52
499
Тип публикации: Совет

 

В соавторстве с Wat Ahantowet

 

Место собрания Дима нашёл довольно легко. Оно проходило в здании бывшей трапезной, которую нынешний арендатор переделал в хаб для нетворкинга. Несмотря на  концептуально новый, в попугайские цвета разукрашенный фасад заведения, у входа посетителей встречала всё та же Анна Матвеевна, что ранее служила вахтёром в капищенской столовке. И так же, как когда-то, прицепилась к Дмитрию по поводу его непокрытой головы и обнажённых колен.

- Баба Аня, - Диме пришлось изогнуться гуттаперчевым мальчиком в попытке одной ладошкой прикрыть модные рвани афгани, а другую запрокинуть на голову вместо ермолки, - а где тут собираются анонимные гуманисты?

- Между анонимными гедонистами и анонимными онанистами, вторая дверь, - старушка смерила парня презрительным взглядом, - другой бы спрашивать постеснялся, а не то, что проходить. Был храм, а теперь стыд и срам…

 

В кабинете тусовались с десяток молодых людей, улыбчивый администратор раскладывал скромный фингер-фуд, разливал напитки.

- Что ж, опоздунов не ждём, начинаем в таком составе, - кивнул он гостям на винтажные лавки, закончив свой нехитрый кейтеринг, - прошу всех желающих представиться и поведать свои истории: собственно, что вас сюда привело.

- Сова, - чуть слышно промямлил коренастый парень по имени Андрей.

- Со.. что?

- Ва.

- Ва?

- Ва. Точнее, совёнок. И набор цветных перьев к нему. И клеточка из ротанга. Ну, знаете, на птичьем рынке, пока его не закрыли, в каждой лавочке такое продавалось. Невеста купила комплект, чтобы ко дню влюблённых птицу разукрасить. Я крылышко немного ощипал, вначале пробовал цветные перья вставлять ровно в те лунки, которые от родных пёрышек остались. Но как бы аккуратно ни старался, сосудик всё же где-то лопнул, кровью крыло залило. Подруга занервничала, мол, не ссы, давай резче. Я впопыхах стал просто сквозь кожу перья совать. А совёнок дёргался от каждого укола. Но молча терпел, только слёзы у него текли большие, вязкие, как капельки смолы…

Комната погрузилась в сочувственное сопение.

- В итоге, пожалел я птаху, - вздохнул Андрей, - в ахроматическом виде оставил.

Комната выдохнула с облегчением.

- Но девушку потерял. Мол, что за мужик, нюни распустил, а если человека четвертовать ради неё придётся… Видимо, девушки к боли более терпимые. 

Вот видите, и здесь, на собрании, нет ни одной.

 

- Да брось, бро, - пробасил брутальный Петро, - дамы добры, аки в паводь бобры. Я своей бабе бездомных зверушек таскаю - она всех ласкает, и лечит, и терпит. Вот дети – те сущие черти!

- А добрые дети? – прищурился главный на Петю.

- А «добрые дети», не хочется злого сейчас за столом, то вовсе не слово, а оксюморон.

- Скажите, пожалуйста!

- Откуда все перья у шалости, вредности, зависти, ссор, сладкоежества? Из лунок невежества!  Кто нынче рогаткой кукушек в лесу перебил? Один малолетний дебил! Я хлопца поймал. Не бил, но рогатку сломал. Её подцепил на суку.

- Зачем же?

А вместо «ку-ку». Вот крикнешь, бывает:

- Рогатка, рогатка, а сколько мне жить-то осталось-то, га?

- Рога, - отвечает, - рога…

 

- Так это ты в лесу горланишь и мою дичь распугиваешь? – сжав кулаки, вскочил со своего места рыжебородый здоровяк.

 - Гляди ж! Какую дичь? У нас в глуши да ни одной живой души. Одни тельца кукушечные, да чучела игрушечные. Ты кто вообще, не вижу я? – наехал Пётр на рыжего.

 - Я Сёма. Я охотник. И я - гуманист.

 - Это как? – удивился ведущий.

 - Охота – моя страсть, - пояснил Семён, - но и зверушек люблю. Ни одному курёнку сроду шеи не свернул. Мой товарищ Юра, он, кстати, тоже сегодня здесь, игрушки из паутины плетёт, я у него их покупаю да в лесу раскладываю.

 - Вот как они весь лес заполонили! А я смотрю: жирафы ли, слоны ли на нашей проживают территории, а ближе подошёл – то бутафории! – никак не унимался Петро, пока остальные на него не зашикали.

