Ведьма

– Ай, дурная голова, в волосах – листва, и руки красны… – напевала высокая рыжеволосая девушка, находясь не в самом уютном положении. Её связанные за спиной руки, да ноги затёкшие, да спина ныли страшно. Привязанная к бревну, она неторопливо ёрзала всем телом из стороны в сторону. – Э-эй, пока горит трава… Э-эй, пока ещё жива… Эй, огонь тебе к лицу…
– Прекрати мурлыкать, ведьма, – рыкнул палач, замахнувшись кулаком.
Девушка усмехнулась.
– Танцуй, ведьма… танцуй… – заключила она.
– Вань, бросай…  – негромко произнёс городничий, обращаясь к палачу. В его голосе, казалось, проскользнула нотка жалости. Он, думая о чём-то отвлечённом, смотрел на дымящийся вдали костёр.
– Чего ты медлишь? – причитала возмущённая толпа народа, скопившиеся на главной площади. Кто-то из них, что позажиточнее, даже хотел запустить в городничего баклажаном, что выменял на кусок говядины у местного трактирщика, но счёл это действие неразумным – голод давно душил здешние земли, да и сам овощ, редкий в этих краях, было жалко разбивать о непутёвую голову.
– У меня кончилось терпение… – поддатый толстяк Борис взобрался на деревянный «подиум» и неуклюже пихнул палача так, что вместе с ним свалился на разваленное вокруг ног девушки сено. Факел, вылетевший из руки Ивана, прицельно точно шмякнул по затылку городничего и вместе с городничим же упал где-то в гуще толпы.
– Иуды-ы! – истошно заорал один из зевак. Он начал энергично приплясывать, стягивая с себя загоревшиеся лохмотья.  
– Пожа-ар! – выкрикнул холоп, стоящий рядом с ним.
– Пожар, братцы! – подхватил второй, после чего началась всеобщая толкучка.
Городничий, ещё не успевший оклематься от удара по затылку, получил от паникёров несколько тычков ногами в бок, окончательно потеряв желание встать. Боря, удачно развалившись на сене, захрапел, крепко обняв Ивана так, что тот не мог пошевелиться.
– О господи… – простонала Вера, не зная, то ли радоваться задержке казни, то ли огорчаться своей беспомощности в такой удачный для побега момент замешательства.
Тут паника и крики немного затихли, волны зевак приостановили своё неповоротливое течение.
– И это в первый день масленицы… – причитала бабка Евсения, наблюдая за нелепым действием из окошка избы. – Вот, если б… А это что ещё? Это что за благодать на головы наши тыквенные? – произнесла бабка, удивившись: в сторону площади шагал черноволосый, высокий, но уж больно худощавый холоп, нёсший на правом плече тушку, с виду ни много, ни мало превосходившую его в весе раза в полтора, а в левой руке – увесистую секиру, в грунте длинную борозду оставлявшую. У зверя невиданного, что пришлось ему тащить, копыта свиные, голова бычачья, а руки человеческие были.
– Стёпка? Чего йто он тащит?.. – удивился городничий, лёжа на боку и почёсывая больной затылок.
– Степан-волкодав волка душит как удав, – неудачно срифмовал полусонный Боря, усмехнулся и важно приподнял указательный палец.
– Я, я, батька, – ответил подошедший Стёпа, характерно крякнул и свалил зверя на землю. – Вот, кто у вас дрова да еду таскал. Я его черенком-то шмякнул несильно – скоро проснуться должен, – Степан харизматично отряхнул ладони.
— И чего ж нам делать с чудищем этим?
— Да… Не задача… Так вы его… это – в клетку посадите да народ потешьте. Да поскорей, а то заметят – сбегутся, истерзают его бедного руками своими дотошными. И покормить не забудьте. Живой же, как никак… А с девкой-то чего творите? – сказал он, обратив внимание на девушку.
– Ведьма, – ответил палач, еле вдыхая воздух из-за объятий Бориса.
– Колду-унья! – прошипел городничий, бросив недобрый взгляд в сторону связанной. Та лишь ухмыльнулась и опустила голову, понимая, что лучше ей помолчать – вдруг подобреют, отпустят…
– А чего ж она натворила-то? – снова поинтересовался Степан.
– Так это… колдунья… дрова да еду воровала, чтобы на нас заклятия кидать всяки-разны… Котёл мы у неё в подвале нашли. Ржавый, да весь пылью да паутиной заросший   – чай она в нём яды, зелья и варила, – ответил городничий.
– Эк вы несмышлёные, – усмехнулся волкодав. – Ну-ка развяжите её… Дева прекрасная, как звать тебя?
– Веркой кличут её… – сквозь сон пробормотал Борис, переваливаясь на другой бок.
Степан сделал вид, что ничего не услышал.
– Э-эй, спаситель я твой, дева. Как звать-то?
– Вера, – пробубнила та.
– Чего-сь?
– Верой звать меня… спаситель ты мой.
Поняв, что развязывать девушку некому, он сделал это сам.
– Эй, Степан, ты чего? – было возмутился городничий, но тот присмирил его взглядом.
– Эк они тебя, – с досадой сказал тот, глядя на покрасневшие запястья освобождённой. – И волосы в траве…
– Не трожь, – возмутилась та, отведя ладонь Степана от своих растрёпанных кудрей. – Надо так.
– Ну, надо – так надо, – снова усмехнулся волкодав. – Пойдём ко мне, угощу чем-нибудь...
Вера недоверчиво взглянула на него, но всё же согласилась. Она кивнула и пошла впереди…

Вечер был тёплый, особенно для Стёпки да Верки, что до утра самого чаи гоняли да беседы о житье-бытье водили. Жаль, позже расстаться им пришлось – Вера, не оставив даже записки, в дальние леса ворожить ушла. Так и бывает у нас.