МАЛЫШ

МАЛЫШ

(Рождественская быль)

Меня нашли младенцем под Полицейским мостом. Я и сам толком не знаю, почему там оказался. Я лежал на льдине, возле проруби, и смотрел прямиком в небо. А еще - на трамваи, которые громыхали над моей младенческой головой, и на ломовых извозчиков, что везли ящики с вином для магазина Елисеева. Я насчитал десять телег с красным вином и восемь телег с белым, и еще три телеги с шампанским. «Хорошо живется Елисееву! - подумал я. - Каждый день шампанское. А ты лежишь на льдине, как последняя собака. А ведь мне всего пятнадцать минут от роду. Хорошенькое начало!». Ну вот почему кому-то - шампанское, а кому-то - ледяная прорубь. Я оглушительно запищал от тоски и огорчения, во все свое простуженное невинное горло. Ломовые лошади испугались, встали на дыбы и понесли во всю прыть, обгоняя друг друга. Чуть поодаль послышался звон разбитого стекла и отчаянные вопли околоточного надзирателя Свиридова.

Я немного успокоился и стал разглядывать барышень из писчебумажной мануфактуры, которые бежали то ли в кондитерскую, то ли в книжную лавку. «Смотрите! - воскликнула одна из них. - Там под мостом - тюлень!» «Сама ты тюлень!» - крикнула другая барышня. И отвесила хорошего пинка своей подружке. Ну какой тюлень может быть под Полицейским мостом в январский вечер? Да разве тюлень так пищит?» Уму непостижимо. И вся компания шаловливых девиц умчалась прочь, уловив еле заметный запах горячего шоколаду.

Я немного приутих. Речная дева вынырнула из ледяной проруби. Заметив меня, она сказала:

«Меня зовут Селедочка… Запомни это имя… Я твоя маменька!»

С этими удивительными словами речная дева нырнула в воду, весьма похожую на ртуть - и больше, кажется, никогда из неё не выныривала. Густая смертоносная жидкость лишь на несколько секунд взволновалась и сказала:

«ПЛЮМП!»

«Что это было? - подумал я. - Злая шутка? Игра воображения?» Я закрыл глаза - и немедленно позабыл и странную речную деву, и не менее странное имя Селедочка. Да разве бывают такие имена. Разве селедка может быть моей матерью?! Селедочка плавает в серебряной бочке у купца Елисеева. А в ледяной проруби нет и не может быть никакой селедки. Там только смерть и тоска. И жить мне осталось от силы минут пятнадцать, не больше.

И я, по своему обыкновению, уставился в небо. С поверхности Полицейского моста снова раздался грохот. Трамваи, словно трудолюбивые жуки, ползли в сторону Адмиралтейства. Навстречу им, гремя железными шинами, чинно и тяжело проехала очередная ломовая телега с шампанским. Дела у Елисеева, судя по всему, шли в гору.

Мимо проходил господин майор Дарлингтон, который торопился в свой мушкетёрский полк. Под его громадными квадратными сапогами хрустела и трещала булыжная мостовая. Он очень хотел потолковать о чем-то с писчебумажными девицами, которые с визгом проносились мимо него справа и слева, но еще больше ему не терпелось своими глазами посмотреть на живого тюленя. «Это где это девки тюленя видели? Пойду-ка и я погляжу. Может, отщипну кусочек». Он-то меня по-настоящему и заметил.

«В полк я еще успею, - подумал господин майор Дарлингтон. - Сяду на трамвай - и домчусь как молния! Скажу вагоновожатому, чтобы ехал без остановок. Без меня не начнут…».

Господин майор покинул проспект, перешел на набережную, с набережной - на старую дровяную баржу, пришвартованную возле проруби, а с баржи - на льдину, рискуя ежеминутно провалиться в студеную январскую воду вместе со своими квадратными сапогами. Осторожно, шаг за шагом, он подобрался к самому краю проруби и вдруг сграбастал меня сильными и ловкими руками.

«Ты не очень-то похож на тюленя! - заметил господин майор Дарлингтон, разглядывая меня так и этак. - А что это на тебе за пижамка?»

Слово «пижамка» окончательно вывело меня из равновесия. Я готов был терпеть холод и ледяной ветер, готов был переносить адский голод - но только не пошлое и гадкое слово «пижамка». Я изловчился и дернул господина майора за тараканьи усы - и чуть было не выдрал их с мясом.

«Ой! - сказал господин майор, - Да мы кусаемся!»

Хотя я и не думал кусаться.

