Либерман-яйцеубийца 26. «Ваучеры – семена дают бурный рост, приватизация разъедает строй»

Над страной тогда весенней грозой гремело непонятное, но манящее слово «приватизация». Даже в «Спокойной ночи малыши» появился новый герой – котенок Ваучер, и так же кликали половину бесхозных деревенских дворняг. Впрочем, рыжих величали Чубайсами. Однажды субботним днем мать на кухне делала фаршированные блины. Как обычно, вечно голодный Виталик сидел за столом и пристально смотрел за приготовлением, чтобы мамаша не добавила яда. В такие минуты он чрезвычайно напоминал «высокоактивного социопата». С другой стороны стола сидел большой рыжий кот – Васька и также неотрывно следил за Виталиком. Мать следила за сыном и котом, чтобы не стянули фарш или яйца. Кухня была просто пропитана атмосферой всеобщей подозрительности, которую подчеркивал висящий на стене портрет В.И. Ленина, который, ласково улыбаясь, бдительно следил за всеми.

            – А зачем фарш обжаривать? – спросил Виталик, словно диплодок, высунув длинную шею из-за правого плеча матери.

            – Как зачем? Для вкусности. Так всегда делают.

            – Правда? – подозрительности в голосе Виталика было столько, что даже Васька требовательно мяукнул.

            – Конечно. Ты попробуй сырой фарш и попробуй жареный – какой вкуснее?

            Рука Виталика протянулась к миске с сырым фаршем, но была остановлена ударом ложки. Мать бдительность не теряла.

            – И правду люди говорят, что ты у нас странный какой-то.

            Кот согласно мяукнул.

            – От сырого фарша помрешь, неча хватать.

            – Кошки едят, – дуя на ушибленную руку, обиженно отозвался Виталик.

            – То кошки. Кошки и без штанов бегают – тоже хочешь без штанов бегать?

            – Нет, – он насупился.

            – А кошки – вурдалаки вовсе людей дерут. Так что не щелкай тут зря клювом и не мели языком мне под руку!

            Наступила тишина, разбавляемая только треском жарящихся блинов и шкворчанием жарящегося фарша.

            – Вроде как, блинов тут больше было? – выкладывая на стопку очередной блин из сковородки, сказала мать. – Ты не брал?

            – Кто? Я? – Виталик оглянулся по сторонам, будто ища кого-то.

            – Ты мне тут не придуривайся! Не в школе! Брал блин?!

            – Нет!

            – Подойди-ка сюда, – мать внимательно оглядела его губы, надеясь увидеть след от масла, которым смазывала каждый испеченный блин. – Ну да, вроде не ел. Показалось, может мне? – почесала затылок. – Или ты губы облизывал?

            – Нет!

            – Ладно, поверю на первый раз. Садись на место, нечего тут под ногами путаться – пыль гонять.

            Виталик вновь плюхнулся на табурет.

            – Стой! – вдруг пришла матери в голову новая мысль. – Ты коту блин не давал?

            – Нет!

            Васька возмущенно мяукнул и помотал головой. Мать, нагнувшись, внимательно осмотрела деревянный пол, выискивая на нем масляные пятна. Свежих пятен не обнаружила, зато нашла под столом закатившуюся головку чеснока.

            – Во, и чеснок нашелся. Сплошная польза.

            Виталик что-то пометил в ежедневнике за 1986 год.

            – Что ты все время пишешь?

            – Надо.

            – Ну, ладно, пиши, Бог с тобой, убогий. Главное, красиво пиши, как я учила.

            Мать продолжила готовить.

            – А зачем ты опять блины обжариваешь? – вновь подозрительно спросил Виталик. – Фарш уже жареный, яйца уже вареные…

            – Я обжариваю, чтобы «конвертики» с фаршем получились, а то разваливаться будут.

            – Правда?

            – Отстань! Не хочешь – не ешь, сиди голодный.

            В дом вбежал всклокоченный и покрасневший папаша, на плече которого болтался галстук расцветки кожи молодого крокодила. Дико оглядевшись, лосем в гон, родитель скакнул на кухню.

            – Сидите, да? Жрете, да? – достав из кармана красный вымпел «Лучшему животноводу области», украденный на областном съезде, гулко высморкался в него.

            – Володь, что случилось?

            – Что, что? Пока вы тут чтокаете, там ваучеры какие-то сволочи покупают!

            – Как покупают! – ахнула мать, прижав ко рту кулак. – Кто, где?

            – Да уж не на кухне, – сварливо ответил папаша, и вроде как ненароком зачерпнув широкой ладонью фаршированный блинчик, стремительно забросил в рот.

            – А почем? – взяла себя в руки мать.

            – По сто рублев, – папаша округлил глаза. Блинчик был горячий, но запить было нечем.

            – Мало, мы за оформление по двадцать пять отдали, итого сотня, – быстро посчитала в уме мать. – Да и цена на нем написана десять тысяч.

            – Какое ни какое, а вспомоществование, – родитель, будто цапля зазевавшуюся лягушку, ловко ухватил следующий блин и под прикрытием вымпела-платка подул на него.

            – Володь, из-за трех сотенных мараться, стоит ли? Может подождем, и по десять тысяч сдадим?

            Виталик, глядя на все это, тоже воровато потянулся к блину, но не успел. Родители отреагировали стремительно: ложка в руке матери шлепнула сына по руке, а папаша, подхвативший со стола другую ложку, треснул сына по лбу.

            – Куда руки тянешь? – в унисон спросили родители.

            – А что я? – сморщился Виталик. – Батя вон…

            – Молод еще, отцу замечания делать, – отрезал папаша, под прикрытием платка забрасывая в рот остывший блинчик. – Не отвлекай, тут дело важное, – продолжил он, жуя.

