про молоко

            Сегодня ночью я проснулась и поняла, что мне нужно писать.

            Слишком много цветов завяло прошлой весной, и свернул за холмы синий змей поезда. Расстояния не увеличились. Это было ошибкой так думать. Они уменьшились, сократились, стерлись. Растворились как капли летнего дождя на асфальте. И эта безысходность одиночества всего лишь дымка, обман. Флер подернувший мое бледное небо. И наверно я могла бы писать только о потребности в тебе, но боюсь, что больше мне вообще никто не нужен. Я уже доделала свои безумные планы. Я подменила тебя. Теперь мой дом из пластика, из деревянной коробочки, из чужих поцелуев.

            И все же мне безумно не хватает снов твоих аксамитовых поцелуев на ступеньках моего позвоночника…

***

         Теперь все закончилось. Для меня и тебя.

Сегодня солнце встанет и улыбнется этому умытому миру. Умытому кровью, виски и твоей спермой. Красиво, правда?

Красный, черный и белый… это же наши любимые цвета, помнишь?

Закат, ночь, рассвет… все время что мы были вдвоем. Ты это нарисовал. Я это написала. Но теперь все закончилось.

Рубины, агаты и бриллиант посередине. Ты это нарисовал. Они смастерили. А я хвасталась в парикмахерской и на званых вечерах своим драгоценным. Да, милый, драгоценным мужем.

Вино, черная икра на белых тостах. Боже, да ведь именно таким завтраком началась наша совместная жизнь! Ты принес мне его рано утром. А я была такая сонная, ведь мы всю ночь не спали. И я была просто голодна. А ты просто принес мне поесть. Красное вино, черная икра, белые хлебные тосты.

А еще я вспоминаю саму свадьбу. До тошноты банальную. Красная дорожка, мое белое платье, твой черный костюм. «Согласны ли вы…». «Да *черт возьми!*». Но если честно то я до вчерашнего дня колебалась, что лучше сказать. А вчера вот наконец то решила. «Нет». Хотя возможно ответ прост: мне нравится, как звучит это слово… а может…

Потому что мне не нравится…красное пятно на моей скуле, с чернеющими на нем внутренними потеками. И это на моей хлопковой коже. На моей шелковой бледной коже!

И опять повтори. Красный, черный, белый…

Есть вещи, которым иногда даже нужно преследовать нас. А есть те, которые следует забыть. Но именно с ними это не получается. А ведь вроде так это просто. Ключи же ты часто забывал. На тумбочке, на кухонном столе, даже в холодильнике однажды (до сих пор не могу понять, как ты умудрился там-то их оставить?). Но с ключами наверное проще. Ведь вряд ли хоть одна из тех серебряных железяк смогла бы открыть этот ящик Пандоры, который мы с тобой так беспощадно взломали…

***

— Итак, продолжая занятия дайвингом, она наткнулась на клад. Да только дайвер она начинающий. И сама полезла все рассматривать. И наткнулась на кинжал. Такой красивый. Золотой с разными драгоценными камнями. В общем, засмотрелась слишком долго на него. И не заметила, как в баллоне закончился кислород. Сначала ей показалось, что сзади кто-то подобрался и хотел отобрать ее клад и что вроде бы этот некто начал ее душить. Она пыталась драться. И в своей бесполезной борьбе с водой она наткнулась на свою находку. До сих пор неясно то ли она от нехватки кислорода умерла, то ли кровью истекла…

Джина отпила из своего бокала и, как бы в подтверждение своим словам, утвердительно покачала головой. Ее глаза были широко распахнуты и словно доверчиво открывали всю ее душу навстречу чужим взглядам. Ей было двадцать семь. Она была замужем. У нее не было детей. А иногда она просто исчезала. Иногда исчезала в запоях, а иногда в других городах. И ей всегда верили.

Однажды она рассказала, как говорила в магазине с самим Майклом Джексоном. И все опять ей поверили. И дело не в том, что наверняка Джексон сам по магазинам не ходил, а в том, что выходило по ее словам это случилось уже после его смерти. Никто не заметил этой не состыковки. И она опять была в центре внимания.

Зачем она так делала? Порой сама не понимала. А возможно ей просто нравилось всех удивлять. Ведь удивление делает нас такими беззащитными, похожими на детей. Может быть, этим она компенсировала свои перевязанные в юности маточные трубы. А может просто любила питаться чужими оголенными до предела эмоциями.

Но дело было не в ее чудесном таланте рассказывать правдоподобные сказки. Дело было в ее охренительно длинных ногах и ласково-послушных каштановых локонах.

Все мечтали о ней. Иногда она даже снилась благопристойным матерям троих детей, ни разу не изменившим своему мужу. Снилась в грязных позах, но при этом, не теряя той детской одухотворенности ее словно всегда плачущих глаз. И на утро в тех семьях были ссоры. Ведь для светской дамы порно — вещь вовсе не допустимая, даже если это ее личный сон. Отсюда головные боли и недовольство на неделю вперед. А на следующий вечер Джину все равно нужно приглашать – иначе все знакомы и соседи сочтут их невоспитанными.

Девушка же жила просто. Сны ей практически не снились. А если и бывало, то только цветные воздушные змеи в зеленом небе и поля марихуаны.