 - Да, это были мои трофеи! – не без гордости заявил Сёма. – Зато у меня в одном лесу и джунгли, и саванна, и тундра.

 - Ты, мужик, по ходу, группой ошибся, – встрял Парфик, студент с кавказским акцентом, – тебе надо в общество анонимных баянистов. Есть же такое?

Комната задрожала от группового смеха.

 - Хм. На цокольном этаже есть нечто подобное, – призадумался учитель.

 - Сами вы баянисты, – обиделся Сёма, – хоть кто-нибудь из вас приносил жене мамонта? А сынишке – тираннозавра?

 - Бычка соломенного! – продолжал фейерить Парфик под хохот аудитории.

 

 - А я бы сходил на твою фейковую охоту, – перебил студента необычайно красивый парень по имени Фадей. Красавчик поднялся, подошёл к зардевшемуся Сёме и пожал тому руку, - и я тоже против убийства животных, даже ради еды.

 - А что в такой компании задротов забыл мистер Вселенная? – выдал Парфик бородатую шутку, но комната вновь содрогнулась от веселья.

 Фадей грустно вздохнул и ответил:

 - Я встретил замечательную девушку. Мы понравились друг другу. Теперь она настаивает на развитии отношений, а я так не могу. Уже перебрал все отговорки.

 - Ты что, из этих? – хмыкнул Петя.

 - И правильно, ну нафиг баб, - поёжился Андрей, - а то подарит потом утконоса с набором клювов...

 - Нет, не из этих, - возразил Фадей и, выдержав паузу, вцепился пальцами себе в лицо.

Комната ахнула.

Ловкими движениями мима парень стянул с лица воображаемую маску и театрально бросил её себе под ноги.

Присутствующие нестройным хором выругались. Кто-то подавил рвотный спазм. Кто-то присвистнул. Один лишь учитель не увидел изменений в лице юноши.

 - Я не хочу причинять боль возлюбленной своим безобразием, – пояснил Фадей, утирая рукавом «настоящее» лицо.

 - А как же «мужчина должен быть чуть симпатичнее обезьяны»? – встрял среднепривлекательный психолог Иван.

 - Да с таким, – кивнул Парфик на Фадея, - даже обезьяна на ложе не ляжет…

Присутствующие вновь захохотали.

 - Друзья, толерантнее, пожалуйста! – ведущий поднял руку в примиряющем жесте.

Фадей, шмыгнув носом, натянул «маску» и тихо опустился на свой стул.

Все, кроме админа, облегчённо выдохнули.

 

-  Чтоб  огромные холстины

Повывешивать на гвоздь,     

Мало бочки паутины,

Нужен паутиновоз! – неожиданно, нежным тенором, затянул куплет полный парень по имени Ося.

- Что это было? – уточнил ведущий.

- Частушка.

- Вы артист?

- Теперь да. Работал эйчаром в арт-клубе, пока меня оттуда не уволили.

- За что?

- За отзывчивость. Не мог отказать ни одному соискателю. Они же все такие старательные! И Фадея устроил с его непонятными пантомимами, и Парфика с глупыми гэгами, и Диму с незатейливыми фокусами, и Юру с мастер-классом паутинного макраме, и себя с несмешными стенд-ап монологами. Вот, к примеру, из последнего:

«Все же выбирали отель для летнего отдыха?

Помните, да, что в юности мы непременно желаем быть на первой линии? Чтобы окна панорамные, чтобы вид на море. Поаплодируйте, кто так выбирал!

В зрелости главное, чтобы кровать была поудобнее и еда посытнее, согласны? Все же так после сорока хотят?

А вот в старости начинают иметь значение мелкие детали, создающие уют номера: большой, неказистый жираф из паутины на гвозде или плачущий попугайчик в ротанговой клетке…»

Комната тряслась от смеха. Ведущий тоже чуть улыбнулся, одними губами, сохранив при этом, грусть во взгляде.

 

- А я знаю, почему тебя выгнали, - вновь не удержался от шутки Парфик, - у тебя живот в кабинет худрука не входил.

- Да уж, живот толстоватт, - театрально изрёк Ося, оценивая реакцию публики на свою блестящую несмешную шутку.

Комнатка утонула в аплодисментах.

 

- Почему вам, армянам и евреям, так в западло руками трудиться? - воздел свои мозолистые ладони худощавый  Филипп. – Вам бы только публику или развлекать, или просвещать!

