Послушание

Отец Иоанн уже собирался уходить, как вдруг смутное ощущение чьего-то присутствия заставило его ещё раз осмотреться. И точно: в тусклом свете лампад он разглядел тёмную фигуру, прижавшуюся к каменной стене около входа. Служба уже сорок минут как кончилась, и даже старушки, ухаживающие за иконами, успели уйти, но человека около стены это, похоже, не волновало. «Боже, дай мне сил» — подумал отец Иоанн, кротко, едва заметно вздохнул, его аскетическое лицо с желтоватой кожей, высушенное нынешним Великим Постом как будто ещё более пожелтело, а тёмные глаза подёрнулись дымкой усталости, ибо он узнал подстерегающую его тень.

– Здравствуй, Саша, – с натужной бодростью сказал отец Иоанн. Нельзя обнаруживать усталость ни перед кем, а перед этим посетителем – тем более.

Человек отошёл от стены, и лицо его высветлилось в жёлтом полумраке бледным пятном. Хоть и не носит он больше чёрных курток и джинсов, хоть и выкинул свои ужасные серьги – косая чёлка по-прежнему срезает половину лба, а глаза горят тем же странным пламенем, что и полгода назад.

– Здравствуйте.

Голос, хрипловатый и срывающийся, обличал в посетителе юношу, совсем недавно переставшего быть подростком. Саша сделал ещё несколько шагов по направлению к алтарю и остановился на почтительном расстоянии от отца Иоанна.

– Я пришёл просить благословения на молитву, – в последнем слове голос предательски дал петуха, подчёркивая волнение, но священнику не услышалось в этом ничего смешного.

– Вы обещали, – произнёс Саша требовательно. – Через две недели после чистого понедельника.

Сердце отца Иоанна сжалось, но ответ был так же ровен, как и приветствие.

– Ты уверен, что выдержишь?

– Уверен.

Парень будто с вызовом засунул руки в карманы брюк; священник машинально поднял руку и взялся за большой серебряный крест, покоившийся у него на груди.

– Ты исповедуешься и причащаешься каждую неделю. Ты помогаешь при церкви и хочешь поступать в семинарию. Но я не забыл твоих первых слов. Повтори их?

По лицу Саши пробежала тень боли, но он быстро справился с собой.

– Я сказал, что мне важно только одно – спасти её.

– Ты понял, в чём ошибался?

– Да.

– И в чём же?

– Нельзя поспособствовать чьему-то единению с Богом, если сам не с Богом. Нельзя быть с Богом, если не пригласишь его в своё сердце. Нельзя желать чего-то сильнее, чем единения с Богом, такое желание – страсть, и ведёт только к гибели, – произнёс старательно парень, как будто доказывая теорему.   

– Уверен, что просишь меня не под влиянием страсти? – спросил отец Иоанн. Саша опустил голову. Воцарилось молчание; в тишине только и было слышно, что потрескивание свечей, и где-то далеко за воротами церкви долбили гулкие дискотечные басы.   

– Знаешь, – продолжил священник задумчиво, – пост – это время, когда искушение наиболее сильно. Помнишь ли ты, что все её грехи лягут на твои плечи?

– Помню! – воскликнул Саша, и в его голосе снова промелькнули горячечные подростковые интонации, убедившие отца Иоанна, что природа этой горячности не имеет отношения ни к Богу, ни к вере.  

Он негромко усмехнулся.

– Ты даже не представляешь, что тебя ждёт. Я понимаю, что испугать тебя никому не под силу. Просто задумайся о том, что за свою жизнь ты несёшь ответственность не только перед собой. Вспомни о других.

– А кто вспомнит о ней? – яростно глянув на своего наставника, с болью произнёс Саша, и часть этой боли как будто передалась отцу Иоанну. Лицо священника на секунду болезненно исказилось, но потом приобрело неожиданную суровость, придавшую ему схожесть с святым Николаем.

– Ты собираешься отмаливать самоубийцу! – жёстко произнёс он и смело ответил на Сашин яростный взгляд. В прежних беседах они никогда не произносили слово «самоубийца», как будто пытаясь отгородиться от его страшного и безнадёжного значения. Парень выглядел оглушённым, поджатые губы его расплылись вдруг в неуверенной, извиняющейся, мальчишеской улыбке. Но спустя мгновение уже ни следа мальчишества не было заметно в облике Саши. Его лицо как бы переняло аскетические черты наставника, и священник внутренне вздрогнул, будто увидев что-то противоестественное, даже карикатурное.   

– Я помню об этом каждую секунду жизни, – прозвучал холодный ответ.

Отец Иоанн почувствовал непреодолимую усталость. Это была не сегодняшняя усталость, а вся та, которая скопилась в его душе за 30 лет служения. Более того, он уже испытывал усталость за будущие годы, те, которые ещё предстоит прожить в молитве, одиночестве и унынии – да-да, унынии! – которое охватывает при воспоминании о бесконечной череде исповедей, перекладывающих всю тяжесть разнообразных грехов на исповедующего. Но даже не это стало основной причиной внезапной слабости, охватившей священника. Простая мысль отняла у него остатки сил – если не прекратить сейчас эти разговоры раз и навсегда, Саша снова скоро придёт, и всё повторится. Поэтому, терзаемый совестью за предполагаемую ошибку, отец Иоанн сказал, не скрывая раздражения в голосе:

– Я не дам тебе этого благословения. Никогда. У меня нет никакого права. И я ничего не обещал тебе, сказал всего лишь – может быть.