            – Володь, по две «волги» за ваучер дают, – продолжила прерванный финансовый спор мать.

            – Две «волги»? Кто дает? Чубайс? Так он далеко. Да и сама посуди – по две «волги» это только нам надо восемь дать. Так?

            – Ну, так…

            – Так в одном нашем районе столько народа, сколько «волг» за пять лет не выпускают. Так?

            – Ну, так…

            – Значит, брехня про «волги». Надо продавать за деньги.

            – Володь, обманут нас.

            – Кать, что ты каркаешь как та дикая собака динго? Чего они нас обманут? Пошли – поторгуемся.

            – Чего, ничего. Как с рублями с Лениным обманули, не помнишь уже?

            История с железными рублями с Лениным была сродни яичной лихорадке, описанной Джеком Лондоном. Кто-то пустил слух, что за восемь таких рублей отдают кожаную куртку. Все начали охотиться за монетами. Некоторые умудрились набрать на целый гардероб, и папаша вызвался отвезти их в город. Сам я при этом не присутствовал, но ему как-то в пути удалось оставить доверчивых пассажиров без звенящего груза. Привезя обчищенных простаков обратно, через два дня с мешком рублей сам ринулся в город. Естественно, что никаких курток не получил и даже не смог найти того, кого бы советская нумизматика заинтересовала. Так мелочь и валялась в мешочке в чулане, служа матери грузом для засолки капусты.

            – Никто меня не обманул, – словно индюк, надулся родитель, – просто время еще не пришло. Вот увидишь, мы еще озолотимся, как тот Буратино на этих рублях.

            – Вот возьми и закопай их – больше пользы будет.

            – Кать, ты не нуди, ты с умом к делу подходи. Давай с ваучерами разберемся.

            – Володь, по десять тысяч они стоят, а ты хочешь в сто раз дешевле отдать.

            – Вот пошли – там и поторгуешься.

            – Давай Виталика с Витькой спросим, там же и ихние ваучеры тоже.

            – Давай. Гога, позови Гусену.

            Виталик пришел в комнату, где я сидел и мирно паял приемник по схеме из журнала «Юный техник».

            – Витек, пошли, батя зовет.

            – Зачем?

            – Ва-у-че-ры, – открыв вытертую до серости когда-то красную коленкоровую обложку ежедневника, прищурив за очками левый глаз, старательно прочел брат, – продавать будем.

            – Ладно, пошли.

            Притопали на кухню, где папаша с шариковой ручкой, которой очень гордился по причине того, что в ней были вмонтированы электронные часы, на куске газеты «Правда» доказывал матери математическую невозможность получения «волг».

            – Витя, отец предлагает ваучеры продать, – сходу сказала мать.

            – Зачем?

            – Как зачем? – поднял глаза от газеты папаша и спрятал ручку, которой когда-то гордился первый секретарь райкома, в нагрудный карман пиджака. – Деньги будут.

            – Давайте лучше приватизируем что-нибудь.

            В наступившей тишине за спиной по бумаге противно заскрипела ручка – брат конспектировал новое слово.

            – Господи! – всплеснула руками мать. – Вырастили приватизатора на свою голову! Вскормили трубадура перестройки! Породили помощника для рыжего Чубайса!

            – Последний иудей встает из-за холмов, – презрительно скривился папаша. – Пригрели змею на груди – пооблысели все, – он вытер вымпелом пот с обширной лысины. – И это сын бывшего коммуниста?! Семьдесят лет формировали УСКОМЧЕЛа[1] в стране, а вышло воно что.

            – Много мы им воли дали. Надо было пороть день и ночь, как Сидоровых коз, как крепостных на конюшне! – яростно сказала мать.

            – А что тут такого? Они же для приватизации, – не понял я. – Это же наши с Виталиком ваучеры и мы должны сами решать, как с ними поступить. Нет?

            – Не смей выражаться! – мать начала стучать ложкой по столу. – Вылетишь из дома как драный ваучер! Совсем распустился!

            – А что я?

            – Чему ты брата учишь?

            – Чему?

            – Ты мне не гордыбачь тут, а то станешь сутулым! – мать, видя, что не дотянется, метнула в меня ложку. Я пригнулся, и ложка угодила Виталику в лоб. – Думаешь, если рыжий, то, как Чубайс, умный, да?

            – Чуть очки не разбили, – обиженно отозвался Виталик и на всякий случай отошел подальше в прихожую, где затаился, словно енот – трупоед.

            – Ты мне еще повыступай тут! – выкрикнула мать. – Вообще очки отберу! Или устрою «крокодилище»!

            «Крокодилище» – пытка, придуманная матерью. Она начинала долбить провинившегося по голове оранжевым томиком «Водители фрегатов» Н. Чуковского. А «крокодилище» потому, что путала Николая и Корнея Чуковских. «Доктора Айболита» очень любила и когда лечила нас от травм, то всегда цитировала. А лечить она любила: насыпала на ночь горчицу нам в связанные бабушкой Дуней носки или с силой запихивала намыленный хозяйственным мылом палец в ноздрю чихнувшего.

            – Значит так, – словно поющий гиббон, тяжело вздохнул папаша. – Вижу, у вас мозгов еще нету для соображения по таким важным, как говорится, глобальным вопросам, поэтому ваучеры мы продадим. Черного плаща слушайте, а то вымрете, как трилобиты.

            – Да зачем их продавать? Умные люди могли бы такого с ними провернуть! – пытался доказать я родителям.

            – Например, Гусена? – с надменным, как индюк-производитель, видом спросил папаша.

