По радио Дик сказал, что мы сейчас вступаем в чрезвычайно важный период деэскалации. Половина наших ребят не знает значения этого слова, а другая половина считает, что это было такое хитро прикрытое ругательство или тонкая шутка. Да, вступаем. Я пролезаю через обгоревшие деревья и вступаю ногой в субстанцию, напоминающую смесь носорожьего дерьма, сухого пайка и кока-колы. Из-за дыма не видно практически ничего дальше семи метров, я могу лишь пропускать этот воздух внутрь себя и идти вперед. Где-то раздается автоматная очередь, а я глух на одно ухо, и выстрелы напоминают лопание воздушных шаров в детстве, там, на Восточном побережье. Сейчас я умру. Возможно, через минуту, возможно, через две, пять или десять.
Я приехал сюда безмозглым идиотом. Когда-то вид десяти американских вертолетов, поднимающихся из-за огромного холма на фоне заката, потряс меня настолько сильно, что я думал, будто проеду через эти годы на заряде армейской романтики, словно на бензине. Мы начинали с пафосом: вертолеты, темные очки, рок-н-ролл… затем увидели чертову изнанку, и пришло осознание бессмысленности нашего пребывания здесь:
— Скажите, генерал, это правда, что у наших морских пехотинцев проблемы с наркотиками?
— По официальным сведениям, никаких проблем нет! Травы у них достаточно!
Сейчас у меня гигантская ссадина на лбу, свезена кожа с виска, а в районе печени вытекает черная дрянь, верный знак того, что осталось недолго. Вот он, страх. Чистый, настоящий страх. Его не было, когда мы выжигали напалмом джунгли, не было, когда ночью мы стреляли наудачу, не видя противника. А сейчас пришел… Я так боюсь этого: где ты, куда потерял себя, что случилось с тем, кем ты был пять лет назад? Ведь тогда жил совсем другой человек: с надеждами, волей, стремлением. Где, где??? Кто виноват? Ты знаешь ответ, но так боишься признаться себе! Боже, только не бросайте меня здесь, только не оставляйте одного, нет… Джим, о Боже, Джим, только ты не оставляй меня! Нет! Неет!!! Только не Моррисон, пусть я умру раньше, а он будет жить!
Осколок снаряда сносит мне полчерепа, и я просыпаюсь.
Сон на скамейке станции метро LamarkCaulaincourtбеспокойный и прерывистый. Так и сейчас: я в сотый раз умираю во Вьетнаме и просыпаюсь от падения на мрамор. Из кармана торчит пачка LuckyStrike, я достаю сигарету и закуриваю, параллельно шарясь по карманам в поисках наушников от Walkman’a. Notorious – это новый альбом DuranDuran; я слушаю его уже в двадцать пятый раз, и по-прежнему не надоедает. Иду вдоль края платформы. Сейчас два часа ночи, станция закрыта, я здесь один. Или нет?
— Кто здесь? – Я уверен, что слышал шаги. – Кто здесь, я спрашиваю???
Поворачивая голову налево, сталкиваюсь лицом к лицу с девушкой и тут же от неожиданности отпрыгиваю назад. Движение оказывается довольно смешным и неловким, я путаюсь в собственных ногах и падаю, больно ударяясь затылком; с трудом поднимаю голову и смотрю на нее:
— Ты красивая. – Вот и все, что я смог сказать. О, нет, она была не просто красивой. Ее словно придумал Леонард Коэн! Но… что-то явно не так…
— Я знаю, — она заливается смехом и убегает за колонну.
— Подожди, не уходи!
— Я люблю тебя, — смеется, бежит дальше, за следующую колонну, на край платформы, я начинаю видеть, что именно не так.
Я вижу свет, довольно тусклый, от какой-то лампочки вдали, в туннеле. И я вижу ее. И этот свет проходит через ее тело, как через матовое стекло, заливает круг в метр радиусом… Боже, как она прекрасна! Я вижу это, но одна часть мозга понимает, что девушка – всего лишь фантом, а вторая отказывается верить, принимает управление всем моим телом и голосом:
— Я тоже тебя люблю!
Я встаю и, спотыкаясь, бегу к ее краю платформы, улавливая звук приближающегося поезда… Черт побери, да откуда же он здесь в два часа ночи??? Она делает небольшой шаг в пустоту туннеля, еще чуть-чуть, и она упадет прямо на рельсы, а я бегу, и эти ничтожные двадцать метров кажутся мне целым световым годом, а в правом ухе остался наушник, и Саймон ле Бон продолжает кричать «Dothedemolition!», все это собирается в один большой клубок, и я уже не разбираю, что происходит… «Бред, бред, все это просто бред!» — сейчас оттолкну ее от края, поезд промчится мимо, я же вижу, что она настоящая, черт побери!