Саша немного пошатнулся, будто у него закружилась голова, но на лице не дрогнула ни одна чёрточка.

– Я не отступлюсь.

– Если б я был твоим отцом… – начал отец Иоанн, внезапно ощущая прилив нежности, но осёкся. Саша жёстко улыбнулся в ответ, как бы подчёркивая, что тайное желание наставника ему известно.

– Благословите… отец, – произнёс парень, сложил руки чашечкой, поклонился, и священник перекрестил его. Саша направился к выходу.

– Учти, я не давал тебе разрешения, – произнёс отец Иоанн на прощание, сомневаясь, не истолковал ли его ученик благословение по-своему.     

Возвращаясь домой, он терзался мыслью, что ошибки, допущенные в беседе, могут оказаться непоправимыми.  

В следующий раз отец Иоанн увидел Сашу через неделю – тот пришёл исповедаться. Не надо было долго присматриваться к юноше, чтоб заметить, как изменился его облик. Одежда выглядела неопрятно, как у человека, не придающего особого значения  внешнему виду. Волосы свисали на лицо грязными сальными прядями. Глаза, в которых священник привык видеть тот самый неспокойный огонёк, потухли, даже как будто запали, и, кажется, созерцали теперь что-то внутри сознания, не видя ничего вокруг.

Саша монотонно перечислял грехи, как будто твердил перед учителем крепко зазубренный, но не понятый урок: ругнулся матом, когда спорил с матерью… включил по телевизору какой-то кабельный канал и пять минут смотрел эротику… поскупился на милостыню, когда нищий попросил у него на улице 2 рубля… Через пять минут этого тоскливого монолога отец Иоанн понял, что совершенно не слушает исповедуемого. Более того, он пришёл к выводу, что в такой исповеди нет никакого смысла.

– Вот. Кажется, ничего не забыл, – промолвил Саша и замолчал.

– Что с твоей рукой?

Парень смутился.

– Знаете, я молился… А форточка – открыта. У меня дома полка с иконами около окна. За окном берёза. И вдруг мне стало казаться, что берёза как-то странно раскачивается…А ветки её – как руки. За окном темно… Какой всё-таки жуткий месяц – апрель. И вот эти руки – они как будто ко мне тянутся, вот-вот – и вытащат меня через форточку… Я так психанул, – тут Саша рассмеялся, – и треснул по форточке ладонью, чтоб закрылась побыстрее. Попал в стекло, оно разбилось… Вот я и порезался.

– Настя боялась деревьев? – просто спросил отец Иоанн.

Саша помолчал, припоминая, и медленно произнёс спустя пару секунд:

– Вроде бы… Да. Она что-то такое говорила…

Священнику показалось, что голос Саши рождается внутри плотно закрытого ящика. Слова звучали тускло, пусто, мёртво. 

– А ещё были какие-нибудь странности? – задал отец Иоанн новый вопрос и вдруг испугался, что Саша уловит едва сдерживаемый страх, исказивший вопрос. Но Саша, обычно очень чуткий к изменению интонаций, сегодня ничего не замечал.

– Иконы… Мне кажется, что они смотрят как-то не так… Как-то враждебно… А Христос улыбается. Нехорошо так улыбается, как, знаете, в боевиках улыбаются гангстеры…

Руки отца Иоанна схватила короткая дрожь, похожая на тремор алкоголика, и, несмотря на то, что он быстро справился с ней, любой находящийся рядом человек наверняка отреагировал на эту дрожь – отец Иоанн был в этом уверен. Но Саша, будто спелёнатый воображаемой плёнкой, не заметил и дрожи.  

–  Ты всё-таки начал её отмаливать?.. Да, начал. Не надо стыдиться. Но учти, – священник вздохнул, –  я не могу допустить тебя к причастию.

В мгновение Саша преобразился. Глаза его первый раз посмотрели прямо на отца Иоанна, отчуждённость как рукой сняло. Во взгляде сверкала ненависть.

– Почему? – сказал он запальчиво. – Неужели мои грехи настолько тяжкие, что вы не можете их отпустить?

– Ты в своей гордости, – сказал священник, подчёркивая каждое слово, – которую даже не осознаёшь, возомнил, что можешь её спасти – но спасает только Бог. 

– А давно ли вы, отец Иоанн, почувствовали себя Богом? – яростно прошипел Саша, а потом добавил, пародируя интонации кающихся из голливудских фильмов. – Простите, падре, я грешен, я настолько грешен, что грешу в вашем присутствии.

– Это-то и пугает.

Саша не ответил.