            – Можно колбасню приватизировать в райцентре или мебельную фабрику…

            – Ты что, как Леня Голубков, партнером стать хочешь?.. – закричала мать.

            – Погоди, Катерина. Известно людям с давних пор: я не халявщик, я – партнер. Кому они нужны? Одна морока. А так получим живые деньги, и немалые, между прочим.

            – Это сколько?

            – Четыреста рублей! – он воздел палец. – Почти полтыщи одним махом!

            – Триста, – поправила мать. – Мы же за оформление платили.

            – Ну вот, и сотню свою за оформление вернем, – закивал головой и придал галстуку необходимое положение.

            – Колбасня лучше, чем четыреста рублей, – стоял я на своем. – Или мебельная фабрика.

            – Чем?

            – Они стулья на Запад продают – за валюту.

            – И где ты эту валюту обменяешь? Не городи чушь! Решено. Собирайтесь, всей семьей пойдем.

            – Володь, главное, чтобы не обманули нас, – начала суетливо метаться по дому мать. – Герани от сглаза взять и огурцов соленых…

            – А вы чего не собираетесь? – папаша начал жадно пожирать оставшиеся без контроля блины.

            – А что нам собираться? Мы собраны, – ответил я.

            – Тогда выйди из кухни. Некультурно в рот другому человеку смотреть, когда он ест.

            Я вышел в прихожую, где Виталик подслушивал папашино чавканье. Пока мать собралась, родитель уже сожрал все фаршированные блины, все блины, которые еще не успели стать фаршированными, фарш, яйца, зеленый лук, подорожник и мирно сидел, довольно мурлыча себе под нос:

            – А вместо секса пламенный мотор.

            – Володь, а блины где? – зайдя на кухню, не поняла мать.

            – Блины? Какие блины? – оглянулся по сторонам. – А, блины? Твой Васька – подлец, сожрал.

            – А ты куда смотрел?

            – А что я? Сама кинула блины, ушла, ничего не сказала… Я сидел, думал, а кот…вот…развела тут, понимаешь, катавасию… И вообще, пошли быстрее, а то уедут.

            – Пошли. Дети вперед!

            – Ваучеры взяла?

            – Да.

            – А паспорт?

            – Да. И детей свидетельства о рождении тоже.

            – Мне тоже надо кое-что взять, – пошел в спальню и вернулся с ружьем и патронташем «бурский пояс», на котором болтался здоровенный десантный нож в металлических ножнах.

            – А ружье зачем?

            – Мало ли? Четыреста рублей… – набросил на плечи бурку и напялил полковничью папаху, происхождение которой для всех нас было покрыто глубокой тайной.

            Мы загрузились в машину и по горячему пыльному проселку, повернув напротив клуба на асфальт, вдоль длинной липовой аллеи, доехали до конторы, перед которой стояли белые «жигули» – «копейка» с тремя крепкими парнями в спортивных костюмах – покупателями ваучеров. Возле «жигулей» клубились деревенские жители, прикидывающие продавать или нет. Папаша, будто случайно, поставил машину так, чтобы перекрыть покупателям возможность уехать. Мы все чинно выгрузились, кроме Виталика, затаившегося в машине и наблюдающего оттуда, и стали изучать обстановку.

            – Обманут вас всех, убогие, – рецидивист Рохля в компании верного друга – деда Бушуя и его собачонки Каштанки вальяжно сидел на лавке, поприплевывая семечки и куря душистый самосад.

            – Чего нас обманут? – не понял механизатор-передовик Коля Печуркин. – Сто рублей деньги хорошие.

            – Вот ты тюха-матюха, – внес свою лепту Бушуй, украдкой глотнув из бутылки, заткнутой газетной пробкой, – «волгу» на сто рублей меняешь, – он ловко спрятал бутылку обратно во внутренний карман поношенного пиджака. – Владимирыч, хоть ты ему скажи, – обратился он за поддержкой к авторитету папаши. – Дело-то, как вишь, сурьезное, не хухры-мухры.

            – У этой проблемы, как учит нас великая наука диалектика, есть два решения, – начал папаша привычную демагогию, – либо Коля продаст ваучер и останется в дураках, либо не продаст и останется в дураках…

            – Вот ведь оно как, наука! – уважительно покачал головой Бушуй. – Ой и здоров ты, Владимирыч, кучеряво заворачивать.

            – Да, Владимирыч мудрый, всегда рассудит, не зря в Москве учился, – поддержал похожий на сутулого самца гориллы татуированный туберкулезник Бруй – легендарный деревенский булдырь, неоднократный сиделец, потомок беглого опального боярина времен Ивана Грозного.

            Толпа задумалась, слушая этот диспут.

            – Так продавать или нет? – не выдержал Печуркин.

            – А это как тебе совесть и Партия подскажет, – уклончиво ответил папаша. – Вон Геннадий Андреевич идет, – палец отца указал на решительно вынырнувшего из конторского сада бывшего парторга Завирацкого – Зюзю, который, с венком из одуванчиков в руке, заметно покачиваясь, шел к толпе, – с ним посоветуйся.

            – Народ и партия едины!.. – поприветствовал всех Зюзя и протянул нашей матери, к которой был неравнодушен, венок. – Это тебе, Егоровна. Сам сплел. Носи.

            – Спасибо, Андреевич, – засмущалась мать, – но неудобно как-то.

            – Носи, носи – это как от партии знак отличия, – успокоил ее Зюзя.

            – Андреевич, растолкуй, продавать ваучер или нет? – обратился за советом Печуркин.

            – Владимир Владимирович, ты как считаешь? – повернулся парторг к папаше.

            – Я вот объясняю, что по любому в дураках будет: коли продаст или коли не продаст. Диалектика так учит.

