Цыганка.

Нашептывать она умела, это я вам говорю.

***

Цыганка.

… Однажды, когда наш дворник заболел, обегали всех врачей, и тибетских, и китайских, и индийских, и вообще – всех.

Тибетский врач — он по пульсу, когда на полную включали стереодинамики в «Диалоге» мог любое заболевание отгадать, у него и отец был врач, и синий Будда на стене висел, в окружении разных там святых с блестящими нимбами, большой такой, из Непала — рак лечил в последней стадии и СПИД — и тот сказал, что никто не знает, откуда это, и что такое.
Кирдык и аллес.

Могу, говорит, золотой иглой уколоть или прижечь там, например, полынной сигариллой. А потом вышел в коридор и долго сидел там за столом, от бессилия мучился. Когда у него были перерывы — паузы после концентраций своих – он там всегда отдыхал, заряжался. Вот, посидел, вернулся, вздохнул, обнял дворника нашего любимого с состраданием, и всё, уехал.

Тогда позвали её, цыганку эту. Звали Зоря. Зоря Кхечари. Говорю вам – из Краснодара.

Она не растерялась ничуть, на бубоны эти кошмарные, сизые, раздутые дворника посмотрела — а он уже синий весь падла — юбки свои цветные задрала – Боцман потом утверждал, что под ними ничего не было надето, гад проклятый, моряк – шлёпки скинула, присела возле хрипящего нашего и к уху его наклонилась так грациозно. И нашептала — что-то. Никто не знает — на каком языке.

И так она ему это «что-то» нашептала, на «каком» языке, что дворник -отключился. Сразу. Он не спал до этого наверное, месяца три — в Бога, правда, верил уже лет двадцать. Знаете, как он в офис попал? Заснул, бухой в дым, увидел сон — он тогда не мог работу найти нигде, после траулера — две операции, трое детей, два развода – и поэтому пил. Даже не пил, а как бы это сказать, калдырил. По-чёрному.

Правда, развёлся по-честному – не жил принципиально, не сошлись, говорит, характерами и там, и тут, вот, считал, терпеть надо эту холостяцкую жизнь и бессонницу эту, и бухать. Квасил конкретно. Зажигал. Не в запой, так в загул уйдёт. Но пил культурно и тихо, почти до смерти.

А что терпеть, что мы, «отрезали», что ли, «ложный образ сна»? Спать надо. А то будешь еще медленнее восстанавливаться. И еще больше времени потратишь на продвижение по духовному пути…

И характер у Дворника становился хуже день ото дня. Характер к худшему пошел, есть не может, а потом уж и пить. И всё про траулер гонит свой – как мол он там в две смены «лють» давал, большую и качественную. Надоело – всем.

И собрался на родные погосты. Я, говорит, товарищи и други мои, загнусь, но не опозорю бригантину своей мечты. А что мечтать – у него по всему телу уже нарывы пошли и пахнет, как гниющий банан. Всё.

А тут спит, как ребенок, лицо не выражает почти ничего совсем, и почти не дышит, Говорят, он за час тот всего один раз выдохнул и вдохнул. И под себя не сходил, как обычно в последние пол года…

Мы вообще тут с ним все «практику терпения проходили», и в офисе, и в семье, и в застольях этих готических. А не только он. Но в «эзотерику» Дворник верил свято, так как попал в офис — во сне.

Он тогда только что приехал с Севера, как все знают, чуть-чуть заложил – так, стакан водки после тарелки супа, залпом, и задремал на диване. И увидел во сне Ее – «Проводницу». Так и сказал, мол, проводница в другой мир, красивая и крутая.

Женщин вообще дворник уважал не очень – «матерьялист» — мол, «что они могут супротив русской авиации» — но тут проснулся такой весь одухотворённый и резвый почти. Мне, говорит, секс не нужен, мне нужен ее взгляд. Забыть он его не мог.

И каждый день тусовался в разных районах, соседям и участковому говорил, что работу ищет, а на самом деле искал ее.

Однажды сел на Тверской у памятника Минину и Пожарскому, а он – гостья эта из будущего — со своим сыном как раз напротив играет на улице в бадминтон. По-цыгански, не обращая внимания на прохожих и встречное движение. Только белый волан – туда-сюда.