Я пытаюсь оттолкнуть девушку, но руки просто проходят сквозь ее тело, а я теряю равновесие и падаю на пути. В момент моего соприкосновения с рельсами поезд был уже в пятнадцати метрах. Я успеваю увидеть глаза девушки-фантома, смотрящие куда-то в сторону, успеваю понять, что, возможно, я не первый… В этот момент сон быстро уходит.
Большой щит с рекламой сигарет прямо над входом в бар гласил: «Лучший дым на Земле». Изображены две пачки: одна запечатанная, вторая раскрыта так, что одна сигарета выползает наполовину, вторая – чуть-чуть, а остальные сидят внутри. Подобный ход используется практически на всех плакатах с сигаретами: одна уже на пути к тебе, вторая ждет, дальше – еще остаток пачки и еще целая, нераспечатанная, в запасе. Прекращение борьбы с курением – характерная черта этого причудливого мирка.
Я просыпаюсь в куче газет у подножия «Брэдбери билдинг» оттого, что рядом шумят бездомные собаки. В свете фонарей, на ветру кружились обрывки газет и пластиковых пакетов. Я встаю на ноги, прохожу двадцать метров, закуриваю «Мальборо» и сворачиваю в переулок. Справа – кирпичная стена в километр длиной, слева – дома с потертыми стенами, обвалившейся штукатуркой и треснувшими балконами. Я знаю каждую трещинку каждого дома, знаю наизусть все граффити на стенах и даже их авторов.
Ветер попадал в трубы, врытые в землю как основание будущего забора, и издавал заунывный звук наподобие того, что получается, когда дуешь в пустую пивную бутылку. Такова романтика окраин мегаполиса: неоновый туман, обрывки газет, граффити и звук ветра в трубах. Я — рыба в мутной реке этого города.
Сворачиваю налево и прохожу еще метров двести. Прямо к ногам ветром приносит обрывок газеты, но я успеваю прочесть только заголовок: «Парень выиграл миллион и уже на следующий день встретил настоящую любовь». На фото изображен толстяк – новоиспеченный миллионер в обнимку с пышногрудой девицей. Становится противно, но не от зависти к толстяку, а из-за того, что миллионы людей читают всю эту ересь. Чуть дальше на кирпичной стене заметна новая надпись-граффити: «Когда я стану свободным?» Я иду дальше, а стена все не заканчивается. Ну ничего… есть время подумать. В голове всплывают странные образы далекой вьетнамской войны и сюрреалистическая сцена во французском метро. Что это? Сны? Сон во сне? А могу ли я сейчас гарантировать, что не нахожусь еще в одном? Та собака была реальна? Реальнее пули в области печени? Проходит еще несколько минут, и сны восстанавливаются в памяти с поражающей точностью. Что же это было, черт побери? Кто я и в каком времени должен жить? Где-то в уголке памяти появляется французская революция, ацтеки, столетняя война, битва при Гастингсе… Боже, что если я проснусь снова???
Переулок становится более узким. Странно, но я не замечал этого раньше. Это как дорога, уходящая в даль, такая, какой ты ее видишь на картинке, только сейчас я чувствую, что с каждым шагом стены надвигаются на меня. Нет, это безумие! Я спал, и умирал, просыпался и снова умирал! Черт, черт, черт, черт!!!
Вдалеке, рядом с мусорными баками видна фигура. Бомжи в этом районе – обычное дело, но это был не бездомный. Фигура сидела, прислонившись спиной к стене и слегка вытянув согнутые в коленях ноги. Это ребенок. Девочка лет шестнадцати-семнадцати. Черно-синяя челка и пульт в руке. Еще двадцать метров, десять… По пути я вспоминаю историю о крысе, которой подключили контакт к центру удовольствия в мозге и дали кнопку «включения». Крыса умерла от истощения, потому что непрерывно давила на кнопку, забыв о еде, воде и сне. «Цифра» — так называли развлекательные чипы корпорации «Мацумото». Сотни тысяч летальных исходов в год оттого, что рядом нет никого, кто мог бы вовремя вытащить эту штуку из головы. Девочка была белая, как мел, глаза закатывались, правая рука судорожно нажимала кнопки на пульте. Казалось, она делает это чисто механически, не подчиняясь сигналам мозга. Неестественная бледность кожи говорила о том, что она практически не видела солнечного света последний год. Вот оно! Решение! Я выдергиваю из нее чип, переключаю его на «max» и вставляю себе в голову. Сваливаюсь в ближайшую канаву. Сознание отключается после кучи приятных мыслей: возможно, я спас ей жизнь. Возможно, я не проснусь, умру от истощения, потому что никто не вытащит эту дрянь из моей головы. Не так уж плохо, согласны? А если проснусь, то точно в этом мире, а там уж найдется и новый чип. Вот такой самообман...
Я оказался в череде туманно-кошмарных снов, вложенных один в другой и, кажется, нашел выход. Хотите правду? Всё это не очень приятно. Я мысленно прощаюсь с очередным мирком, увиденным этими глазами, надеясь, что он будет последним. Сладких снов.