Я ведь не болонка и не пудель.

И уж тем более не тюлень.

Вся штука в том, что я лежал под Полицейским мостом не просто так, не замотанный в какие-нибудь старые и задрипанные тряпки и лохмотья, а одетый в волшебный янтарный мундир, который тихонько светился, как лампочка карманного фонарика. Янтарный мундир был теплый, слегка грел меня - и не давал замерзнуть насмерть. Эта волшебная и чудесная одежонка, в которой я родился - а потом и неоднократно умер - да-да, неоднократно! - уж никак не могла называться «пижамкой».

Нет и не может быть прощения усатому негодяю, который обозвал мой любимый младенческий мундир «пижамкой»!

И я еще раз дернул за наглые и глупые тараканьи усы.

Господин майор весело и громко расхохотался.

«Да ты никак вызываешь меня на дуэль, молокосос?»

В те юные и несмышлёные годы я еще не знал, что такое «дуэль». А если и знал бы - все равно не смог удержать в своих нежных и неопытных руках пистолет или шпагу, чтобы продырявить господина майора за его наглое и неуместное поведение и пошлые казарменные шуточки.

«Положи меня на место, господин майор, положи там, где взял, руки отрублю!» - возмущенно заверещал я, барахтаясь в крепких объятиях господина Дарлингтона. И это были первые мои слова за всю сознательную и бессознательную жизнь.

«Ого! - промолвил господин майор - Этот малыш далеко пойдет, хотя и не тюлень! Тут все непросто. Надо бы разобраться, чей он».

НАЧНЕМ СО СТАРОЙ ДЫРЯВОЙ БАРЖИ

На дровяной барже господин майор нашел веселую, но не очень трезвую компанию бурлаков, которые застряли в городе до весны. «Здравия желаем, господин майор! - дружно сказали веселые бурлаки. - Садись с нами и выпей водки!» Господин майор от водки отказался, потому что пил совсем другие напитки.

«Ну, ребятки, признавайтесь, чей малыш?»

С этими словами господин майор положил меня прямо на грубо сколоченный стол, между пузатыми бутылками зеленого стекла и банкой слегка прокисшего и затвердевшего мраморного майонеза.

«Вот!»

Бурлаки с благоговейным ужасом глянули на меня и суетливо перекрестились.

«Что ты задумал, батюшка? Мы люди грешные и гулящие, но человеческую плоть не едим! Не едим! Не вводи нас во искушение… Мы все больше рыбку: уклейку, корюшку, щуку. Щука вкусная. А это… это… Это малыш-тюлень! Через него нам будут сплошные несчастья!»

Господин майор засопел и грозно завращал усищами:

«Какой он вам тюлень! Какие несчастья! Вот я вам! Прикажу спалить вашу дырявую баржу! Я же знаю, что вы тут притон с речными девками держите!»

Начальник бурлацкой артели, сухой и длинный как жердь, смутился и протянул к господину майору тонкие жилистые руки:

«Батюшка! Не губи ты нас! Отнеси ты его околоточному Свиридову, он тут главный, он тут недалеко, в полосатой будке. Пусть он рассудит подобру-поздорову. Может, он и есть его тятенька!»

Я задумался.

«Свиридов? Кто такой Свиридов? Почему он должен быть в полосатой будке? Отчего он должен быть моим тятенькой?»

Мой тятенька наверняка громовержец Юпитер или по меньшей мере Аполлон, голубоглазый и прекрасный, он швыряет копье величиной в трамвайный столб, но уж никак не околоточный Свиридов. Я хочу на небо, а не в полосатую будку.

Слышишь ли ты меня, господин майор? Отправь меня сразу на небо!

Отправь, кому говорю!

На небо!

На небо!

ЗАГЛЯНЕМ В ПОЛОСАТУЮ БУДКУ

Господин майор покинул дрянную дровяную дырявую баржу, погрозил ей увесистым синим кулаком, сказал ей: «А насчет девок мы еще разберемся! Насчет девок у вас разрешения нету», выбрался на обледенелую набережную, а потом - обратно на проспект, по которому уже ползли вечерние сумерки, догоняя ярко освещённые трамваи, и направился к полосатой будке, в которой с незапамятных времен обитал околоточный надзиратель Свиридов.

Околоточный надзиратель Свиридов сидел на деревянном ящике напротив лампы «летучая мышь» и торопливо уплетал жареную краковскую колбасу.  Колбаса шипела, как гремучая змея, и пузырилась, как майский дождь.