            – Во оно как! –  вновь поднял палец Бушуй. – Это, брат, диалектика, наука!

            Все задумались. В это время Леха по кличке Кучерявый, рано облысевший чернобылец-«ликвидатор», не выдержав, хлопнул картузом об землю и подскочил к «жигулям».

            – Я продам! – он трясущимися руками протянул три ваучера.

            – Хорошо, – солидно пробасил спортсмен с усами и протянул Кучерявому деньги.

            Тот пересчитал, подумал, пересчитал еще раз, опять подумал… Толпа, словно завороженная, наблюдала за ним.

            – Обманули? – не выдержал Печуркин.

            – А? – Вскинулся Кучерявый. – Что? А, не, – он махнул рукой, – думаю, на что деньги потратить.

            Толпа облегченно вздохнула и радостно загомонила. В это время из-за другого угла конторы показалась облаченная в салоп известная склочница и скандалистка бабка Кирилиха. В деревне многие считали ее блаженной, выжившей из ума, но я четко понимал, что это матерая и расчетливая бабка, готовая любого удавить за копейку.

            – Что дают? – поинтересовалась она.

            – Ваучеры покупают, – отозвался кто-то из толпы.

            – За «волги»?

            – Нет, за деньги.

            – Почем?

            – Сто рублей.

            – Дешево, – Кирилиха подошла к скамейке и осмотрела всех. – Владимирыч, продаешь?

            – Нет, Мария Ивановна. Тяну лямку охраны правопорядка.

            – Чего? – не поняла бабка. – Чего ты тянешь?

            – За порядком тут надзираю.

            – А ты Андреевич?

            – Народ и партия едины!

            – Различны только магазины, – пробурчал Бруй. – Небось в «Манифесте коммунистической партии» про ваучеры ничего нет. И в Сталинской Конституции тоже…

            Но все сделали вид, что не услышали его реплики. Ссориться с агрессивным бывшим сидельцем никому особо не хотелось, а для драки все еще были слишком трезвы. Опять же, на фоне общего врага – приезжих в «жигулях» размениваться на Бруя было стратегически невыгодно и деревенские записные драчуны и буяны подсознательно это прекрасно понимали.

            – А кто продает?

            – Вон, Кучерявый продал.

            – А мне что делать? – вновь занервничал Печуркин. – Продавать или нет?

            – Продавай, – послышалось из толпы.

            – Нет, не продавай, – советовали другие.

            – Вот что капиталисты проклятые делают, – глубокомысленно сообщил Бруй и длинным плевком угодил на лобовое стекло «жигулей», – народ разделили.

            – Дайте капиталу триста процентов прибыли и нет такого преступления, на которое бы он не пошел, – процитировал папаша, задумчиво почесав стволом затылок, едва не свалив папаху.

            – Это да, – подтвердил Зюзя, закуривая папиросу и рассматривая «жигули».

            Спортсмены явно чувствовали себя неуютно под взглядами толпы и под ружейными стволами – папаша, отчесав затылок, положил ствол ружья на локтевой сгиб, и он был теперь направлен на покупателей ваучеров.

            – Что делать? – едва не плакал Печуркин.

            Сквозь толпу прошел Колька Лобан.

            – Что ты мучаешься, Печурка?

            – Продавать или нет?

            – А зачем?

            – Деньги будут.

            – Вот у меня мелких нет, а крупных никогда и не было – я не мучаюсь, – Лобан поручкался со всеми. – Чэ-Пэ, дай закурить.

            Папаша вальяжно извлек дюралевый портсигар с гравировкой «За храбрость» и щедро раскрыл его. Руки потянулись к «Приме». Сквозь жужжащую толпу протолкался дед Быря, с топором в руках.

            – Мафия! – высказался он.

            – Что делать? – опять вступил Печуркин.

            – Значит так, предлагаю провести собрание и осуществить открытое голосование, – выдал идею Зюзя. – Проголосуем, продавать или нет.

            – Не вижу мешающих причин, – солидно закивал папахой папаша. – Нужна ли нам вообще причина? Исторический материализм всегда на страже справедливости… Светлана, – его палец указал на библиотекаршу, – ты будешь протокол вести. Вера Андреевна, – перевел он взгляд на главбуха, – принесите бумагу и ручку из бухгалтерии.

            – Андреевич, начинай, – продолжал раздавать ЦУ папаша, важно восседая в позе, именуемой им «Гордый гиппогриф».

            – Подвиньтесь, – раздвинув Бруя и Бушуя, Зюзя залез на скамейку. – Собрание по поводу продажи ваучеров предлагаю считать открытым. Кто за? – над толпой поднялись руки. – Кто против? Кто воздержался? Прошу занести в протокол, что голосование прошло единогласно.

            – Выносим на повестку дня вопрос: кто за то, чтобы наша гордость, передовик и призер Николай Печуркин продал принадлежащий ему ваучер? – Зюзя начал считать руки. – Сорок пять – прошу занести в протокол. Кто против? Так, Алексей, ты почему против?

            – Против и всё, – ответил Кучерявый. – Имею право! Гласность теперь!

            – Ты же сам продал, – удивилась Кирилиха.

            – Сам продал, а чтобы Печурка продавал – я против.

            – Так, занести в протокол особое мнение Алексея Кучерявого, – командовал Зюзя.

            – А как писать? – уточнила библиотекарша.

            – Светка, так и пиши, что сам продал, а против продажи ваучера Печуркиным возражает. Так, продолжим считать. Дед, а ты чего? – уставился он на Бырю. – Ты же уже проголосовал «за»?

            – А я на всякий случай, – засмущался Быря. – Мало ли как оно обернется…

            – Х-м… – парторг почесал голову. – Света, занеси в протокол еще одно особое мнение.

