Поль Сезанн. «Мост через Марну в Кретее»

Как глупо! Кисть выскользнула из рук и, прошуршав по холсту, гулко отдаваясь в углах, стукнулась об пол. Ну, ничего, ничего. Внезапный и неловкий штрих на полотне – это словно то самое дерево на правом берегу Марны. Помню его, как сейчас, его мерный скрип на ветру в унисон с другими, словно глухая дрема гигантского невидимого кота. Урро-урр-ррр… А временами кажется, что крона его тихо метет низкое серое небо с легким, невесомым звоном, будто стекла слегка подрагивают от далекого раската грома.

Но грозы нет, поэтому здесь стоит добавить светлых облаков. Поднятая с пола кисть теперь шелестит белым, смягчая суровую свинцовую даль. И все же дождь будет. Так и видится одинокая капля, сорвавшаяся вниз с головокружительной высоты. С адским воем и свистом, как ей самой, наверное, слышится, она сверлит толщу воздуха и рассыпается в зеленой траве хрустальным аккордом разлетающегося на осколки бокала. Зеленые сочные стебли, вздрогнув от внезапной воды, послушно кланяются порыву ветра и словно шепчут ему не то молитвы, не то оды на языке земли. Еще прядь зелени падает ниц, за ней другая, третья. Кто не верит в бесконечность, пусть сосчитает их все… Не сбейся, не ошибись, не прогляди ту грань, где берег целует воду. За кромкой земли, в блеклом серебре Марны, отражение травы кажется не менее осязаемым, чем сама трава за кромкой воды. Зеркало реки спокойно.

Вы когда-нибудь слышали тишину? Прочную. Вечную. Глубокую. Ни ряби, ни круга, ни заблудившегося малька, который плеснет звонкую гладь. Ни единого звука возле поверхности. Нет, это не дано слышать живому существу. Птица, скользя над самой водой, слышит, как ее крылья бьют о воздух, словно резкие выдохи. Рыба в глубине чувствует, как скрежещут водные толщи. Тишина, как и счастье, есть в этом мире. Вот только уловить их невозможно.

Первые звуки рождаются под мостом. Кисть старательно выводит опоры. Река, встречая преграду, словно жалобно бурчит, а перила чуть гудят и похрустывают от резких порывов ветра, который уже гуляет и здесь, извлекая из деревьев левобережья все тот же бесконечный кошачий романс.

Ах, Поль, Поль… Когда-нибудь это все это назовут каким-то диким и неудобным словом. Скажем, постимпрессионизм. Звучит ужасно! Правда, лучше, чем быть забытым навеки.

Однако, что же забыл я сам? Левый берег, мост, река, зеленая лужайка рядом с домом… Ох, что же с памятью в мои пятьдесят… Дом! Едва не забыл! Дом за сероватым забором, дом с высокой покатой крышей, с которой по осени, наигрывая на черепице тишайшие гаммы, скатываются съежившиеся листья. Дом с небольшим садиком, ухоженным и прелестным, как никакой другой во всем Кретее.

Вот, кажется, и все. Кисть нерешительно отпрянула от мольберта, щелкнув о палитру. Надо прилечь. Я и не заметил, что так утомлен. Тело тяжелеет. Веки смыкаются. Я засыпаю… Здесь, в этом маленьком райском саду, не хватает разве что только садовника. Впрочем, еще не время. Но когда-нибудь я обязательно напишу и его. Хотя почему-то это звучит как смерть*…

*Поль Сезанн умер за мольбертом, работая над этюдом «Садовник».