20
2633
Рубрика: рассказы

 

«Женщины начинают раздражать, когда проходит первая влюблённость. Это всегда так. Дальнейшие отношения – перманентное обманное действие, – тянешь лямку, пока не поймёшь, что гормонам больше неинтересно играть с тобой в старые игры» . Так в одном пьяном разговоре сказал мой единственный друг (друг всегда один). Ураганная жизнь друга шокировала всех: он не повторялся и всегда искал свои ходы, будто писал гениальный роман. Из всех вариантов он всегда выбирал самый невероятный. Не с целью произвести впечатление или показать свою исключительность – просто иначе ему было скучно жить. Он даже банку с сардинами открывал интересно.

Но это про жизнь, о смерти – иначе. Друг покончил с собой год назад, в Ильин день. Жаркое то лето превратило траву и листву в чай. Заварка ждала воды из чайника, чтобы пряным ароматом насытить воздух. Дождь пошёл второго августа, к обеду тело друга привезли из Москвы. Забрали сразу из гостиничного номера. Хоронили тоже в дождь. Могила раскисла, и опасно было подойти к краю. Почти никто не кинул на прощанье земли в яму.

Жене остались долги мужа и жизнь одинокой матери. Сыну – воспоминания об отце, тусклые и бесформенные, как старые кукольные мультфильмы.  

Друг любил рубить концы, никого не жалея. В итоге: никто не жалел о нём. Говорили, что он сделал это из-за какой-то столичной дамочки. Не верю. Не таким транжиром был мой друг, чтобы отдать свою большую жизнь из-за одной маленькой. Ведь это он сказал: любовь – маленькая жизнь. Думаю, в тот момент друг не смог найти другого, более своего, хода, а вдохновения ждать не стал. Никого не ждал – всегда торопился.

*

Друга Андреем звали. И сейчас иногда зовут, но тот не отзывается. Известным человеком слыл. Значит, о нём периодически говорили по радио, писали в газетах и несколько раз показывали в центральному каналу в вечернем блоке. Андрей писал. Несколько повестей,  рассказов много и роман один, который начал в студенчестве, размазал содержание его по собственной жизни, да так и не окончил.

Признаться, завидовал ему. Но знал: Господь отмерил Андрею жизни на семерых, за семерых и спросит. Не лет жизни, а просто жизни. Такие люди светятся в толпе, будто фосфорные палочки, и солнце извивается и ловко заряжает их светом своим, даже когда остальные в темноте. «Андрей» – никто никогда не смягчал его имя и не вставлял в него нелепые суффиксы, слово звучало, как вбитый одним махом гвоздь. Он сам был гвоздём. Ржавым, прямым гвоздём на сотку, которым хорошо царапать крылья дорогих машин.

Со стороны казалось, что у Андрея всего много: времени, денег, женщин, друзей, талантов, родственников и домов. Но я знал, что времени он не замечал и всюду опаздывал, хотя ничем не был занят. Его любило безумное количество девушек, многие из которых влюблялись по рассказам подруг, но он всегда говорил про одну. Андрей тоже считал, что друг один: «С приятелями улыбайся, шути, но спиной не поворачивайся и не роняй мыло в бане». Родственников он себе всегда придумывал, говорил и сам верил, что у него их по всей стране раскидано – так он оправдывал свои путешествия в чужие города. Он был зачат и вырос в коммуналке, потому с детства почти не бывал дома – задыхался, должно, там. Родителей его я никогда не видел. И ещё, казалось, он никогда не ночевал дважды в одном месте. Вот ещё о домах.

 Когда в русском небе лопнул гром литературных премий, и раскатилась по стране бешеная популярность друга, когда появились по настоящему большие деньги, Андрей затеял строительство. Это на окраине города, вид на реку. Я был там недавно, заехал по работе: стены не выросли выше подоконников, их обогнали чертополох и крапива.

 В то время, когда имя друга часто произносилось вслух в его отсутствие, когда книжные полки пестрили обложками его сборников, все думали, что у этого человека здорово и навсегда растолстел кошелёк. Бывшие знакомцы сравнивали его с попсовыми певичками, богатевшими с одной песни, и думали: к этому-то, наверно, бабло валит под напором. Андрей не удерживал деньги – таяли они и сыпались с него, как снег на порог с пуховика, исчезали также легко, как и появлялись. Не имел он денежных талантов даже на грамм, не в пример хватким попсовым певичкам. На вопрос «ты любишь деньги?» Андрей искренней Остапа Бендера мог ответить «нет». Он любил путешествия, которые стали возможными, благодаря доходам с книг. Любил сына. Любил жену. Но путешествовал всегда с другими женщинами.

О талантах он говорил: «Я бездельник. Высшего класса. Вот мой единственный, если хотите, талант». Ещё смеялся: «Я делаю, что хочется – мне дают за это деньги. Не понимаю за что, но беру. Давайте ещё денег, ребята, я много ещё чего люблю в жизни».

Приезжая в Нижний, он первым делом находил меня – я откладывал дела, и мы ехали за город. Пили, конечно. Я знал всё о нём, он обо мне – это заменяло нам церковную исповедь.

Помню, в тот год о друге часто говорили. Не зря: он много работал – писал и решил научится делать кино. В качестве сценариста Андрей начал работать с одним очень известным отечественным режиссёром. Тот снимал только за границей, чаще в латиноамериканских странах. Андрей мечтал побывать в Южной Америке, говорил: «Это как Россия, там тоже нихера не ясно, как порядок навести. Смесь языков, традиций и крови. Это, чёрт возьми, Маркес и его одиночество».

Весной он отрастил бороду и улетел на Кубу. Перед отъездом мы пили, я сказал: «Будешь ходить по улицам и магазинам, прихрамывай и многозначительно молчи – кубинцы подумают, что Хэмингуэй не застрелился, а по-прежнему покупает тёмное пиво и сигары в местном гастрономе».

«В таком случае, я не буду разочаровывать этих милых людей – застрелюсь снова», – ответил он.

Прошёл месяц – на Родину прилетели весточки о нём. «Скандалы русского писателя в барах Сантьяго-де-Куба», «Вслед за Есениным бить заморские морды» – пресса не скрывала квасного патриотизма. Я один знал, что Андрею невыносимо плохо, иначе бы он так не поступил: не был он дебоширом, мог выпить сколько было на столе и мало пьянел оттого. Но трудно разобраться в его душе, даже всё зная о нём. Андрей взял с собой на Кубу ту самую дамочку из столицы. Говорили, из-за неё и бил «заморские морды» кубинской богемы. Андрей выкинул в окно ресторана какого-то известного кубинского певца. Тот, будто был готов к этому, и, не отряхиваясь от осколков стекла, сорвался в полицейский участок. Скандал удалось замять, благодаря российскому консульству и отношению кубинцев к Советскому союзу. В июле Андрей вернулся, без бороды. Мы пили с ним тогда в последний раз.

А про гормоны Андрей наврал тогда, в пьяном разговоре. Маруся – Руся, ныне моя жена – та «столичная дамочка», с которой путешествовал единственный мой друг.  С женой мы познакомились на его похоронах. Это как взять на добрую память зажигалку друга.

 

Дата публикации: 23 ноября 2011 в 15:18