Ну он степенно дождался, пока пройдут все «Мерседесы» и «БМВ», прокашлялся, в руке мнёт давно немытую ленточку от бескозырки. Для самообладания наворачивает ее кольцо за кольцом на довольно широкую свою руку. Подошёл. Я, говорит, извиняюсь, а вы случайно не та ли цыганка из сна будете? Если та, говорит, может, в ресторацию сходим, «Арагви»? Она засмеялась, как Ассоль на алые паруса, и говорит –так, не поворачивая головы — иди домой, василий, засни еще раз.

Ну, Дворник, когда трезвый — человек неконфликтный, по большинству, спустился в метро, поехал домой. Приехал к себе в Бибирево, открыл, на лестнице принял «всю» из горла — закрутил рукой и влил сразу — ноль пять, «Смирновская», «на буль», по-морскому. А ключ потерял в лифте — он у него упал в щель, когда «боттл» свой доставал.

Тогда он недолго думая выломал дверь, плечом вроде, как, точно не помнил, и так на жесткой некрашеной деревянной своей наре уснул, ухом к глазку, тихо.

Во сне — как будто и не пил ничего — увидел наш офис, директора, как он в «Майбах» садится, все лестницы, даже нашу печать.

Проснулся — а он уже во дворе офиса, по настоящему, и ни в одном глазу. Обидно даже – деньги на ветер. Но сразу – к охране, проводите, мол, в «отдел кадров». И что самое интересное, пропустили его, как был, небритого и в синих носках.

Пришёл к Вале и говорит – умоляю, возьмите хоть кем, хоть бесплатно, это судьба. Вещий говорит был мне сон. А Гоголь, говорит, мой любимый писатель и ещё Пусунь Линь, «Рассказы о необычайном».

Вот его и взяли три тысячи евриков плюс тринадцатая зарплата и две недели оплачиваемого отпуска с билетами в любой конец мира всей семье первым классом на «Люфтганзе» из Франкфурта, Германия. В общем, «один миг, и вы в Японии». Дворником и взяли, то есть.

А потом, как оформился, домой поехал, наверх поднялся, пешком, он лифт «подлодкой страшной» всегда называл, а дверь так и лежит на лестничной клетке, но странно — из квартиры ничего не пропало, а в комнате музыка какая-то красоты неземной, даже не музыка, а ангельское такое пение, только не поймешь, кто поет – голоса женские, старинные, не по–русски совсем, и как бы такие странные. Сильно поют, хорошо, но как-то потусторонне, из другого мира совсем -и рядом, и не пообщаешься, и цыганский ритм.

Потом все прекратилось. В дверь вставил замок, опохмелился, закурил, все, как обычно, слово за слово, в один вечер два конца. Дьявол, говорят, ведь всегда заходит с нашей слабой стороны, иногда с самой слабой. Но задумался сильно – никак не ожидал, что цыганка устроит его не работу.

Он всегда думал, это будет блондинка нордического типа с зелеными глазами, как у Андерсена в сказках о хорошем, а оказалось – «чёрная орхидея». Так что правы китайцы, когда на траур белое носят, а не черное — какой тут траур, тут надо не плакать, надо улыбаться — любовь нашел. Или она тебя нашла.«Прожить жизнь, как море переплыть» — это его слова. Море, море.

А может, дворник «под киргиза молотил», а сам чувствовал, чуйка у него была, что именно цыганка его спасет? «Красота спасет мир» — это он на корабле вычитал. И маньяка того, который три года убивал детей, пытаясь этим понять, кто он по жизни, ведь Дворник вычислил. Просто пришёл как-то вечером к нам в комнату менеджеров и говорит, знаю, кто он и где, чуйка была. И в МУР позвонил.

Он еще книги писал, фантастику, в стиле «поток сознания». И также заявлял, что разгадал все загадки «Улисса» Джеймса Джойса. «Улисс» он вообще знал весь наизусть, все шестьсот страниц. Свободно цитировал с любого места даже трезвый. Это ему принадлежит та ставшая впоследствии знаменитой на весь наш офис фраза, когда жена замдиректора по коммерции, утверждавшая, что микробы — это наши кармические должники -мы их убивали, варили, ели, а они теперь подсознательно нам мстят –перерождаются и в организм проникают – едят — спросила его, кто он, он ответил, и она сказала, так вы просто «дворник», а он говорит, извините, что вы подразумеваете под «просто»?

Тогда он как раз готовил обед на шесть персон из сорока блюд, включая слюну ласточек из Тайваня и обезьяний чай — там горы такие крутые, что человек залезть не может, только специально обученные обезьяны.

Готовить, подчеркивал Дворник, это как писать статью — не только надо знать слова, но и уметь составлять их в красивые предложения, выражая себя в социально приемлемой форме. Говорит, один известный в Иране художник как-то попросил своего ученика приготовить ему плов, потом попробовал и заметил, что научить того рисовать – вопроса нет.

