Как снимается кино

Владимир Гуга

Как снимается кино.

Я околачивал груши лет до двадцати семи. После окончания училища, дед устроил меня на непыльную копеечную работенку, отнимающую всего два дня в неделю. Так у меня появилась пропасть свободного времени. Иногда, я просто не знал, куда его деть и занимался полнейшей чепухой. Я брался учить английский – и бросал. Начинал готовиться в институт, но быстро терял интерес к наукам. Пытался стать виртуозным бас-гитаристом, продвинутым программистом, даже портным. И все – вхолостую. Зато теперь, у меня катастрофический, как говорят шишки, «цейтнот времени», и целый шквал продуктивных идей. Почему-то именно сейчас, когда отметка на моем спидометре начинает уверено двигаться по отрезку 35-40, ощущение собственного могучего творческого потенциала, стало мучить меня, как сексуальная энергетика пубертата. Почему это не случилось раньше? Пожалуй, в этом вопросе скрывается такой щемящий драматизм, что лучше не пытаться искать ответ на него.

И вот, я сижу в офисе от зари до зари, облучаюсь монитором и отращиваю брюшко. У меня уже болит поясница. Неврологиня, брезгливая тетка, воспринявшая меня как докучливую муху, дала направление на рентген. Теперь я боюсь, как бы не пришлось делать пункцию спино-мозговой жидкости. Будучи трусом, я думаю, что скорее сдохну, чем дам себе засунуть длинную иголку между позвонками. Самое неприятно, что перед рентгеном два дня нельзя употреблять спиртные напитки.

Каждый день с десяти утра до семи вечера я сочиняю тексты в толстую газетищу рекламных объявлений. Мне приходится воспевать унитазы и противозачаточные средства. Иногда требуется сочинять слоганы, типа «Пылесосы Cezar – никаких шансов для пыли» или «Из всех магазинов выбираю я – торговую сеть «Лилия» 

За такие, объявление клиент платит гораздо больше. Только не мне, разумеется, а боссу. Я-то на фиксированном окладе сижу. 

Так мы, два перезревших бугра, целыми дня выполняем не совсем, мягко говоря, мужскую работу. Я, да Брыгин, осоловевший земляк с гашенными глазами соскочившего наркомана. 

В этом смысле меня успокаивает лишь, что ведение бухгалтерских книг или, какой-нибудь мониторинг рынка сбыта ‑ еще более немужские занятия, чем наше. Я считаю, что копирайтер, в общечеловеческой, неистребимой шкале ценностей, начинающейся прилизанным маркетологом с лебезьяжьей улыбочкой и заканчивающейся суровым военным хирургом, стоит где-то посередке. Все-таки я чего-то создаю сам.

Зачем я здесь? Зачем занимаюсь глупостями и мучаюсь (ужасно осознавать!) медленным движением времени. Ведь это – сущее безумие, при столь устрашающей краткосрочности жизни умолять стрелки круглых казенных часов тикать побыстрее. Ерзать на стуле, нетерпеливо ожидая, когда наконец, унесутся в прошлое девять часов жизни, и уровень песка в верхней половике стеклянного перевертыша уменьшиться еще больше.

На самом деле, все очень просто. Я потому здесь торчу, что слишком активно разбрасывал камни в молодости, а ныне не улыбаюсь, когда не хочется. То есть, почти совсем не улыбаюсь. Кроме того, я частенько выпиваю с моим лучшим другом, хорошо понимающим меня. Мы с ним почти ежедневно зашибаем после работы и ведем неспешные беседы о том, о сём. Нам делить нечего. Я знаю о нем, а он обо мне ‑ всё. Конечно, не надо пояснять, что мой лучший друг – это я сам.

Некоторые идиоты ходят на работу с искренним удовольствием. Те, кто немного дружен с головой и сердцем, напускают на себя, как дешевый одеколон из пульверизатора, притворный позитив. Я же терпеть не могу свою работу, и притворяться не собираюсь. Как только меня держат? Наверно ценят мою способность писать неплохие тексты. Способность, которую я мог потратить на сочинение стихов.