Джина любила просыпаться на плече у мужа. Правда это бывало редко. Он обычно спал очень беспокойно и мог уйти посреди ночи в бар или в свою студию или еще куда-нибудь. Иногда она его ненавидела. Просто просыпалась и смотрела, как Луна умывает его своим мертвым светом. И она представляла себе, что действительно она спит в одной постели с трупом.

***

Застывшие пятна краски. Поломанная пластинка. Леннон, черт возьми! Порванный сборник моррисоновских текстов на кушетке. И струны…

Ему казалось, что он даже сейчас слышит, как они визжат от ужаса, когда она прикасается к грифу своими наманикюренными пальчиками. Но что делать..? Даже уши болят представить и услышать их беззвучные мучения. Нет. Только, стена – крак! Дзынь! Дзынь! Стена – крак! Дзынь!

Сжимая от обиды зубы до боли, он просто закидывал все эти обломки в мусорный пакет, а потом достал швабру и стал настойчиво оттирать масло и акварель от паркета. К полудню студия выглядела как всегда светлой и чистой. Прибежище ангельских мыслей. Так она всегда говорила. Его помыслы по ее мнению всегда были лучше чем ее собственные. И она чувствовала себя ущербной.

Он прощал ее исчезновения. И перестал бояться венерических заболеваний. Он научился терпению. Вообще то он научился этому уже давно. Незадолго, перед тем как они встретились.

Иногда он думал, а не проще ли было бы забыть про нее и их любовь? Не возвращаться в тот злополучный вечер? Забыть и встретить другую. Чтоб ждала, растила его детей и никогда, никогда! не потрошила его студию. Но потом он думал, а ни сделало бы это его уязвимым, ни закинуло ли бы его обратно в его грязь, ни делал ли бы он сам боль и дарил ее самым близким…

И все-таки не было никого ближе чем она. Нет еще в его жизни…да и ни у кого не было и не будет…такой гребанной стервы-алкоголички, ради которой можно даже другого человека убить, несмотря на свое очищение...

Его передернуло от такой мысли. Смерть – это единственное чего он боится наравне со страхом потерять Джину. И где то в глубине подсознания он боялся, что его самые страшные страхи решат его уничтожить одновременно…

***

— Я промокла…

Этот взгляд. Эта не к месту сказанная фраза. Все здесь, что бы любить его, а она просто промокла. И не хочет его автограф. А он просто захотел ее. В ту же минуту и прямо там. Захотел ее животной страстью и ничего большего. А она все что угодно была готова отдать за сухое полотенце и фен.

В тот вечер простыни в его номере окрасились багряными пятнами. И его это не беспокоило. Он просто смотрел как она наблюдала красный закат. А ночь была черна, без единой звезды. А она все равно иногда вбегала на балкон в надежде словить хоть одну. И белое утро пришло что бы рассеять ее тоску по свету. Да и тот, последний, она отдала ему…

До вечера сидела в его номере, пила шампанское и раскладывала пасьянсы, а потом оделась и ушла. Он догнал ее. Получил пощечину. За что – никто из них не мог впоследствии этого сказать. Он ушел. А потом вернулся. Не знал, где она живет, и просто вернулся к тому перекрестку, где они расстались. Она рыдала под светофором. Так жалобно и громко, что у него не нашлось больше слов как: «Уедем?»

Так и началось самое захватывающее путешествие в его жизни. Оно было даже круче чем туры по экзотическим странам! Круче чем грибы, кактусы и ЛСД! Круче, чем все, что он только не пробовал в этой жизни!

***

— Мы оба устали.

— Смирись. Уезжай. Вернись хоть через год. Но…

— Мы оба устали.

— Я люблю, когда ты смеешься.

— Разве что накорми меня экстази.

— Я люблю, твои пальцы… губы… плечи… глаза… твой мандариновый торт…запах твоих духов…

— Ударь.

— Что?

— Сюда.

— Я…

— Любишь? Вот и ударь!

А он уже не мог ничего придумать лучше. Послышался звонкий удар. Она пошатнулась. А потом, как ни в чем не бывало, взяла ноутбук и села в кресло. Пальчики забегали по клавиатуре.

— Иди сюда.

Он не мог понять почему, но это был лучший секс в его жизни. А потом она просто ходила по дивану попивая виски из стакана. Будто ничего не было. Этих ее страшных слов, этого его глупого удара, этого сумасшедшего секса. Она просто пила и думала. Иногда ему даже казалось, что он слышит, как она думает.

— У нас нет шоколадной пасты!

Он обшарил всю кухню – шоколада действительно больше не осталось. Тогда он просто оделся и ушел в магазин. Было четыре часа утра. А она даже ничего не сказала ему вслед.

Провела пальцем по белым пятнам на обивке дивана, отпила еще немного темной дерзкой жидкости. Пальцы забегали по клавиатуре. А потом резко становились. Она взяла со стола нож.

Когда то он жаловался ей, что многие талантливые люди умерли в двадцать семь лет. А она не была такой. Единственное что могла – это любить его. И то изредка. Она изменяла. Она пила. Она не была способна дать ему его ангельских детей. Хотя это бы получились нефилимы…

***

Один росчерк стального пера по пергаменту ее кожи. И он умер.

Когда-нибудь будем другие мы. И тогда мы обязательно встретимся, и все будет хорошо.

Твой ангел.