            – Какое?

            – Что Быря и за и против. Ладно, считаем дальше, – он поводил пальцем по толпе, – тридцать восемь. Кто воздержался?

            Рука Печуркина взметнулась вверх.

            – Еще кто? Быря, ты опять на всякий случай?

            – Да.

            – Понятно. Двое.

            – И я на всякий случай, – сориентировался Бушуй, – случай, он всякий бывает…

            – Хорошо, учтено, – согласился Зюзя.

            – Так я пойду? – спросил Печуркин.

            – Иди.

            Он на подрагивающих ногах шагнул к «копейке» с совершенно ошалевшими покупателями.

            – Вот… оно того… значит…как… – протянул ваучер, получил деньги, пересчитал, воровато оглянулся, спрятал за пазуху и отошел.

            – Вот оно как, капитализъма, – протянул Бушуй, достав бутылку, снова глотнул, протянул Рохле. – Мировая моровая язва!

            Толпа, возбужденно переговариваясь чего-то ждала. Мужики курили, женщины лузгали семечки.

            – Еще какие у нас вопросы на повестке дня? – оглядел людей Зюзя. – Вопросов нет? Тогда продавайте, кто желает.

            Люди понемногу начали освобождаться от приватизационных чеков. В толпе заиграла гармошка, начали раздаваться частушки. Слегка захмелевший Печуркин, который на радостях со словами «Absolut нет» прикупил литровую бутыль спирта «Royal», пустил ее по рукам, а сам вернулся в машине и пытался продать свои почетные грамоты и переходящие вымпелы. Дружок Джека БыдЛо Назар Осип Эбонит, уже успевший загнать свой ваучер, приволок четверть самогона и щедро угощал доярок, явно надеясь на ответный интим. Тогда многие рассчитывали на интим с доярками – времена были суровые, а доярки все как на подбор: кровь с молоком, вымя до пупа, вроде Аньки – соски.

                – Это нам не надо, – попытались отбояриться покупатели.

            – Что значит не надо? – визгливо вопросила Кирилиха, тоже успевшая приложиться к Печуркинскому спирту. – Кому не надо? Понаехали тут, дурят народ!

            В толпе согласно загудели. В боковое стекло «жигулей» угодил кем-то брошенный кусок сухого навоза.

            – Нет такого права! – распиналась бабка. – Не положено!

            – Вломить им и все дела, – в свою очередь глотнув спирта, меланхолично предложил Бруй, – денег-то там, небось…

            – Мафия! – вновь выкрикнул Быря.

            – Ладно, давай, купим, – не выдержал усатый. – По рублю. Пойдет?

            – А, берите, – махнул рукой передовик, – мне еще дадут.

            Получив деньги, он вновь приложился к спирту, выловив свою порядком опустевшую бутыль из цепких лап Зюзи, всунул ее в руки Лобана, и весело почесал в сторону общежития.

            – Значит так, – горячилась Кирилиха, – я за сто не продам! Раньше таких ушлых делюг – спекулянтов пилой двуручной заживо напополам распускали. Или к двум деревьям согнутым за ноги привязывали, а потом отпускали, чтобы урода разорвало пополам. И валютчиков тоже правильно раньше расстреливали, паразитов! А теперь оне на коне! Мировые жабы!

            – Это «новый русские», нувориши, – зло усмехнулся папаша, – теперь они такие. Сейчас демократия, никого распиливать и разрывать нельзя – «мировое сообщество» не поймет.

            – Тудыт его в качели, это мировое сообщество! Они там уже давно негров вешають, про то все знають! А у нас негров не вешают, у нас вон Робин Гуд по лесу шастает и никто его до сих пор не вздернул на сосновый сук. Ударить бы ядреными бонбами по этому «мировому сообществу», но Меченый все просрал! А все с разоблачения «культа личности» началось.

            – Нельзя было в таких делах с плеча рубить, – поддержал Зюзя. – Такие вопросы с кондачка не решаются. Разоблачать ума большого не надо, с этим любой анонимщик справится, любой Никитка – волюнтарист, а ты попробуй создай, попробуй увлечь людей. Сталин им плохой был! Зато при нем этих ваучеров не было! И приватизации не было! Порядок был! Не забалуешь! Устроили тут лохотрон!

            – Приватизация по просьбам трудящихся, – зло усмехнулся папаша, став похожим на матерую белку – летягу или на череп «бедного Йорика», кореша принца Датского. – Гладко было на бумаге, да забыли про Берлагу. Трогательная забота, иначе не скажешь.

            – Приватизация, она, как говорил великий Ленин: «Формально правильно, а по сути – издевательство», – высказался Зюзя. – Вонючие демократы! Банду Ельцина под суд! Тут пахнет вредительством! Необходимы суровые меры против мешочников и спекулянтов! Культ им не нравился!

            – Да, но нет. Давайте без культизма, – осек его папаша. – Времена нынче смутные, мало ли как оно обернется и аукнется.

            – Молчу, молчу, – смутился Зюзя. – Я ж не так, я же этак хотел то…

            – Мы все понимаем, но лучше не нагнетать.

            – Понял, умолкаю.

            – Нагнетают тут со своим культом, – зло пробурчал Бруй.

            – Эх, не жили богато, гори сарай и хата! Эй, нехристи, – подойдя к машине, бабка похлопала палкой по капоту, – сто десять, не меньше!

            В машине вполголоса зашушукались.

            – Ладно, давайте ваучер, – под торжествующий рев толпы бабка огребла сто десять и торжествующе вскинула руку с деньгами над головой.

            – И я сто десять, и я, – повалили новые покупатели.

            Спортсмены, кривясь, платили новую цену.