А работаю я только из-за того, что мне необходимо кормить семью. И на все эти сказки про успех мне наплевать. Какой может быть «успех», если ты, заработав на коттедж, превратился в жирную оплывшую свинью с потухшим взором? Какой может быть успех, если ты «опоздал на жизнь», как говáривал паровозик из Ромашково. 

Правда, у меня, почитай, тоже все в прошлом. Впереди – никаких шансов. Так я никуда и не лезу. Довольствуюсь, чем есть. Иллюзии (куда же без них?) строю. Но не такие смешные и раздражающе наивные, как мой коллега Гена, фото-дизайнер.

Ему, между прочим, уже сорок пять. Он старше меня на чирик. Но порой в его голове, не то, что царя, даже маленького такого князюшки не бывает! Когда Гена не пьет, то становится добрым обывателем, внимательным отцом, увлеченным автомобилистом, домашним работником за непреступной каменной стеной жены, продвинутой бизнес-вумен. Но стоит ему уйти в запой, как его оболочку вселяется мятежной буйство.

В офисе Гена сидит в маленьком загончике, скрытый от нежелательных глаз и заполняет макет газеты картинками. Иногда я захожу в его епархию за полезным советом по фотосъемке. Гена неплохо щелкает. Он всегда охотно объясняет мне, тупице, тонкости отстройки выдержки и диафрагмы. 

Обычный мужик среднего возраста, давно переставший хватать звезды с неба и спокойно приближающийся к старости. Но это только на первый взгляд. Ведь, если приглядеться повнимательней…

Только приглядеться повнимательней к нему можно лишь хорошенько с ним же нализавшись. Мне эта возможность представилась некоторое время назад, в тот незабываемый день, когда Гена вернулся со съемок одного государственного мероприятия. Ему тем утром следовало бы срулить домой, воспользовавшись законным отгулом, но он зачем-то задержался в своем загончике. Наверно, просто, не хотел возвращаться в надоевшие стены.

Пробездельничав до обеда, он, успев где-то хорошенько «поддать», отправился со мной совершить моцион по прилегающим к офису окраинам. Захотел проветриться. По пути мы в один присест хлопнули четвертинку дагестанского коньяка «Арбатский».

‑ Венский бал… ‑ задумчиво рассказывал Гена, ‑ представь себе огромный зал с высокими беломраморными колонами, блестящий дубовый паркет… Французское шампанское рекой. Камерный струнный оркестр, маэстро в белом парике с буклями… Молодежная элита… Плюс мэры, сэры, пэры, херы… И туча фотожурналистов. Все так цивильно. Что не девушка, то Наташа Ростова или Наталья Гончарова. Что не юноша, то – Дантес или Онегин. И вот ближе к рассвету, парни в порванных фраках пробираются на коленях к выходу, а девушки в кружевных, помятых платьях мычат что-то невообразимое, покачиваясь.

‑ Не может быть! – искренне удивился я, ‑  это же  кремлевская церемония!

‑ Ну, я тебе говорю! – Гена провел ногтем большого пальца по горлу, ‑ отвечаю!

Несмотря на свой серьезный возраст, Гена сохранил моложавость. Правда, несколько алкогольную. Многие умеренно и неумеренно пьющие люди, как-то, не то чтобы не стареют, а просто забывают вовремя сменить кожу и скальп, не говоря уже о потертых джинсах, грубых свитерах и нелепых бейсболках. Они остаются юношами до тех пор, пока их невидимая сила не вышибает прямиком в старость, минуя положенные зрелые годы. Гена, видимо, таков.

При этом, когда он «откушамши», глаза его затягивает красная, мутная пелена, какую мне приходилось видеть лишь у людей потоптавших землю.

‑ Ген, ‑ спрашиваю я, пользуясь моментом, ‑ а зачем в темноте фотографировать дальний объект со вспышкой? Вот, скажем, перед тобой на расстоянии двух сотен метров зáмок, так? А вокруг  темнота. Зачем вспышку-то использовать? Она же все равно до замка не добьет?

Гена остановился, схватил меня за руку, будто собрался произнести нечто сверхважное, загадочно улыбнулся и выдал:

‑ Леш… Не-зна-ю! Поверишь? Не знаю. Давай еще возьмем малыша? А? 

