом, мне бы отпуск взять, у сестры свадьба, - медсестра наклонилась поправить подушку, и Андрей почувствовал вес её немалой груди, сисястая. - На пару деньков, до выходных.
   - Ну, скажете, это не ко мне. Я такие вопросы не решаю. Хотя, если сестра родная, то не могут не дать. Так и пишите бумагу. - Доктор похлопал Андрея по плечу и, причмокнув, добавил, - а вы отдыхайте. Раз до приступа отдыхать не хотели, то здесь придётся, милый мой. Прописываю, так сказать...
   Он ещё что-то говорил, но Андрей потерял нить разговора, слова спутались, скомкались, стёрлись...
   Они сидели на парапете на крыше высотки. Андрей и его первая любовь Катя Сорокина. Почему-то это было их излюбленным местом встреч. Пили чай с сушками. Иногда вместо того, чтобы макать сушку, она бросала её вниз и, улыбаясь, наблюдала, как та летит. Андрея это раздражало, нельзя вот так переводить продукты, тем более такой важности. Он каждый раз старался поймать её руку и каждый раз не получалось, зато получалось чуть не соскользнуть с парапета. Наконец она повернулась к нему:
   - А что это правда, у тебя с сердцем неважно? - она зажмурилась от яркого солнца. - Или как там?
   - Есть немного, - вздохнул он. - Но это ничего, с этим нормально живут. Просто нельзя себя нагружать.
   - Гм, зато в армию не возьмут. Мамка говорит, что сейчас армия уже совсем не та, что раньше. Говорит, очень многое изменилось, и ещё больше изменится. Не знаю. Брат у меня пошёл, и ничего, служит.
   - Я ещё и не думал над этим. Но, пожалуй, ты права, на медкомиссии узнаю. Ты сама куда после школы собираешься? Помнится, хотела врачом стать, - Андрей засмеялся, - будешь меня лечить забесплатно?
   - Ну, я подумаю. Врачом хорошо, они много получают. Хотя в Меде тоже семь лет учиться не хочется.
   - Да, есть проблема. А я на инженера пойду. Строители всегда нужны. У меня дед инженером был... - он замялся и посмотрел на заходящее солнце. - Слушай, скоро выпускной, бал, поздравления, все дела.
   - Не поняла, это что за грязные намёки, Ладов?! - бросила очередную сушку. - Учти, я так просто...
   Нет, это была не она, не Катя Сорокина, какая-то девчушка со двора. Точно. Они катались с горки на санках, и он случайно задел её краем своих санок, расцарапал руку. Кровищи было. Отец её схватил Андрея за воротник и куда-то поволок. Пока мать не подбежала и не остановила, Андрей набил снега полный рот, пальто разорвал, знатно пузом прочертил. Поругались, разошлись. Потом Андрей неделю лежал с воспалением. А мать с той семьёй год-полтора даже не здоровалась.
   Или не санки? У Толика, когда машина появилась, гуляли всем общажным этажом дня три. Толик, однокурсник, с Андреем вместе в комнате жил. Все, конечно, завидовали, мол, откуда да как. А потом, через месяц, какие-то подонки ему шины прокололи, все четыре колеса, и гадость какую-то на капоте нацарапали. Вот тогда была драка. Когда их вычислили и к стенке поставили. А что, они с Толиком никогда обид не спускали. Вызвонили всю эту кампанию, собрали друзей по потоку, взяли обрезки арматуры и прямо во дворах на Горького так отделали шутников, что, слава Богу, до уголовного дела не дошло. Тогда ещё извиняться заставили и ущерб возмещать. Не по закону, конечно, так, уболтали. Толик всю честную компанию до конца курса возил, с музыкой, с шиком, как полагается. Очень уж душевный парень, умел быть благодарен, на гитаре играл, залюбуешься, пил не в меру, а кто из студентов не любит усугубить. Правда, после того, как в армию забрали, Андрей его не видел. Говорят, в Чечне пропал.
   Тогда вообще было многое непонятно. Она само собой хотела детей, а Андрей сразу сказал: "Ну какие дети, сначала образование получи". Потом пришли мелкие обиды, недопонимание, ревность. Не было дня, чтоб не ругались. Он ещё работу менял как носки, нигде толком устроиться не мог. И его по всем параметрам и направления красный диплом никому толком не упёрся. Жили небогато, на хлеб хватало. Но ей всегда казалось мало, и в этом был виноват он один. Так всё и тянулось до развода.
   Андрей всегда думал, что успеет с детьми. Конечно, успеет. Нужно лишь немного оклематься, подлечиться и снова приниматься за себя. Реанимация его не удержит. Нужно просто немного отдохнуть. Чтобы ещё раз, хоть на мгновение, хоть на один вздох, но дольше. Это неправильно вот так долго валяться беспомощным, у него столько планов, у него столько сил. Он обязательно встанет, по-другому и быть не может. По-другому не получается, никак не сходится. Однако где-то в глубине души, в самом её тёмном уголке, притаилось чувство безграничного страха. И сейчас оно ползло по горлу вверх, обвивая его своими корявыми липкими пальцами. Оно сладко твердило всякую ересь и старалось столкнуть в пропасть. И когда Андрей на мгновение опустил взгляд, его сердце сжалось так сильно, что, казалось, брызнет кровью и эта кровь выступит на груди алым пятном. Липкие пальцы давили его, словно мясорубка, в фарш, и боль осталась единственным, о чём можно было думать.
   Андрей разобрал сквозь туман крики, топот ног и строгий голос того самого доктора. Все почему-то суетились. В глаза ударил яркий свет, и Андрей почувствовал, как холодеют пальцы. Потом вовсе потерял своё тело и мог лишь смутно догадываться, где он и что происходит вокруг. В голову сами собой лезли слова детской песенки про пластилиновую ворону. Она, забравшись на дерево, собралась то ли позавтракать, толи пообедать, а может поужинать. Он подхватил ритм и начал напевать сам себе...