            – Дед, а твой ваучер где? – обратилась Кирилиха к Быре.

            – Кто ж яго знает? Сунул куда-то…

            – А твой где? – перевела она взгляд на Бушуя.

            – Мой? Мой всегда со мной! Показать?

            – Я про ваучер, пень старый! А ты все в одну дуду.

            – А… Вукчер с собой.

            – Давай сюда!

            – Зачем?

            – Увидишь.

            Произошла передача бумажки из рук в руки и Кирилиха протолкалась сквозь очередь к машине.

            – Эй, – постучала палкой по крыше, – за сто двадцать отдам.

            – Уйди, бабка, ты уже продала свой, – ответили из машины.

            – Не имеете права! – заголосила она. – Обязаны купить! Я жаловаться буду! Горбачеву напишу, Ельцину в Кремль! Чубайсу позвоню, суки! И Алене Апиной!– заходилась она истошном крике, напоминая религиозную кликушу. Впрочем, она и внешне на нее сильно смахивала. – Христопродавцы!!! – все это сопровождалось гулкими ударами палки по крыше. – Вы мне еще за либерализацию цен ответите!

            – Как известно, вся земля начинается с Кремля, – прокомментировал Бруй.

            – Разбудите Ленина, мы имеем право! – процитировал папаша. – Если вы не отзоветесь, мы напишем в Лесото.

            – Бельмондо, – под общий хохот подхватил Бруй.

            – И Якубовичу!

            – Чубайсу напиши, – подсказал Бруй.

            БыдлО гулко захохотал.

            – Сталин – наша слава боевая. Сталин нашей юности полет. С песнями борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет, – вспомнил старую песню Зюзя.

            – У-у, шульцы! Раньше бы Лаврентий Павлович вас к ногтю живо прижал! Уже бы давали признательные показания в своем спекулятивном умысле, барыги ненасытные! При Иосифе вас бы уже к стенке поставили, без права переписки! – неистовствовала Кирилиха.

            – Шаг вправо, шаг влево считается побегом, конвой стреляет без предупреждения, – поделился Бруй.

            – И дядя Ваня скажем мы и дядя Ваня. – Пропел БыдлО, но никто не обратил на зоотехника особого внимания.

            Привыкли к его причудам. Он любил рассказывать своим пассиям, что когда-то вырастил мощный бобовый стебель и забрался по нему на Луну. Бред, но в здешней мракобесной местности еще и не такому верили. Тут законы Природы совсем по-другому действуют, претерпевая искажения из-за деятельности Института, так что может и вырастил здоровенный бобовый стебель, но про Луну, конечно, это он заливал. Опять же, скудной фантазии Джека – БыдлО вряд ли бы хватило сочинить такую историю.

            – Нужно с ними как со скупщиками масла поступить, – предложил Бруй. – Самое разумное решение будет, и по понятиям барыг надо стричь.

            – Надо их давить на месте, сразу, как клопов! Как блох на кошаках давить! –Прохрипел Коля Гоген – бывший старшина роты десантников, отдававших в составе ограниченного контингента военных советников «интернациональный долг» в Африке, сошедший с ума после экспериментального лечения – арт-терапии, которой его пытались излечить после посттравматического синдрома и ставший после демобилизации безумным художником – пост-нео-авангардистом, начавшим с картины «Черный треугольник» (скособоченной попытки скопировать «Черный квадрат» Малевича и переплюнувшим даже самого Пикассо с его кубизмом и Сальвадора Дали. – Размалевать их мозгами холсты и продать на аукционе!

            – Спокойнее, товарищ Гоген, – охладил его пыл папаша. – В таких деликатных делах нужен холодный ум и чистые, не заляпанные красками руки.

            – Игорька Талькова убили, а теперь нас обираете, холеры! – напирала Кирилиха. – Покупають, покупають, все не нажруться, пиявцы ненасытные! Тут вам не пищеблок!

            – Мала-мала, – лопотал таджик – дезертир, бывший майор, открестившийся от воинского звания, ушуист и серийный насильник шестом по кличке Бай Исинбай, – мала-мала, нам не хватит.

            – Бабка, успокойся, машину поцарапаешь! – заорал усатый.

            Повисла тишина.

            – Да обчистить их, и все дела, – вновь громко предложил Бруй, – и навалять, за то, что старушек наших обижают.

            – На спицу бы их посадить, – мечтательно сказала Попандопуло. – Там им самое место, извергам – спекулянтам.

            – Ладно, давай свой ваучер, – громко скрипя зубами, согласился усатый.

            – Деньги сначала покажи.

            – Да на!

            Бабка пересчитала деньги и протянула приватизационный чек в окно.

            – Больше не приходи, – посоветовали ей.

            Танцующей походкой, помахивая палкой, Кирилиха вернулась к лавке, вручив Бушую деньги.

            – Держи, старый пень

            – Спасибочки. Теперь не буду курить махорку, а достану я «Казбек».

            – Пятерку я себе за труды взяла.

            – А и ладно, – махнул рукой Бушуй.

            – Ты прямо как попрыгунья-стрекоза! – восхитился Быря.

            – Сам ты стрекозел старый!

            – Резва ты, Мария Ивановна, не по годам, – одобрительно сказал папаша, – еще любого Печуркина за пояс заткнешь.

            – А и заткну!

            – Не стареют душой ветераны, – поддержал Зюзя.

            – Ой, ну вы как скажете, – засмущалась Кирилиха.

            Вновь закипел торг, с новой ценой. Население радостно освобождалось от бумажек.

            – Коль, – обратилась к Лобану Кирилиха, – ломи по сто тридцать, пока у них деньги есть.

            – Сто тридцать? – Лобан сдвинул картуз на затылок и почесал голову. – Думаешь?