– Одумайся, посмотри на себя, – произнёс священник со всей ласковостью, на которую был способен, – ты же на себя не похож. Выйди из исповедальни, постой час перед иконой, помолись… Причастие без раскаяния – это тяжкий грех, и его трудно искупить.

– Да какого чёрта? Что вы понимаете в искуплении, святой отец? – Саша подчеркнул донельзя оживившимся голосом последние два слова, так что они прозвучали как оскорбление. – Случалось ли вам спускаться в ад? Или Вы сами – Иисус Христос, и разрушили Врата Адовы? Если ваш Бог не хочет дать мне своей милости, так я её в другом месте попрошу! Впрочем, нет. Я буду молиться и дальше. И когда узнаю, что у Насти всё в порядке, я приду к вам – и расскажу обо всём!

– Саша! Прошу тебя. Оставь. Это не послушание. Это подвиг, который тебе не под силу. Ты уже запутался… – с болью произнёс отец Иоанн.

– Нет! – голос Саши сорвался на крик. – Может, для вас это не послушание, а для меня – и для Бога по-другому! Я надеюсь, он не покинет меня так же, как вы! По-другому, слышали?! Всё! Я дойду до конца! Я исполню свой долг! Что бы вы ни делали! Как бы вы не хотели её погубить!

– Саша… – прошептал священник и непроизвольно потянулся к юноше зачем-то, но тот демонстративно отстранился, холодно проговорил: «Оставьте меня. Ещё встретимся», развернулся и вышел.

Они больше не встретились.

– Но хоть как-нибудь, я прошу вас…– женщина уже не вкладывала в свою просьбу особого смысла, не пыталась убеждать. Лицо её покрывала усталая бледность. Похоже, она была настолько поглощена своим горем, что даже забыла его причину.

– Нет. Никогда. Самоубийц отпевать нельзя. Вы сами прекрасно знаете об этом. Благословения на молитву о нём я вам тоже не дам. Не сейчас.

– У Саши нет отца, – произнесла женщина отстранённо, и отец Иоанн заметил, наконец, фамильную схожесть между матерью и сыном. «Они такие разные, подумал он, мать – такая светлая, полная… А сын – худющий, черноволосый. Странно. Зато как похоже разговаривают…» Он вздрогнул и попытался отогнать внезапно пришедшую страшную мысль.

– Мне казалось, что вы ему стали как отец, – сказала женщина и посмотрела внимательно в глаза священника. В её взгляде он прочитал непоколебимую мертвенную уверенность. «Да, она пойдёт вслед за ним. Если я ничего не сделаю. Что мне делать?» – мысленно спросил отец Иоанн у кого-то, но не получил ответа. «Как отец...» Чётко не соображая, что говорит, священник быстро произнёс:

– Я могу отмолить его. Буду молиться за него ежедневно. А вы присоединитесь ко мне, когда поймёте, что вам это под силу.

– Спасибо, – сказала женщина и вышла, не попрощавшись.

В доме было темно и как-то затхло. От устойчивого запаха пыли не спасала даже открытая настежь форточка. Вещи в темноте приобретали загадочные формы, совершенно не свойственные им обычно. Кресло в отражении неожиданно стало похожим на гиппопотама, стол изогнулся в позе охотящегося хищника, шкаф напоминал инопланетный космический корабль. Иван Алексеевич понял, что уже полчаса неотрывно смотрит в зеркало. И прежде, чем обратить внимание на себя, он успел подумать, что взгляд его сейчас, наверное, абсолютно пуст и холоден. Как будто он созерцает что-то в глубине своей души.

– Как же странно я выгляжу в мирской одежде, – произнёс бывший священник, обращаясь к своему отражению, и отвернулся, наконец, от зеркала.

За окном жёсткий октябрьский ветер раскачивал старые сосны. Одна из них, высокая и разлапистая, постоянно склонялась к окну, будто хотела заглянуть в него, а может быть, и запустить в форточку ветви. Борясь с неприятным чувством, вызвавшим одышку и головокружение, Иван Алексеевич поднёс руки к вискам и прикрыл глаза. Стало чуть легче. Тогда он нашарил на стене выключатель, и яркий свет верхней лампы вмиг прогнал нелепых призраков из комнаты.

Бывший священник посмотрел на полку, где стояли иконы. Христос на небольшом образе загадочно улыбался. «Как Джоконда… – невольно пришло в голову Ивану Алексеевичу. – Ох, прости Господи!»

Неожиданно ему захотелось закурить, хотя курил он в последний раз ещё во время своего студенчества, благополучно окончившегося больше чем 30 лет назад.

–Вот дьявол! – выругался бывший священник и удивлённо охнул. «Боже ты мой…»

Только теперь он начинал понимать, как же тяжек груз, который он добровольно взвалил на свои плечи. Сосны за окнами зловеще шумели и раскачивались. Иван Алексеевич постарался взбодриться.

– Помоги мне, Отче, – сказал он громко. – Ну, пора начинать. 

Затхлый дух глушил слова, как сурдина. Слова, но не шум за окнами. Иван Алексеевич подошёл к окну и с треском захлопнул форточку.