Купили. Выпили. Закусили глазированным сырком. Он, естественно, захотел продолжить. Но я отказался:

‑ Слушай, ты вчера на своем Венском балу отсрелялся, а у меня еще дел – вагон. Давай, после работы. Ага?

‑ Ладно, ладно, ‑ Гена поднял руки, сделав жест капитуляции, ‑ у меня есть одна идея. Можно я с тобой кое о чем потолкую? Ровно три минутки.

‑ Давай. Без проблем.

Мы вернулись в офис и прошли в его изолированный уголок. Напоследок Гена возжелал жахнуть хотя бы ноль один. Еле удержался. 

‑ Ты только не трепись, ‑ жарко заговорил он, когда мы уселись, напротив друг друга, ‑ но у меня появилась отличная идея. Смотри!

Глаза Гены сузились в пьяные амбразуры.

‑ Все снимают кино, ставя камеру на штатив. А я буду снимать, наоборот, держа штатив за ножки. Чуешь? Я хочу сделать кино целиком из нижнего плана. Ноги, паркет, плинтуса, автомобильные колеса… Сечешь? Такого еще никто не делал. Мне кажется.

Оглоушенный его энтузиазмом я пробубнил что-то невразумительное.

‑ Но мне нужен хороший сценарист, понимаешь? – признался Гена, ‑ идея сюжета необходима. Я, вот, и хотел тебя спросить…

Будучи немного под газом, я сам, не контролируя свои эмоции, вдруг поддался его порыву. 

Я повелся, как мальчишка. Точно так же, много лет назад, я подписался со своими голоногими корешами строить космический корабль из ржавого самоката, плиты и холодильника. Помнится, я полностью поддержал эту идею, засомневавшись лишь по поводу изготовления тонких деталей для двигателя. Я высказал свои волнения главному инженеру Костику, сковырнувшемуся двадцать лет спустя от передоза.

«А костёр на что? – сквозь зубы ответил Костян и посмотрел на меня, как на сосунка, ‑ на нем будем плавить металл и в формы заливать». Все очень просто.

‑ Я хотел тебя спросить, ‑ повторил Гена, еще сильнее сузив глаза, ‑ не хочешь ли ты принять участие в создании фильма?

‑ Ну… В принципе… Я не прочь… Но ведь нужна аппаратура. Камера, штатив тот же, свет…

‑ Не парься! Скинемся.

И вот это «скинемся» меня чуток напрягло. Я, вообще-то, скупердяй.

‑ Решим этот вопрос, ‑ отрезал Гена, ‑ самое главное подключить к нашему проекту Калошина. С ним мы кашу сварим. Он – парень энергичный, с башкой. Художник, к тому ж. 

Я представил, до какой степени, Калошин, еле-еле сводящий концы с концами, тянущий на себе серьезно больную гражданскую жену, обрадуется предложению войти в состав съемочной группы.

‑ Пора, в конце-концов, ‑ убеждал будущий режиссер, ‑ сделать в своей жизни хоть что-то стоящее. Тебе не кажется, что мы способны все-таки на нечто большее, чем тупое создание сраной газеты?

«Ну, здрасьте, ‑ подумал я, ‑ мне этот вопрос не дает покоя с утра до вечера. Я думаю о своей несостоятельности не прекращая, а этот «кинематографист» решил, значит, меня огреть, как кувалдой мыслью, от которой наше окружение уворачивается, как скользкие угри на сковородке. Однако мне не хотелось развивать эту тему. Она могла сбить весь Генин пыл.

‑ Ты прав, ‑ тихо согласился я, ‑ конечно, прав.

‑ Отлично! – Гена хлопнул меня по плечу, ‑ поэтому мы должны, обязаны снять фильм!

И тут меня снова пленил азарт дизайнера.

‑ А что если… ‑ проговорил я, сам не веря, что уже отчасти втянулся в проект, ‑ ну-ка включи воображение! А что если сделать так: сначала под агуканье движется череда картинок, которые видит маленький ребенок, потом, как бы, появляется порог, а за ним следующая картинка – пол детского сада, потом школа. Институт, ритмичный скрип кровати, плач младенца, и так далее… А в конце, камера поднимается и на экране возникает улыбающаяся женщина с протянутыми руками, якобы, мать главного героя… Круг замкнулся в вечно материнское тепло.