Романы свои Дворник писал в стол, вот, мол «приютят его родные погосты», тогда публикуйте. Но, говорит, только без сокращений. Не надо. Или, или. Писал странно, бессистемно, и много, но кто читал, потом говорили, что «Сто лет одиночества» и «Осень патриарха» там рядом не стоят.

А вот ещё – напился как-то и всем рассказал, что по Москве ходит одна дама с кривым ножом, бронзовым, и валит всех мужчин, которых встретит. И точно, ровно через неделю было в новостях, НТВ, поймали такую, она японка, мстила всему мужскому человечеству за несчастную любовь.

А чего, разбирался он в женской красоте, «как ни один юаровец», говорил, спасение придет с Востока от желтой расы в женском виде, говорил, в Библии так сказано, в конце, и как раз христианам-то по «Старому завету» нельзя есть свинину, а мусульманам – можно, и показывал, где. А Армагеддон уже идет с 28-го года, читайте «Листы Сада Мории». И как-то всем объявил: «Никуда нам от нее не деться. Она любит нас, ненавидит нас, без нее наша жизнь превратится в сплошное дерьмо. Но она постоянно обманывает нас, играет. И когда мы пытаемся ее схватить, прячется за невидимую дверь.» Понятно, о ком говорю? Нет?

«Схватить ее — значит схватить собственные, извините, бэйцы, так она близка. Очень игрива, и ставка в этой игре – жизнь». Желаю, говорит, всем удачи, мысли и дела должны совпадать. И махнул ещё соточку. Сами, говорит, в Козероге, а живем — в Стрельце. Всё тут. Обычные люди то вдыхают, то выдыхают, великие же делают это одновременно.

И, пошатываясь и что-то несуразно под нос бормоча, с томиком «Улисса» в левой руке, с достоинством пошел от нас по коридору, гремя пустым медным чайником. В правой. Где он его только достал, сейчас такие давно не продают. И в него бриться можно — так надраил.
Он вообще зеркал избегал, объяснял, зеркало женщине Дьявол подарил, чтобы у нее было время. А я, говорит, мужик, с твердым знаком, и зеркало мне не к чему. Соблюдайте субординацию. Если, говорит, ко мне вопросы какие, я дома в любое время, приходите мочить.

А потом ему стали сниться вещие сны. Спал он часто в подвале, на столе на раскладушке, в кальсонах, посреди старой оргтехники, а вокруг – книги. Преимущественно классика в хороших изданиях, всемирная там библиотека. оранжевый Марк Твен иди труды по психологии, или, как он говорил, «по психоложеству этого Фрейда». Фрейд, говорит, как в глаза тебе посмотрит, так всё и скажет о тебе, совсем.

Говорят, когда-то он работал в КГБ и имел квартиру на Кутузовском, а потом как «пришло», со всеми разругался, рассорился. разозлил начальство, квартиру у него аннексировали, и он завербовался моряком на Север – подальше от всех нас. Хотел писать стихи, но не смог.

Еще он прилично рисовал, чертил и лепил, а также часто цитировал «Зиму тревоги нашей» Стейнбека и Курта Воннегута, особенно — «Завтрак для чемпионов». Любимая его фраза была «главное, не сколько ты книг прочитал, а что ты из этого вынес». Мотивировал он это тем, что Эйнштейн объявил, что пространство — искривлено, но американцы так и не знают, что же послужило причиной «Большого взрыва». При этом часто пояснял, что стоящий на столе чайник мы видим только потому, что пространство сейчас совсем не изогнуто, а вот если его взять, изогнуть, мы увидеть-то этот чайник и не сможем. И тогда заначку от жены можно будет прятать прямо в воздухе, она — не увидит, а потом, когда надо, достать, и в магазин. Оговаривал, правда, что тут обязательно надо, чтобы плоскости эти вновь сошлись, а то деньги так и останутся в параллельном мире, так как это уже не астрономия, а астрология. Параллельных миров, говорит много, и все другие. Феномены-то, говорит, беспрепятственны « в самом деле», а в горчичном зерне, если хорошо по-настоящему разобраться, помещена вся гора Эверест.

При этом нужно призывать «Магическую звезду», чтобы ее великое сострадание могло нас защитить. Поговори, говорит, магическая звезда за меня — с ними, и попроси их появиться во сне и научить меня, как все это сделать. Магические способности, говорит, зависят главным образом от того, в какой сфере ты постоянно находишься, а сознание надо порождать не привязанное ни к чему.