Посреди колбасной трапезы в будку заглянул господин майор Дарлингтон.

«Здравия желаем, господин майор! - добродушно сказал околоточный Свиридов и проглотил еще один порядочный кусок горячей колбасы. - Зачем пожаловал?»

Под ногами Свиридова суетились мыши, большие и маленькие. Они с нетерпением ждали колбасных крошек, которые падали сверху, словно манна небесная.

«Зачем пришел, господин майор?» - недовольно пискнули мыши, окружая со всех сторон сапоги господина майора.

Господин майор шевельнул квадратными сапогами, сбрасывая с них настойчивое и назойливое мышиное семейство.

«Скажи мне, Свиридов, любимец богов, - начал издалека господин майор, - не ты ли тятенька этого великолепного и необыкновенного малыша? Признавайся!»

И господин майор положил меня рядом с краковской колбасой. Мыши, заприметив меня, приутихли и разбежались в разные стороны.

«Свиридов, дружище, признавайся! - потребовал господин майор, вращая тараканьими усами. - Ты, душа колбасная, ты дал жизнь этому вот существу?»

«Свиридов - папа, колбаса - мама!» - пискнул я шутки ради.

Кусок краковской колбасы застрял в горле околоточного надзирателя. Глаза Свиридова покраснели и вылезли из орбит, а лицо позеленело. Свиридов схватился за горло. Господин майор не растерялся и хлопнул по спине надзирателя ладонью широкой и звонкой, как совковая лопата.

«Признавайся, Свиридов!»

Кусок колбасы, наполовину прожеванный, пулей вылетел из горла Свиридова, пересек Невский проспект и уложил на месте ломовую лошадь, которая сворачивала в Караванную улицу. Несчастная лошадь промолвила: «Прощайте, лошадушки! Прощай, Елисеев!» Упала и испустила дух.

«Не губи ты мою душу, господин майор! - взмолился околоточный надзиратель, отфыркиваясь и отплевываясь. - Это малыш не нашего племени, нездешний и необыкновенный. Его жизнь будет яркой, но нелепой. Явления грозные и необычайные увидишь ты, господин майор, на земле, на небе и на море. Я - не его тятенька, вот те крест. У меня родинка справа, а у него - слева. Что еще надобно? Нам тут вдвоём будет тесно. Сам видишь - будка маленькая, семейство у меня большое и прожорливое. Сто пятьдесят голодных ртов! (На этих словах мыши жалобно запищали). Сироты… Краковской колбасы на всех будет маловато. Ты, господин майор, отнеси его лучше в Воспитательный дом. Там ему самое и место».

В ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ДОМ!

В дальнюю дорогу околоточный надзиратель Свиридов дал мне кусок краковской колбасы, а господин майор Дарлингтон дозволил глотнуть рому из своей серебряной походной фляжки. Ром заменил мне грудное молоко, а жареная колбаса стала первой трапезой, которую я вкусил за свою не очень-то долгую и веселую жизнь.

«Храни тебя бог, околоточный Свиридов!» - подумал я - и приготовился к дальнейшим испытаниям.

Господин майор подумал еще немного - и понес меня в Воспитательный дом. В это время ужасная Ледяная комета перечеркнула небо огненной полосой - и со страшным ревом и грохотом рухнула прямо на Полицейский мост - и разнесла его вдребезги.

«Интересно, что там приключилось с дровяной баржей и веселыми бурлаками?» - подумал я.

Предсказания околоточного Свиридова начинали сбываться.

Вскоре господин майор Дарлингтон, немного покружив по подворотням и поставив на всякий случай свечку в Казанском соборе, добрался до Воспитательного дома.

Перед Воспитательным домом сидел каменный пеликан, как две капли воды похожий на большого птеродактиля. Птеродактиль-пеликан шевельнул каменными крылами и сказал, приоткрыв чудовищный клюв: «Добро пожаловать, малыш!»

От такого приветствия мне стало немного не по себе. Как бы он меня не слопал, вместе с моим янтарным мундиром! Неужели мне предстоит растворится тут среди сотен и тысяч несчастных? И мой янтарный мундир угаснет навсегда, навсегда?

Я заревел, как пароходная сирена - и в это время господин майор Дарлингтон подавил кнопку электрического звонка. На электрический зов к нам на улицу явилась и выплыла классная дама, величественная и грозная, как Афина Паллада, вот только без шлема и копья. Впрочем, она и без копья могла бы уложить господина майора на месте одним ударом кулака.