‑ Вот видишь! Вот видишь! – обрадовался Гена, ‑ уже сюжет! Уже идея! Да, мы такое замутим!

‑ У меня есть рассказ на похожую тему, ‑ сообщил я, чувствуя, как заколотилось сердце, ‑ его даже в «Звездочке» напечатали. Там маленькие дети играют в прятки. И вóда находит каждого из участников в разных местах, связанных со всеми периодами его жизни. Одного он обнаруживает в аудитории института, другую на свадьбе дочери, третьего в санатории для пожилых людей. А в финале, он снова малыш, идущей вместе с мамой на вершину холма, держа ее за руку…

‑ Неплохо, ‑ похвалил Гена. Но по его рассеянному взгляду я понял, что он ничего не понял.

‑ Ладно, ‑ заключил я, ‑ пойду, поработаю. Потом продолжим. Знаешь, мне кажется, то, что ты затеял, как-то… вторично…

‑ Плевать! Надо делать, а не рассуждать. Снимем так, что ни на кого не будет похоже!

Гена привстал, прижав ладонь к груди.

‑ Сделай одолжение. Не в службу, а в дружбу. Вот тебе денежка. Купи ноль пять «Арбатского» и шоколада. Я не хочу третий раз около охранников с сумкой показываться. Пойдет молва… Ладок? А после семи мы с тобой еще жахнем – я подожду.

Вот это я понимаю! Молодчага Гена! Пьет, как водокачка, даром, что старик. У меня же – другой расклад: очень уж тяжкий бодун. Жуть. О сердце, выпрыгивающем наружу я, уж, молчу. Паранойя, маниакальная депрессия, вот ‑ что страшно! После одного такого заплыва, я, испугавшись за рассудок, даже побежал к психиатру. За приём пришлось штукарь отвалить. Лощенный врач, похожий на раздутый самомнением мыльный пузырь доктор с айболитовской бородкой извращенца, долго пытал меня расспросами про моих предков, потом заглядывал с фонариком в каждый глаз, чего-то писал, а в завершении резюмировал:

‑ Вам нельзя пить.

Рекомендация достойная дипломированного спеца, не правда ли? Я учел его совет, и пить бросил. Зато начал поддавать. То есть сильное единоразовое опьянение я поменял на постоянное, почти не прекращающееся состояние легкого подпития.

Гена же ‑ другое дело. Он пьет до победного. Но в тот раз его «завод» перешел все рамки. Честно говоря, такого я от него не ожидал. Предвкушая свои законные двести пятьдесят «Арбатского» (была пятница), я дорабатывал последние часы с огоньком, даже напевал какую-то хрень про описываемые приват-сауны, с очаровательными массажистками.

И вот что я увидел, вернувшись в закуток Гены, спустя пару часов после нашей беседы: старик храпел, уткнувшись лицом в стол. Рядом с его головой лежала пустая бутылка, а на полу валялась распечатанная и надкусанная плитка шоколада. Такие номера мне не нравятся.

‑ Гена! Гена! – я толкнул его в плечо, ‑ что с тобой!

В моей реплике пискнуло нечто чебурашечье.

Дизайнер поднял тяжелые веки и тупо ухмыльнулся. По его бардовым глазам я понял, что он уже не здесь.

После невразумительно рычанья старик загрузил меня на всю катушку.

‑ Лёша! – стенал он, ‑ сколько раз, сколько раз мне не хотелось жить. Сколько раз, я хотел бросить все и просто рухнуть и не двигаться! Но я заставлял! Я заставлял себя жить дальше! Понимаешь?

‑ Да, да, понимаю, ‑отвечал я, боясь, надвигающейся истерики, ‑ все путем.

‑ Ничего «не путем»! Ни-че-го! Лёха! Ты – отличный парень! А я…

Старик с горькой ухмылкой покачал головой. Я, кажется, уловил скрип его тяжелых, неповоротливых мыслей.

‑ Нет… Ну, поверишь ли… Э-э-эх! А где мои ключи? Где ключи, я спрашиваю?

