Коты и псы (окончание)

— Надеюсь, что да. В Питере у меня кроме армии, еще и флот!

— О! А флот разве не европейская хрень?

Они по новой налили коньяку и накатили.

— И все-таки, Поля, это ты дурак, а не я! Если бы мы действовали заодно, наши орлы воспарили бы над всей Европой на вечные времена.

  — Да уж куда французскому одноголовому орлу до российского двухголового!

— Только не надо иронизировать, не забывай, что под Россией пол Европы, пол Азии и еще кус Америки чуть не до Сан-Франциско. Тут и третья голова была бы не лишняя. Шутка ли, самая большая в мире держава!

— У вас все самое большое. Царь-колокол, который никогда не звонил. Царь-пушка, которая никогда не стреляла. У вас, небось, и карлики самые большие в мире. В самой-то большой державе, которая… Вот скажи, Шура, только честно, зачем вам, например, Сибирь? Только для каторги?

— А зачем вам Алжир? Или Новая Каледония? Зачем все народы стремятся расширять свои владения? Один Бог ведает… Но ты вдумайся, Поля, у нас даже государственные флаги похожи, те же цвета: белый, синий, красный. Только в другом порядке.

— Вот тут ты прав – порядок, действительно, другой!

Они снова накатили.

— На балу в Веймаре я наблюдал, как ты вальсируешь. Как ладно скользят твои стройные длинные ноги по паркету. С каким восхищением смотрит на тебя Веймарская принцесса и ее окружение. Я и сам восхищался… и завидовал!

— Ну, так присоединялся бы к танцующим.

— Нет, Шура, сорок лет – это сорок лет. Их со счетов не сбросишь. А так же толстые ляжки и генеральское брюхо. Но, согласись, я тебе тогда угодил. Я очень старался: охота в парке, где прямо под твое ружье, как по заказу, выбегали олени и лани, спектакли и концерты со смазливыми актрисулями, приветствия с фейерверками и стихами, в которых прославляли тебя и только тебя, званые обеды, на которые выписывались лучшие парижские кулинары и балы, балы, балы. Я действовал по полной программе.

В Эрфурте ты был доволен мной – а я был доволен тобой. Я даже написал Жозефине: «Если бы он был женщиной, я бы сделал его своей возлюбленной». А в ответ Жозефина устроила мне выволочку на почве ревности. И правильно – ты был бесконечно выше всех этих австрийских и прусских карликовых корольков. Ты умен, изящен, образован, обольстителен. Как жаль, Шура, что тебе нельзя доверять, ты не искренен. Истинный византиец!

Так зачем же ты все-таки явился?

— Я же сказал, понять, разобраться…

— Холодно, Шура, холодно!

Шура вдруг стукнул бокалом по столу.

— Налей еще!

Он с отвращением сглотнул коньяк, поморщился, отдышался и полез во внутренний карман сюртука.

— Ты прав, Поля, мне нельзя доверять. Я способен обмануть даже союзников.

Шура достал из кармана лист бумаги, развернул его и шлепнул на стол перед Полей.

— Это твое отречение. Выкрал у секретаря.

Поля оторопел. Молча, он переводил взгляд с лица Шуры на листок и обратно. Наконец прервал молчание и недоуменно произнес:

— И что я должен с этим делать?

— Сожги! У нас не будет законных оснований назначать нового императора.

Поля, в смятении попятился от стола, и задумчиво заходил по кабинету.

— А что потом?

— Отправляйся в Альпы. Собери верных людей и начни все сначала.

Поля замер и угрюмо потряс головой.

— Не выйдет. Прежде, чем подписывать отречение, я именно это предложил своим соратникам. Ни один меня не поддержал. Им нынче есть, что терять.

Он сделал еще несколько шагов по кабинету и снова замер.

— Нет, Шура, человеческую жизнь заново не переиграешь… Лучше налей!

Они выпили и Поля вдруг обнял Шуру за плечи.

— Эх, хорошо сидим! Жаль музыки нет. Вы, русские, как выпьете, петь любите. Может так споешь?

— Изволь, — пожал плечами Шура и затянул приятственным баритоном, — Ой ты, степь широ-окая, степь раздо-ольная…

— Депрессивная песня, — замотал головой Поля, — давай другую!

— В той степи-и глухой за-амерзал ямщик…

— А не про степь у вас есть?

— И уныло по ро-овному по-олю разливается песнь ямщика…

— Мда, — вздохнул Поля, — этот стон у вас песней зовется… Какое счастье, что я не стал русским офицером!

Но Шура, почувствовав себя представителем всего мужского населения подвластной ему России, трахнул по столу своей изящной женской ладошкой, неумело сжатой в кулак.