            – Вот те крест! – бабка истово перекрестилась. – Дадут!

            – Не, Зигзаг, гулять, так гулять, две сотни и ни рублем меньше, – папаша, тоже хлебнувший спирта, разошелся. – Покажи пособникам империализма, где раков штурмуют.

            – Верно, а иначе мы тут этих коней педальных и закопаем, – поддержал Бруй.

            – Ну… – Лобан замялся.

            – Ты же в спецназе служил, – подбодрил Зюзя, – вперед!

            Лобан шагнул к «жигулям» и протянул в окно ваучеры.

            – Двести! – рука, протянувшаяся к ваучерам, отдернулась как от гадюки.

            – Не, так не пойдет!

            – Двести!

            – Вы чего человека обманываете? – вступил папаша. – Договорились на двести, так платите двести!

            – Мы не договаривались.

            – А мы все видели, как вы договорились. Так?

            – Так, – дружно подтвердил народ.

            – Мафия! – вновь вступил Быря. – Кровопийцы!

            Покупатели вновь посовещались и приняли ваучеры Лобана по двести. Толпа девятым валом хлынула к машине, спеша сбыть бумажки. Рынок ценных бумаг закипел с утроенной силой.

            – Дуй за пузырем, Зигзаг, – распорядился папаша вернувшемуся Лобану. – Обмыть надо.

            – Точно, заодно деньги домой отнесу, пока сюда жинка не пришла, – согласился Колька. – Я портвейн возьму, да?

            – Вот за что я тебя уважаю, Зигзаг, что ты не пропойца какой-то, а человек степенный и основательный. И хлеба захвати, – подсказал папаша. – Как говорится: и хлеб отечества нам мягок и приятен. И если все равно будешь домой заходить, то возьми свой «карамультук».

            – Зачем?

            – На всякий случай, как говорится, во избежание. Вдруг эти муравьеды удумают чего, – он кивнул на «жигули».

            – Хорошо, Чэ-Пэ, – согласился Лобан и покинул торжище.

            – Ну что земляки? – вновь закурил папаша и посмотрел на Солнце, – до дождя управимся?

            – Владимирыч, думаешь, дождь будет? – спросил Зюзя, тоже глядя на небо.

            – Будет, не будет, в предстоящем действии особой роли не играет, – важно ответил папаша.

            – Пойду я, пожалуй, отоварюсь, – перекрестившись, решил Быря.

            – Удачи, старче, – подбодрил Бруй.

            – Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского, – поддержал папаша. – Иди и продавай, что ты мнешься, как мандалай потрепанный?

            Когда Быря неуверенно подошел к машине и нагнулся – под кургузым старым пиджачком стал виден топор, засунутый сзади за брючный ремень, зачем-то постучал в стекло.

            – Что тебе, почтенный? – устало спросил усатый.

            – Я того… вучер продаю…

            – Почем?

            – Как все. Двести…

            – Ладно, из уважения к твоим сединам, – вздохнул усач, – возьми. – Протянул деньги.

            Быря пересчитал, нагнувшись, достал из-за голенища порядком потертый ваучер и вручил покупателю. Отодвинув крепким плечом зоотехника Года Прищепу, он же Джек – БыдлО, в картузе с морской кокардой, кожаном фартуке на темно-синем комбинезоне и черных резиновых сапогах сорок седьмого размера, обнимавшегося с двумя молодыми воспитательницами детсада, к лавке подошел Лобан, тащивший три бутылки портвейна «777», буханку хлеба, газетный кулек с пожелтевшей солью и пук зеленого лука. На плече его висело ружье.

            Сквозь бурлящую и ликующую толпу, к лавке нерешительно протиснулся мямля, рохля и чистоплюй – главный инженер совхоза Иван Иванович Куцый, йог-полу-самоучка, любитель медитации и практик ушу школы «Чой» по статьям в журнале «Техника – Молодежи», при этом страдающий запорами и геморроем.

            – Здравствуйте, – поздоровался разом со всей «честной компанией». – Продали уже?

            – Частично, – хлебнув портвейна, степенно ответил папаша, – пролетариат уже реализовал свои права; мы – представители партии, – указал на Зюзю, – ждем, что скажет интеллигенция в твоем лице.

            – Тут как бы дров не наломать… Что скажете, Геннадий Андреевич. Продавать надо? – промямлил Иван Иванович.

            – Глас интеллигенции есть глас народа, – сказал Зюзя, тоже хлебнувший портвейна. – Иди, Иванович, и продавай. Партия с тобой! Это тебе не чакру чистить, тут хватка нужна бизнесменовая.

            – Бизнесментовая, – заржал Бруй.

            Куцый нерешительно приблизился к «жигулям» и протянул в окошко ваучер:

            – Здравствуйте, товарищи. Вот они, мои чеки. Купите?

            – Двести?

            – Двести двадцать! – громко подсказал Бруй.

            – Да, спасибо, Леня, – нервно дернул плечом Иван Иванович, – двести двадцать.

            – Совести у вас нет, – вздохнули в машине, – как не бывшие советские люди. Сколько там?

            – Три…

            – Капитализьм – моровая язва! – ехидно, словно козел таджиков Мальчик, заблеял Бушуй. – Эксплуатация человека человеком, итить!

            – Ладно, – из машины в руке усатого выбрались скомканные купюры, – грабьте нас, честных торговцев!

            – Барыги вы, барыги! – высказал свое мнение насчет честности Бруй.

            Осчастливленный деньгами, главный инженер шагнул обратно к лавке, достал из кармана поношенного пиджака складной пластмассовый стакан, разложил его, протянул Лобану:

            – Коль, налей чуток, вспрыснуть.