- А вы работаете руками? – заинтересовался ведущий.

- Я - потомственный киллер, - выпалил Филипп.

В комнате повисло молчание.

- Отец, дед, прадед, даже прабабка, - продолжил Фил, – все орудовали ножами. Выбора у меня не было.

 - Выбор есть всегда! – возмутился Сёма, но тут же примолк.

 - И что, ты отпускаешь своих клиентов? Скрываешь их от заказчиков? Или кто-то другой их за тебя убивает? – предположил мудрый Иван.

 - Их убивает тётя Мотя, – ответил Филипп и покраснел.

 - Твоя родная тётка? – присвистнул Парфик.

 - Нет, просто считалочка такая:

«У тёти Моти четыре сына, четыре сына у тёти Моти, они не ели, они не пили, а только делали вот так!» - говорю я, тыкая пальцем в жертв по очереди. На ком палец остановится, того хватаю. С кого кожу снимаю, кого режу, кого варю.

- Людей? – похолодел админ.

- Бог с вами. Бобы, латук, нут, огурцы... Я - повар, с детства. У нас династия работников ножа и чана. Но овощи же тоже живые, - Филипп опустил голову и беззвучно заплакал.

 

- Может, кто-то ещё хочет высказаться? – предложил ведущий. Взгляд его остановился на неприметном хмуром мужчине. Тот нахмурился ещё сильнее, нехотя поднялся и представился:

 - Яша. И я вижу, что только я один здесь способен жалеть по-настоящему. Жалеть – не значит оберегать и лелеять. Жалеть – это устраивать испытания, чтобы тот, кого ты любишь, стал крепче и сильнее! Мои подданные это хорошо прочувствовали на своих шкурах. И те единицы, что выдержали, стали настоящими идолами для людей! Но глупому большинству толерантность подавай, демократию. Им бы ничего не делать, чтобы только жрачка была и путешествия в тёплые края. Я им говорю: «А как же предназначение? А как насчёт того, чтобы оставить после себя хоть какую-то память?» Но они не слушали. Как настали холода, раскричались, разбежались, разлетелись кто куда…

- Вы были правителем? – поинтересовался ведущий.

- Да, директором птичьего рынка.

 

 

- Что ж, спасибо вам за эти чудные истории, мои двенадцать разнеженных мужчин! - ведущий с любовью обвёл взглядом аудиторию.

-  Какой-то детский сад из каждого попёр, - взглянув на небеса, сказал ворчливый Пётр.

- Источник всех грехов, - учитель с укором посмотрел на Петю, - это страх, а не внутренний ребёнок.

Страх нищеты приводит к зависти, алчности и воровству.

Страх наказания – к обману и убийству.

Страх одиночества – к унынию и блуду.

Мелкие тревоги – к обжорству.

Но вы то уж точно не трусы, и потому не грешны. Публично озвучить свои слабости – смелый шаг.

- Смелым рай и в шалом шем, - продемонстрировал эрудицию начитанный летописец Матвей, - смелым Бог хомо хаит…

- На Бога на пейсах осанне шлошам, - парировал админ, - Господь не всегда топит за храбрых.

Затем он помолчал и с грустью добавил:

- Мне вот тоже вскоре предстоит быть смелым. Меня уже пригласили на допрос по поводу нашего кружка.

- Так может, не надо туда ходить, – поёжился осторожный Иван, - ведь пригласили, а не вызвали? 

- Надо сходить, - ведущий подмигнул застенчивому Юре, щёки которого вдруг покраснели, - не то сами придут. Один из вас продал меня за серебро.

- За серебро?! - вскочил всклокоченный Петро.

- Меня прикрепят к кресту, - тихий голос учителя пригвоздил Пётра к скамейке, - у них это называется «распять».

Публика тревожно замолчала.

- А вам потом нужно будет меня оттуда спять, - продолжил наставник.

- Но, учитель! – воскликнул Фадей.

- Я не умру, - успокоил коуч, раздавая каждому из курсантов какие-то деревянные фигурки, - но и живым не буду: буду спятым, или, если угодно, спячим. Вам же нужно будет развивать наш союз эм.. спячения. И назваться вы, мои адепты, будете ну, к примеру, «спячившими».

Обалдевшая аудитория впала в ступор.

- Продвигать нашу тему будет адски нелегко, - взгляд админа спрятался от пытливых глаз курсантов, - иногда стереотипы толпы можно сломать лишь ценою собственных мучений. Но, не щадя себя, мы должны доказать всей планете, что быть тёплым – это кульно, быть скромным – стильно, быть ровным – круто, и быть послушным – дерзко!