«Что тут у вас, господин майор? - строго вопросила классная дама, обратив внимание на чудесный янтарный мундир. - Ишь, какая курточка! А сколько пуговичек! А крючочков! Я люблю крючочки… А карманчики? Что там у нас в карманчиках? Кого вы принесли на этот раз, голубчик майор?»

«Я принес малыша, которого нашли сегодня под Полицейским мостом, - ответил господин майор, немного поежившись. - Я хотел отдать его околоточному Свиридову, а у него в будке очень тесно и краковской колбасы на всех не хватает».

«В прошлый раз вы принесли сюда свою треуголку, - сказала классная дама. - Вы нашли ее на Горячем поле, среди отбросов. «Возьмите эту треуголку, сказали вы, она хорошая и смирная. Вы обещали, что она себя будет хорошо вести. И что же было дальше? Что было потом, господин майор? Она сожрала у нас всю вареную капусту!»

«Теперь она у меня паинька!» - ответил господин майор, ласково поглаживая свою колоссальную треуголку, которая, словно Воронья гора, заслоняла от окружающих линию горизонта. Капусту мы теперь не едим… Все больше яичницу… Сами видите - она немного подросла…»

Классная дама проверила содержимое моих янтарных карманчиков - и выудила оттуда клочок бумаги, сложенный вчетверо. Неровными и прыгающими буквами там было написано:

«Отнестись со всевозможным почтением и вниманием!»

И больше ничего.

«Это необыкновенный малыш, - промолвила классная дама, внимательно изучив загадочную бумагу, и покачала головой. - Его жизнь будет похожа на сон… И наша жизнь с этой минуты будет напоминать кошмарное сновидение. Майор, голубчик, вы видели Ледяную комету?»

«Я ставил свечку в Казанском соборе», - ответил господин майор, хотя на самом деле заметил комету краешком глаза - и уж точно слышал и видел, как мимо нас во всем своем великолепии промчались многочисленные пожарные обозы, гремя и сверкая багряноначищенной медью.

«Дорогу, дорогу, сукины дети! - кричал ужасный брандмейстер, - Полицейский мост рухнул! Прочь с дороги! Малыш в янтарном мундире родился!»

Из боковых улиц и переулков выворачивали все новые и новые пожарные команды и дружины, над Невской башней взмывали ввысь черные и красные шары, объявляя сбор всех частей. Пожарные обозы скакали, отражаясь в витринах Английского магазина, смешиваясь то с гигантскими цветными карандашами, то с игрушечным линкором «Бородино» на смешных колёсиках, то с танцующими заводными уродцами в окнах магазина Елисеева.

Я с любопытством наблюдал за этой фантастической гонкой ахейских и троянских боевых колесниц, а сам торопливо и деловито дожевывал краковскую колбасу, подарок околоточного Свиридова, сидя в сильных и цепких объятиях майора Дарлингтона.

«Эта комета разбила вдребезги Полицейский мост, словно фарфоровую чашку, - сказала классная дама, внимательно разглядывая меня. - Куда упадет следующая? Следующая, наверно, упадет на будку околоточного Свиридова и на его мышиное семейство».

Околоточный Свиридов возомнил себя мышиным королем! Сколько раз говорила ему: «Свиридов, голубчик, не связывайся ты с мышами, они тебя до добра не доведут. Не превращай свою будку в мышиное царство! Для чего нужна мышь? Обыкновенная мышь нужна для непосильных трудов и короткой трудовой жизни. Мышь нужна, чтобы из них делать мышиный паштет. Попробуй как-нибудь! Берешь мышь…»

В этот момент еще одна комета с оглушительным визгом и воем пронеслась над Адмиралтейством, едва не задев золотой кораблик, и приземлилась где-то посреди Невского проспекта. На этот раз, как мне показалось, пострадало благородное жилище господина Энгельгардта, а вот полосатая будка околоточного Свиридова уцелела. В окрестных домах задрожали и треснули стекла. Где-то тоскливо и пронзительно завизжали девицы из писчебумажной мануфактуры. «Наверно, - подумал я, - у одной из них расплескался горячий шоколад и попал кому-то на коленки. Или осколки хрустального стекла упали в чашку. Ах, какой конфуз! Я бы, например, ни за что бы не стал бы пить такой шоколад. Осколки стекла могут покарябать стенки желудка».