— Нет, Поля, жаль, что ты не стал русским офицером! У себя ты выше генерала не прыгнул, а у нас дослужился бы до фельдмаршала, как Барклай. А, может быть, занял бы место покойного Михаила Илларионовича, которому всецело принадлежит нынешняя победа.

— И кого бы я победил? Самого себя? Нет, Шура, себя победить невозможно. Победить себя – значит победить фортуну. А нам с тобой суждено умереть императорами. Разве не так?

— Но, надеюсь, сегодня мы еще не умрем?

Поля задумчиво потеребил перстень с агатом на пальце левой руки.

— Надеяться не вредно… — он встал из-за стола и нетвердой походкой прошелся вдоль книжных полок, ласково поглаживая корешки.

  — А,  знаешь, кто нас, наверняка переживет?

Лет десять назад я имел честь отобедать в Веймаре с королем поэзии господином Гете. Долго мы с ним болтали о литературе, обсуждали «Юного Вертера», «Ифигению», «Эгмонта» («Фауст» тогда еще не вышел), перемывали косточки модным литераторам, скабрезничали. А за столом при сем присутствовала некая юная особа, которую я сначала принял за его внучку, ведь самому-то Иоганну Вольфгангу уже под 60 было. Оказалось, любимая девушка. Я, было, подал старику мысль в целях культурного воспитания народа и поиска новых талантов организовать в Европе Союз писателей, где бы Гете был впереди всех на вороном коне. А он мне знаешь, как ответил? Взял салфетку и набросал строки:

«Нет, я не рвусь в Наполеоны,

Готов поклясться головой! 

Ведь он рожден для жизни конной,

А я для жизни половой…»

Салфеточку эту я долго носил в кармане шинели. Да вот незадача – в битве под Ваграмом в палатку попал снаряд. Сам-то я чудом уцелел, а шинель сгорела вместе с автографом великого человека. Жаль… Да, а дедок-то! Десять лет прошло, а он, по слухам, так и не угомонился.

И Поля захохотал. Захохотал и Шура.

— И ведь не боится, подлец, в отличие от нас огласки.

Поля завистливо вздохнул и продекламировал:

— Хорошо быть кисою,

Хорошо собакою —

Где хочу, пописаю,

Где хочу, покакаю.

— Гениально! Тоже Гете? – спросил Шура.

— Нет, эта штучка будет посильнее «Фауста». Народ! Чувствую, наш король поэзии даже умрет не от ножа или яда, как простые короли, а от любви. Верхом на какой-нибудь юной особе.

— Сплюнь, Поля, он еще нас с тобой переживет.

— Да нет, умрет он не скоро. Так что привечай, Шура, писателей. Подкармливай! И начни с Карамзина.

— Мда, — о чем-то своем подумал Шура, — кому суждено быть повешенным, не утонет…

Поля тоже думал о чем-то своем, продолжая теребить палец с перстнем.

— Устал я… Видимо, возраст.

Шура достал из кармана бригет, щелкнул крышкой и с сожалением пробормотал:

— Однако и мне пора. Боюсь, как бы не хватились.

Потом накинул шинель и треуголку и на прощание окинул взглядом Полин кабинет, как бы старясь получше запомнить. И тут он наткнулся на изуродованную картину.

— А портрета жаль.

Но Поля хмыкнул в опустевшую кружку:

— А так даже лучше. Зачем слепцу глаза, если они не в состоянии видеть дальше собственного носа?

— Это все-таки Гро! Антуан Жан. Мог бы стать украшением Лувра.

— Дорогой мой, это только дешевый дубликат. Оригинал давным-давно в Лувре. Неужели думаешь, я мог бы поднять руку на культуру?

— Мог бы! Колокольню Ивана Великого пытался взорвать?

— О, «Ivanterrible»!

— Конечно, это не Лувр, это всего лишь Кремль.

— Так ведь не взорвал же…

— Пороху не хватило!

Шура повернулся на выход, но задержался в дверях кабинета. Поля вопросительно наклонил голову набок.

— Ты еще не все узнал, что хотел?

— Последняя точка. Что все-таки сейчас происходит? Как думаешь?

— А что особенного? Бывший освободитель, а ныне деспот, из рук в руки передает Европу бывшему деспоту, а ныне освободителю. Еще в Эрфурте я понял, что если мне не суждено будет продолжить дела, ты будешь моим подлинным наследником в Европе.

И нахлобучив треуголку, знакомую всему миру, он, вытянувшись и подобрав живот, козырнул.

— Пост сдан!