- В смысле «не щадя себя», - не выдержал Дима, - что за жесть? Я сюда пришёл не революции устраивать, а всего лишь совета спросить! Во время сеансов моей магии иногда исчезают кролики в шляпах и голуби в ящиках. А я к ним привязываюсь, всех по именам знаю, и каждый раз тяжело их исчезновения переживаю. Это же не нормально?

 

*             *             *             *             *

 

- Пап, тебе не кажется, что все они странненькие?  - спросил учитель, оставшись в комнате один.

- Мир гораздо сложнее, чем кажется, - прозвучал голос в голове, - самые здоровые люди как раз те, у которых инстинкт выживания, инстинкт размножения, злой сарказм и ничего лишнего. А добродетель, милосердие, жалость – психические отклонения. Твои добряки – они святые. Им ведь такое предстоит…

Андрея после пыток распнут, как и тебя, живого на кресте, только крест тот будет косым, Андреевским, чтобы мышцам больнее было.

С Варфоломея, Парфика этого, шутника, армянский царь прикажет шкуру содрать. Он ещё живым будет, когда его челюсти освободят от кожного покрова. И вспомнит пантомимы Фадея, вот только уже не пошутит.

Фадея же привяжут к колеснице и поволокут лошадьми. Лицо его при этом сотрется до пустых глазниц. По дороге он и умрёт.

Семёна подвесят, как игрушку, вверх ногами, и распилят двуручной пилой. Он примет смерть лишь тогда, когда пила дойдёт до грудной клетки, до этого будет испытывать муки.

Филиппа сварят заживо. Он будет умолять друзей подать ему нож, чтобы облегчить себе страдания, но никто не рискнёт подойти к котлу.

Петра проткнут стальными иглами. Его жену оставят с тиграми, и затворят за нею дверцу. Петро из них погибнет третьим, и он, в агонии, заметит: с жены сползает кожура, а вместе с нею - сын Петра, что будет у неё под сердцем.

Якова привяжут к скале. Долгие дни стервятники будут отрывать от него, живого, кусок за куском.

Ивана испишут кинжалом, как лист папируса. Матвея замуруют пудовыми камнями.

Иосифу в горло зальют свинец. Он будет мысленно петь, чтобы унять боль, и чтобы только не сломаться, не отречься от тебя. Никто из них не отречётся от тебя…

 

- Они блаженные, - напомнил учитель, - им будет легче пытки перенести. А мне, адекватному, каково? Пап, быть может, пронесёшь ты чашу сию мимо меня, мимо них, мимо всех нас?

- Ты лучше помолись о стойкости своей, - ответил глас, - и стойкости того, кто может сорвать всю операцию. Вот если Дидим этот, Фома по-нашему, не уверует в тебя сейчас, и если не научит в дальнейшем остальных своим фокусам: жертвенники зеркальным бликом поджигать, краситель в воду подсыпать, плацебо хворым назначать, стеклянные плиты под воду прятать, то отвернёт благое дело…

 

*             *             *             *             *

 

Дмитрий покидал собрание в недоумении. Для чего этому симпатичному ведущему нужны такие самопожертвования? И за что он сам должен принимать мучения? Дима был уверен, что наказать можно за проступок. А если человек ничего злого не сделал – за что же его пытать?

Юноша разжал кулак и осмотрел фигурку. Маленький человечек на кресте растерянно разводил руки в стороны:

- Кто виноват?

- Не знаю.

- Что делать?

- Не ведаю. Терпи. И молись.

«Терпилой не буду», - в негодовании, Дима отбросил фигурку.

- А ну-ка, додик, быстро поднял! - зоркий глаз Анны Матвеевны не пропустил хулиганства.

Дмитрия обуяла злость. Он живо представил, как разобьёт сейчас нос ненавистной ворчливой старушке. И как она потом будет драить пол своей зловонной тряпкой от своей же кровавой юшки. Юноша поднял фигурку, сжал её для крепости и занёс кулак для удара. Но вдруг почувствовал себя слабым, и вдруг доверился этой слабости.

- Извините, - будто бы со стороны, он услышал свой баритон, неожиданно ставший чужим баритоном: голосом не мальчика, но мужчины, - я больше так не буду. 

Раздавленная неожиданным непротивлением, вахтёр медленно осела на пол.

 

Дата публикации: 14 мая 2021 в 13:05