«Вот что, господин майор! - сказала строгая классная дама, - уноси его подальше отсюда! Как бы не было беды! Это очень, очень непростой малыш! Он притягивает несчастья! Да и чем его кормить? Он не ест вареной капусты, а краковской колбасы у меня все равно нет! Да на него не напасешься! Всего наилучшего. Ауф видерзеен, господин майор!» Классная дама исчезла в недрах Воспитательного дома. А мы с господином майором остались с глазу на глаз с каменным птеродактилем.

«Проваливай отсюда, господин майор!» - еле слышно проговорило крылатое чудище сквозь плотно сжатые зубы. Во всяком случае, так мне послышалось. Возможно, он ничего и не говорил вовсе, и всему виной были мое младенческое воображение и бесприютный январский ветер.

«Куда же мне идти?» - спросил господин майор.

«Ступай в мушкетёрский полк, - посоветовал птеродактиль, - пусть он будет сыном полка!»

«Как это мне сразу не пришло в голову?» - подумал господин майор - и направился прямиком в С-ий мушкетёрский полк.

В МУШКЕТЁРСКИЙ ПОЛК!

Господин майор не смог сразу вспомнить и сообразить правильную и кратчайшую дорогу в мушкетёрский полк, поэтому некоторое время мы плутали и блуждали вокруг да около. Первым делом мы вышли на Аничков мост, поперек которого пролегла глубокая трещина. Господин майор уставился на трещину и начал соображать, откуда бы она тут взялась.

«Малыш, не твоя ли работа?» - поинтересовался на всякий случай господин майор - но ответа так и не дождался. Вездесущие будочники оттеснили толпу от края трещины - и стали закидывать ее досками и всевозможным деревянным хламом. Мне же сразу понравился бронзовый конь четвертый справа, тот, что ближе к Караванной улице - и на злосчастную трещину я не обращал никакого внимания.

«Я бы хотел оседлать тебя, братец, - подумал я, - укротить и оседлать - и ускакать прямиком на небо, высекая огненные искры, ускакать во влажные и теплые Александрийские луга, где живет моя любовь…»

В те юные и несмышлёные годы я уже начал мечтать о любви. Мне пригрезились Александрийские луга, затопленные сладким молочным туманом. В меру густым - и не очень высоким. «Я когда-нибудь вырасту, - подумал я, - и не когда-нибудь, а очень скоро - и обязательно, обязательно окажусь там, среди готических башен и очаровательных цветников и грядок с брюссельской капустой…»

В это время немного суеверный господин майор решил, что через трещину он прыгать не будет, что это будет смешно в его возрасте, чине и положении, что злые ямщики по всему городу разнесут и развезут на своих адских тележках смехотворную новость «Господин майор на Аничковом мосту через трещину прыгал», что он станет посмешищем не только в своем мушкетерском полку, но даже и у соседей, что само небо подсказывает ему другую путь-дорогу в Семенцы, а потому развернулся кругом, свернул на Садовую улицу возле Апраксина двора и дождался трамвая, который в нашу честь зазвенел и рассыпался умопомрачительным электрическим фейерверком.

«Об этой минуте я мечтал всю жизнь!» - во всеуслышание заявил господин майор, оказавшись в салоне. Все пассажиры поклонились господину майору и торопливо уступили ему место. Он обратился к кондуктору и сказал: «Любезный! Я плачу двойную цену! Едем в мушкетёрский полк без остановок!»

И чтоб никаких!

И, как всегда, зловеще шевельнул своими длинными тараканьими усами.

«Зачем же вам в мушкетёрский полк без остановок? - полюбопытствовал кондуктор. - Куда вы так торопитесь, господин майор?»

«Я везу малыша в янтарном мундире!» - гордо заявил господин майор Дарлингтон - и предъявил кондуктору свою находку, то есть меня.

Кондуктор и вагоновожатый хорошо знали господина майора, его причуды и повадки. А также и то, что спорить с ним было совершенно бесполезно и даже опасно. А потому трамвай рванул с места, набрал скорость и помчался по Садовой улице без остановок. «Ну, малыш, - торжественно объявил майор Дарлингтон, - скоро мы будем в нашем мушкетерском полку. Ты увидишь, как там хорошо! Ты будешь сыном полка! И ты будешь жить у нас в полковом сундуке. Он все равно пуст».