Шура, вдруг ставший серьезным, щелкнул каблуками и козырнул в ответ.

— Пост принят!

И, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться, Поля перекрестил Шурин лоб.

— Так, кажется, полагается у вас в России?

У Шуры внутри что-то екнуло.

— А знаешь, Поля, ты, гораздо выше, чем полагают в России.

— А ты, Шура, гораздо умнее, чем полагают в Европе.  

Обнялись.

— А, какой у тебя парфюм, Шура! Тонкий, изысканный…

— Ваш, Парижский…

— Вот видишь, и Европа на что-то сгодилась…

И уже из глубины темных залов донесся скорбный Шурин выдох:

— Как же мне дальше-то жить?.. Одному?..

Поля горько усмехнулся:

— Вот теперь, Шура, действительно, горячо!..

А потом весело крикнул в темноту:

— Ну, почему же одному? У тебя куча союзников – Англия, Австрия, Пруссия…

— Да-да,… кой-чем они мне обязаны…

На мгновение Шура снова выступил из темноты и заговорщицки зашептал:

— Мне Кутузов знаешь, что сказал, когда наша армия  вышла на границу России? Он сказал, что за границей нам делать нечего. Что не наше это российское дело таскать для европейцев каштаны из огня. А тебя следует сохранить в качестве цепного пса, чтобы держать Европу в страхе.

— А что ты?

— А я как раз хотел освободить Европу от страха.

Поля долго не мог просмеяться.

— Вот вздор! Европейцы, как кошки, ничто так не ценят, как комфорт и права на него. А русский медведь, всем известно, ни комфорт, ни права в глаза не видел. Раздавит ненароком и не почешется.

— Значит, все-таки боятся… Только сказать стесняются.

— Сам же сказал, что тебе обязаны. Так что неси свой крест… 

Не менее часа со свечой в руке Поля бродил по темным и пустынным залам Фонтенбло и почти что протрезвел. Но, куда бы он ни направлялся, на глаза ему снова и снова попадались газеты, в которых в подробностях описывалось, как его друзья Ней, Ундино и другие присягают новой власти Бурбонов. А когда свеча, подымив и потрепыхавшись, догорела, Поля решил что это знак. Знак свыше.

Он вернулся в кабинет, наполнил бокал коньяком под самую завязку и снял с пальца перстень-печатку с агатом и платиновой накладкой в виде императорской короны.  Поля завел этот перстень еще под Малоярославцем сразу после попытки его пленения казаками Платова и никогда не снимал. Он сковырнул ногтем агат, и, когда под камнем обнаружился крохотный контейнер, высыпал его содержимое в бокал.

— Алкоголь надо принимать с цианидом… Тогда утром не придется мучиться от похмелья!

Потом обратился к изуродованному портрету:

— Не правда ли, слепое корсиканское чудовище?

Среди ночи Шура проснулся от рези в желудке. Во рту явственно ощущался привкус горького миндаля. С ним случился приступ тошноты и диареи.

— Вы что-нибудь принимали внутрь перед сном, ваше величество? – с опаской спросил вмиг поседевший леб-медик.

— «Арманьяк»,… — прохрипел Шура.

Лейб-медик влил в него весь запас имеющихся противоядий и к утру, когда Шура начал приходить в себя, отечески пожурил:

— Я всегда говорил, ваше величество, что для русского организма нет ничего безвреднее водочки. Ваш великий прапрадед Петр Алексеевич только водочкой себя пользовали.

Поля же всю ночь корчился в кресле от невыносимых болей во всех членах. Ему как-то не приходило в голову, что если стареют и выдыхаются люди, могут постареть и выдохнуться яды. Всю ночь он в одиночку боролся со смертью. И к утру его могучий организм взял верх. И это обстоятельство Поля тоже воспринял как знак свыше…

А где-то через год Шура принял решение дать Карамзину свое Августейшее дозволение на опубликование «Истории Государства Российского». И произошло это по странному стечению обстоятельств в тот день и час, когда ведомый фортуной Поля опять вступил на землю Франции, чтобы снова дернуть Бога за бороду и в последний раз попытать счастья. Когда европейские союзники попросили у Шуры помощи для борьбы с «узурпатором», он оказался в двусмысленном положении: с одной стороны – союзнические обязательства перед освобожденными народами Европы, а с другой стороны… – Поля. И если первое было делом чести, то второе – делом совести.