И она его — спасла.

Она волосы свои вороные, до пят, заплела в косу, не торопясь, косу обвила вокруг головы, как Катюша Маслова, что-то на своём языке сказала, «с вершины», и он – заснул. Три месяца не спал уже, криком кричал, только морфий, а тут, как дитя малое – за минуту. И так ещё спокойно-спокойно, как ребёнок. Мы все прям боялись, что он вдруг проснётся и опять нас всех мучить.

Она села рядом с ним, спина прямая, глаза смотрят на концик носа, неподвижно, кончик носа — на рот, рот чуть-чуть улыбается, кожа — оливковый свет, тон как раз между зеленым и черным.

Потом что-то ее как накрыло, мы все почти двинуться не смогли. Дворник рот открыл, а у него из рта вывалился какой-то комок – шар не шар, как чайный гриб, но не растение, и не животное, хоть живое, биомасса осмысленная, иная форма жизни из параллельного пространства. За ним – другой, уже с волосами. И дымок такой холодный по комнате. Мы все почувствовали — стало сразу резко-прохладно, могильно.

Она это все сгребла в совок, и одним движением выкинула из квартиры. Мусоропровод у нас, как во всех гламурных сталинках, на лестнице, швырнула туда, через з а к р ы т у ю дверь.

Мы тогда тени увидели в комнате — белые и легкие, как радуга в пустоте нарисованная, белая такая, примерно девять слоёв, по три в ряд, квадратом.

Тут она вернулась, снова возле него присела, закрыла глаза, перестала дышать. Потом сжала кулаки, разжимает. а там листок бумаги – небольшой, желтый, и вязь. Похоже на арабский, но не арабский, это точно. Я сам – арабист. Тангутский может? Бумага желтая, вязь черная.

Она посмотрела-посмотрела, и говорит — «На языке сумерек написал…» Вздохнула так. Язык сумерек, говорит, лаконичный очень. Расшифровывать — долго. Лучше всего, говорит, на десятый лунный день. Но один знак может содержать в себе сотни томов.

Мы спрашиваем — что ты ему, красавица, сказала, что дворник в ауте? Может, он в другую галактику уже поехал? А она смеётся, отвечает, не бойтесь, он сейчас на Фулине.

Что, спрашиваем, за «Фулинь» такой? Она говорит — «Западная страна женщин. Там живут одни женщины. а мужчин – вовсе нет».Но это он же этого не знал, в смысле, Дворник. Это же из «Записок о Западном Крае при великой династии Тан», тех, что буддийский монах Сюань Чжуан написал. Который с Царем Обезьян в Индию ездил за сутрами.

Он еще там с мудрецами выиграл спор на санскрите, и царь местного княжества его на слоне прокатил по всему городу, из уважения. Хотя в «Книге гор и морей» оно тоже было, описание это. Но это ж на китайском. А китайского-то Дворник никак не знал. Даже «ни хао» сказать не мог.

Она ничего не сказала больше, встала, усталая немного, но улыбается, и пошла к столу. Дворник — спит.

Она снова на корточки присела, закрыла глаза, даже не закрыла, а так, прикрыла, как в полусне, чуть-чуть, и тишина. Мы все молчим, она поднялась, вышла, на мотоцикл свой села – «Кавасаки» и уехала в центральную аптеку, на Тверскую. Потом вернулась, и лекарства на стол. Перстень свой сняла, агат, черный, как её глаза, вынула, в нефритовой своей ступе раскрошила-раскатала, бросила всё в керамический горшок таиландский, с ручкой сбоку, чтоб удобнее брать, и держит температуру долго после того, когда с огня снят, чтобы «доходило». Раньше в «Пути к себе продавались», теперь нет.

Начала варить, помешивать, приговаривать что-то вроде того – «На мо хе ла да но да лай йе йе, на мо о ли йе, пхо лу дзье ди шо бо ла йе…», знаете, в общем.

Икры крепкие, смуглые, силой налитые, ступни в землю влитые, как будто корни у ног, и в перекрытие под полом ушли — ничем не сдвинешь. И так варит. И вся светится — глазам больно. Чёрный такой свет, таковый, как будто чёрный янтарь распылили по всей Москве, высшего качества, а мы — как насекомые в нем с доисторических времен застывшие. А она- Королева Драмы. Нашей и всех остальных.