Я был слишком мал и не очень-то ясно представлял себе - хорошо это или плохо - жить в полковом сундуке. И что это значит - полковой сундук? Я не успел толком порасспросить об этом господина майора. Меня отвлекла Садовая улица, которая была полна народу. Мастеровые, булочники, жестянщики, фонарщики, курсистки, модистки, телеграфисты и телеграфистки, настройщики рояльных струн, переводчики с древневавилонского и халдейского, звездочеты и астрономы, старьевщики со своими чудовищными мешками и ящиками, заплечных дел мастера, кнутобойцы первой и второй ступени, солдаты и матросы, бурлаки и ямщики, мороженщики и пироженщики стояли пестрыми рядами вдоль тротуаров, приветствовали наш трамвай и громко кричали:

«Ура!»

И вверх летели чепчики, шляпки, шапочки, котелки, цилиндры, зонтики, тросточки, сапоги, ботинки, валенки, мопсы и пудели, брюки, юбки, чулки и носки, коты персидские и ангорские, а потом снова шляпы, чепчики и цилиндры.

«Да здравствует господин майор, который на трамвае за два гривенника едет в Семенцы! Дайте ему дорогу! Дорогу господину майору! Да здравствует его госпожа треуголка! Дорогу треуголке! Да здравствует загадочный малыш, найденный под Полицейским мостом! Дорогу чудесному малышу!»

«Наша слава бежит впереди нас, обгоняя трамвай!» - подумал я, глядя в заледеневшее окошко на всенародное торжество и свой собственный нечаянный триумф. Классная дама, отказавшая мне от моего законного места в Воспитательном доме - должно быть, кусала локти от огорчения. Что касается господина майора, то он был горд и счастлив, как будто взял в плен самого Наполеона.

«Да здравствует найденный под Полицейским мостом малютка Капитан!» - кричала еще одна толпа на углу Гороховой улицы.

«Дорогу Малютке Капитану!»

Изумлению господина майора не было предела. Его колоссальная треуголка, задевавшая и царапавшая трамвайный потолок, сдвинулась на самый затылок. Тараканьи усы, как по команде, поползли вверх, и заняли позицию «без пяти двенадцать» и «пять минут первого».

«Когда это ты успел стать Капитаном? - спросил потрясенный и озадаченный господин майор. - Отвечай, молокосос!»

«Уж было время!» - ответил я, не вдаваясь в лишние подробности.

И в это самое время трамвай вдруг резко затормозил прямо посреди Сенной площади, как будто наехал на лежащую поперек путей околевшую лошадь или пьяного забулдыгу. Треуголка господина майора едва не соскочила и не спрыгнула с его могучей головы, так что господин Дарлингтон еле успел ухватить ее за самый краешек.

НЕПРЕДВИДЕННАЯ ОСТАНОВКА

«Почему мы стоим? - возмутился господин майор. - Я заплатил два гривенника! Два гривенника серебром! А моя треуголка едет бесплатно! Я требую быстрой и безостановочной дороги в Семенцы!»

«Ехать далее никак нельзя-с, - доложил кондуктор, - сами извольте видеть!»

Вокруг нас бушевало и волновалось многомиллионное торжище. Тут было не так весело, как на Садовой улице. Толпа суровых и злобных баб и мужиков, торгующих всякой съедобной и несъедобной снедью, окружила трамвай и не давала ему проехать.

Повсюду на бескрайней и безбрежной Сенной площади громоздились горы невинно убиенных воробьев и голубей, удавленные зайцы висели вниз головой ровными рядами, словно собирались в поход на супостата, между ними стояли глубокие железные тазы с жареными канарейками - для сладкоежек и гурманов, еще более изощренный гастроном мог бы прикупить себе вяленых соловьиных языков - за полтинничек или за рублик - или, например, чижика-пыжика в собственном соку. «Купи меня, малютка Капитан!» - говорил вяленый чижик-пыжик. «Купи меня, малютка Капитан!» - говорил несчастный заяц, безуспешно пробуя пошевелить ушами. А между зайцами и воробьями блестели драгоценные россыпи разноцветных сахарных леденцов, великолепные сладкие петушки на длинной палочке и умопомрачительные монпансье, похожие на горы изумрудов и рубинов.

«Эх, мне бы горсточку таких сказочных леденцов! - подумал я. - Мне, как младенцу тридцати или сорока минут от роду, полагается хотя бы три или четыре штучки… Ну, пять штук леденцов было бы предостаточно… Господин майор, слышишь ли ты? Было бы хорошо хоть чем-нибудь перебить вкус жареной краковской колбасы, от которой у меня начиналась икота. Может, у господина майора найдется еще один лишний гривенник? Господин майор, потрать на меня лишний гривенник, купи младенцу леденцов, вон тех вот, красных и синих!»