Совершенно не во время в закутке возник Юра, Генин начальник. Скользкий, взбалмошный, напряженный, и вместе с тем простоватый человек. Он то никогда так не парится, как мы со старикашкой. Он может «ненапряжно» порассуждать о смысле жизни, повздыхать и тут же вернуться к делам бренным. Этому суетливому человеку, по прозвищу Бизон, в принципе, все равно, о чем болтать: о цене на качественное пиво, о бойцовых собаках, о скоротечности жизни, об автомобилях. Он коммуникабелен и адекватен. Очень боится за свое нагретое место в компании. Потому и трещит, улыбаясь, со всеми подряд о разной чепухе. А чтобы на всякий пожарный заработать себе репутацию «своего чувака», он не прочь изредка проявить заботу о товарище, попавшем в затруднительную ситуацию. (Если эта забота не выйдет ему боком).

‑ Так, так, так, ‑ затараторил Юра, ‑ нут-ка, Гена, собираемся и потихоньку уходим из офиса. Только без шума. Окей?

«Ох, уж этот мне «Окей». За такое словечко надо сечь!» ‑ ругнулся я про себя и добавил вслух:

‑ Давай, Ген! Давай, потихонечку!

Неожиданно старик выпрямился, вскинул голову и дрожащим, но решительным голосом сказал:

‑ Мне больно так жить! Мне больно! Нас все имеют! Жены, руководство, гаишники! Я всю жизнь от кого-то страдаю. Из меня сделали … А ведь я мог…А осталось-то…

Губы Гены затряслись, и он всхлипнул, сжав глаза. Но слезы не выступили.

‑ Шшшш-чи-чи-чи, ‑ Юра погладил его по плечу, как родитель ребенка, ‑ пошли потихоньку. Сейчас поедем ко мне. Чайку попьем. Телек посмотрим. Хорошо?

Старик непослушно дернул плечом и отвернулся.

‑ Действительно, ‑поддержал я, ‑ не ори. Услышит кто-нибудь ‑ сплетни пойдут гулять по фирме. Тебе это надо? Все друг друга имеют. Тебя имеет руководство. А руководство имеют люди в погонах. При этом, налогового инспектора имеет его сынок – торчок и отморозок, а сынка его наркодиллер. Круговорот. Но дело не в этом.

‑ А в чем, в чем дело? – почти крикнул старикан.

‑ Об этом следующий раз, хорошо?

Лицо Гены побагровело, он сжал кулак и грозно сверкнул глазами, проревел: 

‑Где мои ключи?

‑ Ладно, ладно, ладно, ‑ вступил Юра, ‑ потом найдем, в понедельник.

Мы вышли на воздух. Гена тряхнул копной русых волос и поднял руку с вытянутым указательным пальцем, желая что-то высказать. Но мысль ускользнула. Старик отчаянно хлопнул себя по бедру. И в этом движении содержалось гораздо больше смысла, чем во всех словах, произнесенных им в тот вечер.

* * *

В понедельник, по дороге в офис, я сильно волновался, что «киношник» будет неловко чувствовать, увидев мою физиономию. Мне очень хотелось как-нибудь негласно, телепатически или выражением лица, сообщить ему: я ничего не помню, я ничего не знаю, я ничего не слышал. Все продолжается в прежнем духе. Ничего не было.

Но, к счастью, Гена пришел бодрячком. Видно, жена сняла с него стружку и заставила провести выходные в трезвом уме. Гена спокойно пожал мне руку и, как ни в чем не бывало, скрылся в своем загончике.

Мне стало полегче

Я в трехсотый или пятисотый раз уселся за свой, заваленный бумагами стол, включил компьютер и уставился в очередную бриф-форму с фирменным логотипом:

Заказчик: ООО «Ариадна»

Продукт: Новая коллекция кружевного женского белья Kapry,s (произв. Беларусь)

Целевая аудитория: современные женщины от 18 до 45 лет, среднего достатка.

Акцент: эротик-комплект Miledi, трусики-танго Kamin, открытые бюстгалтеры Lizet

Объем: 1000 знаков+слоган из трех коротких слов.

Отдельные пожелания: эта реклама должна убеждать наших клиенток, что в белье Kapry,s она будет чувствовать себя сексуальными волчицами и укротительницами самцов. КАК МОЖНО БОЛЬШЕ СЕКСУАЛЬНОСТИ!