Аромат разлился чудеснейший – потом, когда Дворник проставлялся в «Арагви» по случаю «воскресения», мы по три порции сациви съели, вспоминая этот аромат. Как будто гранатовый соус смешали с ткемали, высушили, развеяли и воскурили в этом всём благовонный белый сандал. И еще амонтильядо добавили, из того самого бочонка.

Тут Дворник запах этот немирской учуял, спит, улыбается, рот открыл и запел: «Вот пилюли золотые, шарики жемчужные, вот и вишни восковые, вишни в пору вьюжную!..». Это тоже про танского монаха. как он на Запад ездил. А Дворник, так и не открывая глаз, закончил: «Золотистые пилюли, жемчуга зернистые, вот плоды созревшей сливы, сочные, душистые!..». Он в жизни никогда не брал в руки «Путешествие на Запад» в русской редакции, и батюшка ему в приходе вряд ли это цитировал.

А потом взял повыше ноту, как заправский тенор, и поставил — коду:«Но хотя в еде изысканность у людей встречается, с дивной трапезой бессмертных стол их не сравняется!» Так и утвердил.

Он закончили, мы его, мирно спящего и еже здорового подняли, усадили, разжали рот — на щеки надавили, как эсэсовцы — влили стакан «китайской белой», шестьдесят четыре оборота, никто из нас раньше никогда ее не пил, а другого в офисе не было ничего, он же все, что мог, «использовал». Тут он открывает глаза и говорит нам – «В начале было слово.» Опять за свое.

В общем, хотели ему прямо там и навалять, но жалко — ведь его только что спасли, негоже. А потом он встал и пошел, как в той песне про негра. Даже спасибо, поц, никому не Дворник, конечно, бескорыстный человек, но не джентльмен.

Потом, через год примерно, директор наш как-то оказавшимся у него в кабинете людям -по случаю – объяснил.

В прошлой жизни она, чародейка наша-южанка, хорошо знала одного знаменитого китайского врача-травника, того, что «Свод с травами» написал, вот. Она тогда как бы тоже в той комнате заснула, только это был, конечно, не сон, поднялась на одно из небес.

Врач этот после своего ухода из нашего мира в мир иной попал на одно из многочисленных китайских небес – много он хорошего сделал, вылечил многих людей, лечил, причем, от души и плату брал по соразмерности, а бедняков лечил вообще бесплатно. Теперь таких врачей почти нет. Ещё он сам всегда травы собирал на горных склонах. бескорыстно и по-детски искренне. Всю жизнь лечил, лечил, и вот ушел – хорошо, как говорят — «добрый уход» — пошел как-то осенью на плановую сборку трав а Южные горы, утомился, присел на жесткий камень, задремал и не проснулся совсем, так уходят праведники. Только один последний ученик продолжил его дело, но по-своему. Так вот они с Зорей в той жизни хорошо знали друг друга, часто жили вместе, но как брат и сестра, и даже спали на одной постели, не притрагиваясь друг к другу совершенно обнаженными. Ибо истине одежда не нужна, высшей. И не нужна ей также мирская любовь.

Вот она тогда туда и пришла к нему, «брату своему старшему», на восьмое небо. Глаза у неё светятся, волосы развеваются, лицо — застыло в красоте. Она это умела — мономир мономиру же и поднести. Минуя все подготовительные ступени и свое участие.

В тот день на небе у них как раз были скачки, на боевых колесницах. Врач тот, а теперь уже, конечно, «небесный сын» — в белой тунике. Как ее увидел, сразу признал, заулыбался, говорит, ну ты даешь! А она — «Дворник помирает!» А он — закрыл глаза. Увидел нас всех, визуализировал, потом те два шара, живых-неживых, и холодный дым.

Говорит — «Ясно. Давай быстрей! Времени мало, слушай…» И продиктовал ей нужный рецепт. Желтая бумага была у него с собой. Она тех названий не знала — всех лекарств – и он ей тогда записал. Как закончил со всеми составными, побежал к своим, дальше состязаться.

Она «проснулась», рецепт материализовала — там читать было некогда – посмотрела, в центральной аптеке на Тверской есть всё. Врач дело свое знал туго. Вот так мы Осипа Охрипыча нашего и откачали, вернее, она, а мы стояли вокруг и сорадовались тому чуду.

А то тот точно ушел бы раньше времени, и кто бы нас всех просвещал? Это после этого мы все стали на работе подбирать ее волосы и заправлять себе за ухо — на счастье. Даже из грязи, с пола, или из унитаза. Все. И всё.


© Copyright: Грант Грантов, 2009