Господин майор, не будь жадиной-говядиной, умоляю тебя. Один, всего лишь один леденечик! Я, хотя и был еще сущим младенцем, прекрасно знал, что на Сенной площади продаются самые лучшие в подлунном мире леденечные леденцы.

Я не успел спросить про лишний гривенник. Страшная кривая тетка, торговавшая жареных воробышков по два рубля десяток, едва заметив меня в окошке трамвая, вдруг поднялась на ноги во весь свой пятиаршинный рост и заверещала:

«Это Антихрист! Антихрист к нам на трамвае приехал! Маленький смертоносный тюлень! Из-за него вся Сенная не сегодня - завтра провалится в огненную пропасть!»

Я представил себе, как горы разноцветных драгоценных леденцов проваливаются вместе с мужиками и бабами, зайцами и канарейками в геенну огненную - и мне стало немного не по себе.

Может ли заяц попасть в преисподнюю?

Другая торговка, в тяжелом драном тулупе, торговавшая снегирями в сахарном сиропе, крикнула и крякнула на всю Сенную площадь: «Держи его!»

Сенная площадь бросилась штурмовать наш трамвай и разбирать рельсы, чтобы он, чего доброго, далеко не уехал.

«Тетя, не бейте меня! - крикнул я в трамвайное окошко. - Я не хочу, чтобы Сенная площадь проваливалась в тартарары! Слово Малютки Капитана! Я хочу, чтобы Сенная площадь процветала во веки веков! Чтобы жареные голуби и воробьи наполняли людские желудки! Все, о чем я мечтаю - это полковой сундук и горсточка сладких леденцов!»

В трамвайное окно шмякнулся здоровенный розовый окорок, а следом за ним, как баскетбольный мяч, прилетела и свиная голова, которая мне будто бы даже злодейски подмигнула и сказала: «Не бойся, малыш! Не бойся, Малютка Капитан! И не такое в нашей поросячьей жизни бывало!»

Высокий одноногий инвалид, продававший петушка на палочке, был всецело на моей стороне:

«Да какой же это тюлень? Да вы только гляньте! Это ангел, ангел в янтарном мундире! Поклонитесь ему в ноженьки! Принесите ему зайцев и канареек!»

«Вот я тебе канарейку-то в глотку затолкаю! Попугаев волнистых туда запихну!» - пообещала беспощадная пятиаршинная тетка. После этого несчастный инвалид приутих, сел прямо на белокаменное крыльцо гауптвахты и принялся остервенело грызть и лизать своего сусального сказочного петушка, обломав ему начисто гребешок и шикарный щегольской хвост.

Господин майор довольно быстро сообразил, что дело принимает неожиданный и не очень приятный оборот. Он сказал кондуктору, который, как ни в чем ни бывало, пересчитывал билетики в своей кондукторской сумке:

«Дружище, давай обратный ход! Крути назад чертово колесо! Три звонка - коротких и один - длинный! Поехали обратно!»

«Никак нельзя-с, - невозмутимо объяснил кондуктор, не прекращая пересчитывать билеты, - Нельзя обратно-с. Они перегрызли трамвайные провода-с…»

В это время на Сенную площадь ворвался полковой фельдшер Кукушкин. Его рыжая борода горела адским огнем, а полковая кляча, на которой он ехал и прыгал, изрыгала проклятия.

«На колени, мерзавцы!» - крикнул громовым голосом храбрый полковой фельдшер.

«На колени, мерзавцы!» - человеческим голосом завизжала полковая кляча.

Фельдшерский бешеный и дикий крик отразился от колонн Гауптвахты и исчез в бесконечных и мрачных закоулках Вяземской лавры.

«Вздумали бунтовать? Как вы стоите, безмозглые идиоты, перед господином майором?»

Вся Сенная площадь, как подкошенная, рухнула на колени перед отважным и находчивым полковым фельдшером.

«Прости нас, батюшка фельдшер! Прости нас, чудесный доктор! Мы впали в грех свободомыслия!» - замычал миллион мужских и женских голосов.

Жареные зяблики и фаршированные скворцы - и те, похоже, робко щебетали:

«Прости нас, батюшка!»

Фельдшер Кукушкин запустил руку в глубокий фельдшерский карман - и что есть силы швырнул в обалдевшую толпу горсть блестящих глазированных витаминов.

«Вот вам витамины! Держите витамины!» - велел фельдшер Кукушкин. Витамины прыгали и скакали по всей Сенной площади, словно бисер.