Все решило письмо от Поли, который по возвращении во дворец нашел в кабинете сбежавшего Луи Филиппа, получившего трон из рук русских солдат, тайный договор, заключенный с Англией и Австрией против России. Прочтя текст договора, Шура окончательно убедился, что в Европе проживают сто миллионов скотов, одаренных словом без правил, без чести, и ничего не может быть там, где нет Бога. Припомнил он слова Михаила Илларионовича: «Боюсь, что наследство Бонапарта достанется не России, а той державе, которая уже господствует на морях, и тогда преобладание её станет невыносимо. По мне, если этот остров сегодня пойдёт на дно моря, я не охну».

Но, связанный обязательствами, Шура вынужден был послать во Францию амию Барклая де Толли. Правда, Барклай не стал проявлять расторопность, соблюдая негласное императорское указание «поспешать не торопясь» и «не мешать европейцам самим разбираться промеж собой». А потому и явился к месту событий, когда Ватерлоо уже свершилось, а плененному Поле англичанами был куплен билет в один конец на остров Святой Елены у берегов далекой Африки.

А когда до Шуры дошли сведения о смерти Поли, он, похоже, воспринял это как знак свыше и стал задумываться об удалении от власти в частную жизнь. Да и что ему было делать-то у власти? Его затея с дарованием России конституции с треском провалилась. Друзья и родственники убедили его, что страна к конституции не готова. Да он и сам это понимал. Время от времени ему докладывали о зреющем государственном заговоре во главе с Рылеевым и Пестелем, но он лишь досадливо отмахивался: «Я им не судья...», — надеясь, что заговорщики рано или поздно переболеют детской болезнью под названием «Liberté, Égalité, Fraternité». Сам же Шура успешно с ней справился.

И однажды, сославшись на пошатнувшееся здоровье жены, он, попрощавшись с близкими так, будто видит их в последний раз, отправился на юга в не слишком курортный город Таганрог. Он прожил там почти год и стал свидетелем гибели, присланного из Санкт-Петербурга курьера. Тот разбился насмерть в быстро мчавшейся и перевернувшейся пролетке. Курьером этим был никто иной, как фельдфебель лейб-гвардии Федор Кузьмич Струменский. А на следующий день не стало и Шуры. На город Таганрог неожиданно навалилась эпидемия брюшного тифа. Правда, единственным умершим от эпидемии оказался, как  ни печально, российский император.

Когда тело Шуры доставили в Санкт-Петербург, мать, приоткрыв крышку гроба, горько усмехнулась.

— От тифа помер, а зачем рожа разбита?

А скоро в Саровской пустыни появился высокий старец по имени Федор Кузьмич. Всякое разное про него говорили. Нет смысла пересказывать все эти байки. Лишь одна из них заслуживает внимания. Что будто бы новый российский император Николай, инспектируя юг, не поленился сделать крюк в несколько сотен верст и посетил Саров. О чем они говорили с Федором Кузьмичом неизвестно, только по возвращению в Петербург зачем-то сжег император дневники Шуриной жены.

А после старец перебрался в Сибирь, где удивлял местных жителей воспитанием и знанием иностранных языков. Его любили, подкармливали и щедро одаривали домашней снедью. А он по утрам шел на тракт, где встречал партии арестантов и раздавал им, подаренные ему пироги и шаньги.

Один из новоприбывших арестантов из декабристов отдарил ему в ответ последний томик Пушкина. Старец принес его в свою келью и принялся с интересом листать. Среди прочих стихотворений ему попалось такое:

«Властитель глупый и лукавый,

Нечаянно пригретый славой,

Плешивый щеголь, враг труда

Над нами царствовал тогда».

Он собирался, было, заплакать, но смахнул почти набежавшую слезу и тихо произнес:

— За грехи наши…

А когда старец преставился, а произошло это уже после отмены крепостного права, от него остались несколько разрозненных бумажек непонятного содержания. И среди них такая:   

«Размышления о тварях небесных и земных.

Коты и псы.

Собаки – животные коллективные с выраженной иерархией и вожаком, который в стае решает все. Кошки же – индивидуалистки, каждая живет сама по себе, и ничьей власти не приемлет. И все народы земные делятся на кошек и собак. Европейцы – типичные коты, а мы, русские – натуральные псы. Мы и боимся вожака и любим его. И путать собачьи и кошачьи законы пагубно. Кошек не следует заставлять жить под вожаком, ничего хорошего не выйдет. Бедный Поля, похоже, этого не знал, и потому его затея провалилась.

А уж собакам тем более нельзя вводить кошачьи законы и, особенно, отменять вожака. Перегрызутся, причем до смерти.

Эх, если бы к кошачьей независимости да собачью преданность!..

Но это уже было бы противу природы…» 

Кто такой Поля, о котором упоминалось в бумаге, так и осталось неясно. Темная история!..