            Лобан послушно наполнил стакан портвейном. Куцый выпил.

            – Сейчас бы икры тыквенной хорошо бы, закусить.

            – Бери сырок, Иванович, – щедро протянул Лобан, – хлебца еще ломани, пожуй. Теперь спешить некуда.

            – Это верно, – Куцый отломил хлеб, макнул в соль, взял перо лука и начал степенно закусывать.

            – Всё? – спросили из «жигулей». – Больше нет ваучеров?

            – Ну что, Владимирович? Народ и интеллигенция сказали свое слово – проголосовали за продажу, пора и нам, ибо партия не мыслит себя вне правильных решений на благо народа. Пойдем? – взглянул на папашу Зюзя.

            – А и пошли! Подложим спекулянтам капиталистическую свинью! – легко согласился папаша, отставляя пустую бутылку и двинулся к «копейке». – Вот, четыре по двести пятьдесят, – заявил он, якобы ненароком нацеливая ствол в пропахший потом салон. – Берите, это последние.

            – И у меня два по двести пятьдесят, – поддержал Зюзя. – Берите и езжайте с миром.

            – Мироеды! – выкрикнул за их спинами Быря. – Так всю страну скоро продадут со своей перестройкой!

            – Точно, дед. Так оно все и будет, – поддержал Бруй, вставая с лавки и татуированной рукой тоже протягивая в окно ваучер. – Я с ними!

            – Социально близкий, – подтвердил папаша. – Честно отбыл весь срок.

            Скупщики, кривясь, выдали деньги. В толпе нарастало ликование. Джек – БыдлО, потерявший свой картуз, яростно растягивал меха гармони, наяривая частушки времен «сухого закона», местный столяр некто Колосовой по кличке Урфин Джюс ритмично бухал об землю дубовым дрыном.

            – Отгоните, пожалуйста, машину, мы поедем, – попросил усатый.

            – Сейчас, хотя другой бы на моем месте поступил несколько иначе… – папаша с грацией матерого гризли загрузился в машину, посмотрел на затаившегося Виталика:

            – Другой бы им по кумполу настучал, а я вот… Все зафиксировал?

            – Да.

            – Молодец! Когда наши вернутся, то всем предъявим доказательства, кто и за сколько Родину продавал, – заводя мотор, сказал он.

            – Ты же тоже продал?!

            – Мне можно. Я, Черный Плащ, как Штирлиц в тылу врага – прикинулся, – отъезжая к столовой и освобождая «жигулям» дорогу, объяснил папаша, – а они от слабости продали. Это закон эволюции: выживает сильнейший, – по-индюшиному выпятил грудь, – а сильнейше, умнейше и красивше нас нет никого!

            «Копейка» бодро рванула в сторону клуба. Со стороны общежития за ней с криками тяжело бежал Печуркин, размахивая чем-то над головой.

            – Стойте! Стойте! Подождите!

            Но машина летела, словно пущенная стрела.

            – Ату их, ату! – пьяно захохотал Бруй. – Куси жульманов!

            – Догонишь еще. Поднажми! – под общий хохот поддержал его БыдлО, внешне и манерами напоминавший дожившего до наших времен неандертальца. Одно время он, обладатель по слухам почти полуметрового члена, был конкурентом папаши в деле «наставления рогов», но потом папаша подловил его и «посшибал рога», после чего БыдлО был вынужден признать первенство директора и свое место в иерархии – кто тут «гигант мысли и отец русской демократии», а кто – «ваше место у параши». С тех пор он довольствовался лишь уже огулянными папашей или теми, кем родитель побрезговал.

            – Включи бендикс и обгонную муфту! – хохотал Бруй. – Форсируй движок!

            – Уехали! – горестно сказал Печуркин, возвращаясь к нам. – Не успел!

            – Ну ничо, погоди, – успокоил его Бруй, – на следующий год опять прилетят, ха-ха-ха.

            – Рвачи прилетели, – гулко захохотал Джек – БыдлО, явно вспомнив популярную советскую карикатуру про шабашников.

            – Я же это… им хотел… – Печуркин едва не плакал. – А они…

            – Н-да, неприятная ситуация… – покивал папаша.

            – У нас тут как в Лесото, – сказал Бруй, – кому премии, а кому рукав от пальто.

            – Начальству но виднее, – бессильно огрызнулся Печуркин, – кому грамоты, а кому польты давать.

            – Утю-тю, – дурашливо сделал ему «козу» Джек БыдлО, – нашего механизатора обидели.

            – Хорошо, что пока не опустили, – хохотнул Бруй, – но все еще впереди.

            – Что это ты там в руке держишь? – строго спросил Печуркина папаша.

            – Да вот… медаль хотел продать…

            – Эх, Печуркин, не ценишь ты наград Родины, не ценишь. Коллаборационист ты... Ничего, учтем!

            – Да я… Да я! Я же хотел как лучше! Для всех, между прочим, хотел! Поделился бы со всеми!

            – Это только слова… Прошла пора бескорыстных энтузиастов, – папаша лицемерно вздохнул, – ушли те счастливые светлые времена.

            – Я сейчас, – быстро смекнул, куда дует ветер, Печуркин, – мигом сбегаю!

            – Беги…

            – Ладно, пора домой, – отец высунулся из окошка. – Кать, Гусена, садитесь в таратайку, поехали.

            Мы сели в машину и поехали домой. Деревня пила еще два дня…И только те немногочисленные жители, кто не стал продавать чеки не принимали участие в празднике.

            – Мы еще «волги» получим, а вы будете нам завидовать, – отвечали они на подначки.

            – История нас рассудит, – сказал на это папаша.

[1] «Усовершенствованный коммунистический человек»