«Кукушкинские витамины! Кукушкинские витамины!» - благоговейно загоготала и загалдела Сенная, как будто впервые в жизни увидевшая витамины - и со всех ног бросилась подбирать прыгучие блестящие пилюли, сшибая и калеча друг друга.

Изобретательный фельдшер Кукушкин, соскочив с лошади, с необычайной ловкостью взобрался в наш осажденный трамвай.

«Господин майор! - сказал он, - я отвлек их ненадолго. Пять минут эти болваны будут собирать витамины. Действуйте. Промедление смерти подобно. Вы должны спасаться! Берите малютку Капитана, бегите прямиком к Екатерининской канаве и прыгайте вниз с Кокушкинского моста!»

У господина майора были несколько иные планы. Он не предполагал прыгать с Кокушкиного моста.

«Почему я должен прыгать с Кокушкиного моста, голубчик фельдшер? Я везу в полк малютку Капитана, он будет жить у нас в полковом сундуке. Вроде, так сказать, всеобщего талисмана».

Фельдшер Кукушкин оглядел меня со всех сторон и промолвил:

«В наш полк сейчас никак нельзя, господин майор. В полку неспокойно… С час тому назад пропал полковой сундук… Так что лучше прыгнуть с Кокушкиного моста, господин майор. Малыш Капитан поймет меня… Он человек во всех отношениях необыкновенный…»

Мне не очень-то пришелся по душе совет хитроумного фельдшера. Моя жизнь с полчаса тому назад только началась на Полицейском мосту, круто развернулась на Аничковом и через пять минут должна была таким нелепым образом завершиться на славной Кокушкиной переправе. Это было несправедливо и слишком маловато для одной отдельно взятой земной жизни. Почему мушкетеры проворонили полковой сундук? Ведь это же мой законный дом, законный дом малютки Капитана. Я хотел сказать фельдшеру все, что я думаю по поводу его оригинальных советов, но тут снова заговорил майор Дарлингтон.

«Кукушкин, голубчик, растолкуй мне, душа витаминная, каким образом я нырну в Екатерининскую канаву, если она промерзла до самого дна? Я себе все кости переломаю и шею наверняка сверну, да и малыш Капитан себе синяков и шишек насажает!»

Фельдшер Кукушкин недолго собирался с мыслями. Он поднял ввысь указательный палец, как будто указывал на какое-то небесное тело, и глубокомысленно произнес:

«Знай, господин майор, что в этот день вода в Екатерининской канаве стала горяча как кровь. И все прочие наши речки, Утка, Ждановка, Пряжка, ну и, разумеется, Нева-матушка, вскрылись ото льда. Беги, господин майор, прыгай прямо в воду, головой или ногами - и ничего не бойся!»

Господин майор обреченно вздохнул - и быстрым шагом направился к Екатерининской канаве, которая дымилась, как соляная кислота. Вода в ней, обычно смирная и спокойная, бежала на этот раз, в сторону Адмиралтейских верфей, словно неукротимый и бурный горный поток. Речные девы, вчерашние утопленницы, прачки, полоскавшие белье возле проруби, барахтались возле Кокушкиного моста и манили господина Дарлингтона: «Ну, господин майор, чего же ты ждешь? Прыгай, прыгай, чего ты боишься?»

Господин майор постоял немного, поглядел вниз с Кокушкиного моста, погрозил речным девам увесистым кулаком, выкурил трубку едкого драгунского табаку - и вдруг передумал прыгать.

«Вот что, малыш, - сказал господин Дарлингтон, - я отправляюсь на поиски большого полкового сундука. Без него моя жизнь лишена всяческого смысла. А ты… А ты плыви один, навстречу своей судьбе!»

Господин майор по гранитным мокрым ступенькам спустился к самой воде, стащил с себя чудовищную треуголку, перевернул ее вверх ногами, положил меня внутрь треуголки, словно в конверт - и дал мне в дорогу фляжку с ромом и горсть леденцов, которые нечаянно прихватил по дороге к Екатерининской канаве. И сказал на прощание:

«Эта треуголка будет твоим кораблем, малютка Капитан. Если хочешь, назови его «Дредноут Дарлингтон». Плыви. Пусть сам Нептун, владыка наших малых и больших рек, направит ее туда, куда нужно. Надеюсь, мы скоро встретимся. Такой человек как ты не может потонуть как последняя собака, в самом начале повествования».

И господин майор окунул свою треуголку в бурные воды Екатерининской канавы - и легонько подтолкнул ее. Треуголка закрутилась на одном месте, а потом понеслась с бешеной скоростью, унося меня навстречу неизвестности.